— Если ты испортишь мне юбилей своим кислым лицом, можешь вообще не приходить, — голос мужа в трубке звучал глухо, будто он говорил из бочки.
Я зажала телефон плечом, стараясь не уронить пробирки. В лаборатории сегодня было жарко, кондиционер опять сломался, а в Краснодаре в середине мая уже пекло.
— Я не собираюсь ничего портить, Вадим. Я просто спросила, кто будет сидеть рядом со мной.
— Мама посадила тебя с тётей Ирой. И не надо мне тут вздыхать.
Тётя Ира. Женщина-рентген, которая за пять минут сканировала стоимость твоей одежды, вес и количество морщин.
Я аккуратно поставила штатив на стол. Руки не дрожали. За двенадцать лет работы с реактивами я научилась контролировать руки, даже когда внутри всё колотилось от обиды.
— Хорошо, — сказала я тихо. — Я поняла.
Отбилась. Посмотрела на часы. До «торжества века» оставалось три часа.
Августа Павловна готовилась к своему шестидесятилетию как к коронации. Ресторан «Версаль», девятнадцать приглашённых — только «сливки общества», как она любила говорить. И я. Невестка-лаборантка, пятно на безупречной репутации семьи потомственных педагогов.
Я сняла белый халат, повесила его в шкафчик. В зеркале отразилась женщина с уставшими глазами и тугим пучком русых волос. «Гордая», — говорила мама. «Упрямая ослица», — говорила свекровь.
Дома меня встретила тишина. Дети были уже там, у бабушки — их забрали с утра, чтобы «приодеть и подготовить».
Меня готовить не надо было. Я для них была чем-то вроде обслуживающего персонала, который иногда допускают к барскому столу.
Я открыла шкаф. Платье висело в чехле. Тёмно-синее, строгое, закрытое. То самое, которое одобрил Вадим. «Скромно и не позорит».
На кухне на столе стояла миска с булгуром. Я приготовила его себе на обед, но так и не поела. Желудок сводило спазмом.
Знаете это чувство, когда идешь на эшафот, но нужно улыбаться и нести цветы палачу?
Я взяла подарок. Коробка была тяжелой. Я копила на этот сервиз полгода, откладывая с премий, экономя на обедах. Настоящий фарфор, ручная роспись. Августа Павловна как-то обмолвилась, что мечтает о таком.
Я надеялась. Глупо, по-детски надеялась, что, может быть, этот жест растопит лед.
Такси подъехало к подъезду. Водитель, пожилой армянин, посмотрел на меня в зеркало заднего вида.
— На праздник, красавица? Что-то глаза грустные.
— На работу, — соврала я. Это было ближе к правде.
Ресторан встретил прохладой и запахом дорогих духов. Вадим ждал меня у входа. Он нервно теребил галстук — привычка, которая осталась у него с детства.
— Опаздываешь, Нина. Мама уже нервничает.
— Ещё десять минут до начала.
— Ты должна была приехать раньше, помочь рассадить гостей! — он шипел сквозь зубы, оглядываясь, не слышит ли кто. — Где подарок?
— Вот, — я показала коробку.
— Надеюсь, не очередная дешевка? Тётя Ира подарила мультиварку за тридцать тысяч.
Я промолчала. Мой сервиз стоил сорок. Но Вадиму я этого не сказала. Он бы всё равно решил, что я вру или украла деньги из семейного бюджета.
Мы вошли в зал.
Августа Павловна сидела во главе стола на чем-то, напоминающем трон. Высокая прическа, массивные золотые серьги, платье с люрексом. Вокруг неё вились гости — те самые девятнадцать избранных.
Мой сын, семилетний Пашка, сидел с краю, уткнувшись в телефон. Дочка, пятилетняя Лиза, крутилась возле бабушки, поправляя ей шлейф платья.
— А вот и наша... труженица, — голос свекрови перекрыл шум разговора. Она не сказала «невестка», не сказала по имени. Просто «труженица» с такой интонацией, будто я мою туалеты на вокзале.
Все головы повернулись ко мне. Тётя Ира поправила очки. Золовка Марина, сидевшая по правую руку от матери, криво ухмыльнулась.
— Здравствуй, мама. С днём рождения, — я подошла, стараясь держать спину прямо.
— Опоздала, — констатировала Августа Павловна. — Как всегда. Никакого уважения к старшим. Ну, садись, раз пришла. Твое место там, у колонны.
Место у колонны. Дальше всех. Спиной к залу.
Я поставила коробку на специальный столик для подарков. Там уже громоздились пакеты с логотипами брендов, огромные букеты, конверты. Моя коробка в простой подарочной бумаге смотрелась бедно.
Ужин начался. Тосты, лесть, звон бокалов. Я ковыряла салат, чувствуя на себе взгляд Вадима. Он сидел рядом с матерью и смеялся над каждой её шуткой.
Меня не замечали. Я была пустым местом.
— А теперь давайте посмотрим подарки! — громко объявила Марина. Это была их традиция — распаковывать всё при гостях и комментировать. Публичная оценка стоимости любви к имениннице.
Августа Павловна жеманно всплеснула руками.
— Ох, ну зачем... Ну давайте.
Они начали. Мультиварка от тёти Иры вызвала восторг. Золотой браслет от Марины — слезы умиления. Конверт от Вадима (с деньгами, которые мы откладывали на отпуск) — поцелуй в лоб.
Очередь дошла до моей коробки.
Марина взяла её двумя пальцами, словно боясь испачкаться, и передала матери.
— А это от нашей Ниночки. Тяжелое что-то. Кирпичи? — пошутила свекровь. Гости услужливо рассмеялись.
Она сорвала бумагу. Открыла крышку.
Я затаила дыхание. Это был «Мадонна». Тот самый, о котором она говорила полгода назад, тыча пальцем в витрину.
Августа Павловна достала одну чашку. Тонкий фарфор, перламутр. Покрутила в руках.
В зале повисла тишина. Я ждала. Ждала хотя бы «спасибо».
— И что это? — спросила она ледяным тоном.
— Сервиз. Тот, который вам нравился... — голос предательски дрогнул.
— Нравился? Мне? — она обвела взглядом гостей, приглашая их в свидетели. — Нина, деточка. У тебя совсем плохо с памятью от твоих химикатов? Я говорила, что это пошлость. Мещанство. Пылесборник для тех, у кого нет вкуса.
Кровь прилила к лицу.
— Но вы же сами... в магазине...
— Не спорь с матерью! — рявкнул Вадим.
— Боже, какой стыд, — Августа Павловна брезгливо бросила чашку обратно в коробку. Раздался хруст. — Притащить на юбилей это старьё. Наверняка на Авито купила за копейки? Или у кого-то из подружек-алкоголичек перекупила?
— Это новый сервиз. Он стоит... — я попыталась оправдаться.
— Молчи! — свекровь встала. Её лицо пошло красными пятнами. — Ты решила меня унизить? Показать всем, что я достойна только дешевой посуды? Ты, нищебродка безродная! Я тебя в семью приняла, сына тебе отдала, а ты...
Она схватила коробку со стола.
Девятнадцать человек смотрели. Никто не отвел глаз. Всем было интересно. Шоу. Бесплатный цирк.
— Уберите это убожество с моих глаз! — визгнула она и с силой швырнула коробку в сторону.
Коробка ударилась о стену. Звук бьющегося фарфора был громким, резким, как выстрел. Осколки брызнули на пол, сверкая в свете люстр.
Мой подарок. Полгода экономии. Моя надежда.
Я сидела, не в силах пошевелиться. В ушах звенело.
— Мама, успокойся, тебе вредно волноваться, — Вадим подскочил к ней, наливая воды. На меня он даже не посмотрел. — Нина, ты что наделала? Довела мать! Уйди отсюда!
— Вон! — крикнула Марина. — Пошла вон, уродка!
Я медленно встала. Ноги были ватными. Мне хотелось провалиться сквозь землю, исчезнуть, раствориться.
И тут я увидела Пашку.
Мой сын сидел за столом, не шевелясь. Он не смотрел на бабушку. Он не смотрел на отца. Он смотрел на меня.
В его глазах не было страха. В них было что-то взрослое, жесткое, чего я раньше никогда не видела.
Он медленно достал из кармана телефон.
— Паша, убери телефон! — крикнула Августа Павловна, уже приходя в себя и поправляя прическу. — Не видишь, у нас ситуация! Твоя мать...
Паша не убрал. Он поднял руку с телефоном и направил его на огромный плазменный телевизор, висевший на стене банкетного зала. Этот телевизор использовали для показа слайд-шоу «Жизнь именинницы».
— Паша! — рявкнул Вадим.
Сын нажал одну кнопку на экране.
На большом экране мигнуло изображение. Слайд-шоу с детскими фото Августы Павловны исчезло.
Вместо него появился серый фон загрузки видео.
Я замерла. Я не знала, что он делает. Но почему-то мне стало страшно не за себя. А за них.
— Выключай немедленно! — Марина бросилась к пульту, но не могла его найти в горе подарков.
На экране появилась картинка. Четкая, цветная. Кухня свекрови. Дата в углу экрана — вчерашняя.
И звук. Громкий, отчетливый звук голоса Августы Павловны, разнесшийся по всему ресторану через мощные динамики.
На экране, увеличенном в десять раз проектором, Августа Павловна сидела на собственной кухне. В том самом халате, который она называла «домашним», но который стоил как моя зарплата.
Рядом сидела Марина. Они пили чай.
В зале ресторана стало так тихо, что было слышно, как гудит кондиционер. Девятнадцать гостей, замерших с вилками у ртов, смотрели на экран.
— ...Ой, мам, да брось ты, — голос Марины из динамиков звучал лениво и сыто. — Ну придут эти упыри, ну поздравят. Потерпишь три часа.
— Терпеть? — экранная Августа Павловна скривилась, откусывая печенье. — Ты список видела? Ирка эта, жаба очкастая. Опять будет мне кости перемывать. Я ей улыбаюсь только потому, что у неё связи в горздраве. Если бы не квота на операцию, я бы её на порог не пустила.
В зале звякнула вилка. Тётя Ира, та самая «женщина-рентген», медленно опустила руку. Её лицо, обычно бледное, начало наливаться пунцовым цветом. Она сняла очки, протёрла их салфеткой и снова надела, словно не веря своим глазам.
Вадим дёрнулся к пульту, но тот лежал где-то в горе подарочных пакетов. Марина, настоящая, в зале, метнулась к столу, опрокинув бокал с вином. Красное пятно расплылось по белой скатерти, как кровь.
— Выключи! — визжала она, шаря руками по коробкам. — Где пульт?! Пашка, гадёныш, что ты наделал?!
Паша не шелохнулся. Он сидел прямо, положив руки на колени. Его лицо было бледным, но абсолютно спокойным.
Видео продолжалось.
— А Петровы? — спрашивала экранная Марина. — Они же нищеброды, зачем позвала?
— Для массовки, — отмахнулась экранная Августа. — И потом, он обещал мне плитку в ванной переложить за полцены. Пусть пожрёт салатиков, отработает.
Я посмотрела на чету Петровых. Мужчина, крепкий хозяйственник, сжал кулаки так, что побелели костяшки. Его жена прикрыла рот ладонью.
— Мама! Сделай что-нибудь! — Вадим наконец нашёл шнур питания телевизора, но тот был спрятан в коробе на стене. Он дёргал пластик, ломая ногти.
— А сынок твой любимый? — продолжала Марина на экране. — Он же опять эту свою курицу притащит. Нину.
Августа Павловна на экране рассмеялась. Этот смех, раскатистый и злой, ударил по ушам больнее пощёчины.
— Ой, не смеши. Вадик — он же как телок. Куда поведёшь, туда и пойдёт. Я ему сказала — он сделал. Мягкий, бесхребетный. Я его таким воспитала, чтобы при мне был. А эта... Нина...
Она сделала паузу, отпивая чай.
В зале никто не дышал. Я чувствовала, как сердце бьётся где-то в горле. Вадим перестал дёргать короб. Он замер, глядя на экран. На свою мать, которая только что назвала его телком.
— Я ей, дуре, специально про сервиз этот наплела, — голос свекрови стал тише, доверительнее. — «Мадонна», говорю, мечта всей жизни. Знаю же, что она, идиотка, последние копейки выгребет, чтобы выслужиться.
— Зачем? — лениво спросила Марина.
— А чтобы ткнуть её носом! — Августа Павловна ударила ладонью по столу. — Пусть купит. А я при всех скажу, что это дешёвка. Разобью, может быть. Или просто вышвырну. Представляешь её лицо? Она полгода на него горбатилась, а я его — в мусор. Надо знать своё место. Прислуга не должна думать, что она ровня хозяевам.
— Жестоко, мам, — хмыкнула Марина. — Но смешно.
— Это воспитание, доча. Дрессировка.
Экран погас. Видео закончилось.
Прошло ровно семь минут с того момента, как Пашка нажал кнопку.
Семь минут, которые уничтожили всё.
В зале повисла та самая тишина. Страшная. Липкая. Тишина, в которой рушатся миры.
Я посмотрела на пол. Осколки моего сервиза всё ещё лежали там, у стены. «Мадонна». Перламутровый фарфор, расписанный вручную. Теперь это был просто мусор. Как и я для неё. Как и Вадим.
Первым пошевелился Вадим.
Он медленно, словно во сне, повернулся к матери. Его лицо было серым, как пепел. Рот приоткрыт, руки тряслись. Он смотрел на неё не как сын. А как человек, который впервые увидел чудовище без маски.
Августа Павловна сидела на своём троне, вцепившись в подлокотники. Её идеальная причёска казалась теперь нелепой короной на голове шута.
— Это... это монтаж, — прохрипела она. Голос сорвался. — Это нейросети! Сейчас всё подделывают! Вадим, ты же умный мальчик, ты же понимаешь! Это она! — она ткнула в меня дрожащим пальцем с массивным перстнем. — Это она подстроила! Она хочет нас поссорить!
— Мама, — тихо сказал Вадим. — Это вчерашнее видео. Ты в этом халате меня встречала вечером.
— Нет! Это ложь! — взвизгнула она. — Я не говорила! Это всё вырвано из контекста!
Тётя Ира встала. Медленно, с достоинством, которое в ней вдруг проснулось. Она взяла свою сумку. Подошла к столу с подарками. Нашла свою мультиварку.
— Ира, ты куда? — растерянно спросила Августа. — Мы же ещё торт не резали...
— «Жаба очкастая» на диете, — громко, на весь зал произнесла тётя Ира. — А связи в горздраве, Августа, тебе больше не помогут. Квоту свою будешь ждать в общей очереди. Годика три.
Она забрала мультиварку и вышла, гулко стуча каблуками.
Следом поднялся Петров. Он молча взял под руку жену. Проходя мимо Августы, он сплюнул на пол. Прямо на подол её люрексового платья.
— Плитка? — спросил он глухо. — Сама клади. За двойную цену.
Гости вставали один за другим. Никто не скандалил. Никто не кричал. Они просто уходили, забирая свои конверты и букеты. Это было страшнее крика. Это было презрение.
Через две минуты в зале остались только мы. Я, Вадим, дети, Марина и Августа Павловна. И официанты, которые жались по углам, боясь подойти.
Марина сидела, закрыв лицо руками. Она понимала: это конец. Не только юбилея. Конец всему их «высшему обществу».
Августа Павловна осталась одна посреди пустого стола. Она дышала тяжело, с хрипом.
— Ты... — она посмотрела на Пашку. Моего маленького, тихого Пашку, который всё это время сидел неподвижно. — Ты, маленький гадёныш... Ты меня опозорил! Я тебя...
Она схватила со стола тяжёлую хрустальную салатницу.
Я не успела испугаться. Я просто увидела, как её рука заносится для броска. В моего сына.
— Не смей!
Это крикнула не я.
Это крикнул Вадим.
Он перехватил руку матери в воздухе. Салатница выпала и разбилась. Оливье — то самое, ненавистное — разлетелось по паркету вперемешку с осколками хрусталя.
Вадим держал мать за запястье. Его пальцы побелели.
— Вадик? — она посмотрела на него с ужасом. — Ты что? Ты руку на мать поднял?
— Я не телок, мама, — сказал он. Голос его дрожал, но в нём звенела сталь. Или слёзы. Я не поняла. — Я не глина. И Нина — не прислуга.
Он отпустил её руку. Оттолкнул от себя, словно она была заразной.
Потом повернулся ко мне.
Я видела его лицо. Впервые за двенадцать лет брака я видела его настоящим. Без маски успешного сына, без маски главы семьи. Я видела раздавленного мальчика, который только что узнал, что его бог — фальшивка.
— Нина, — он схватился за голову, запуская пальцы в волосы. — Господи, Нина... Поехали домой.
Я посмотрела на него. Потом на Пашку, который сполз со стула и подошёл ко мне, прижимаясь к ноге. Потом на Лизу, которая плакала в углу, испугавшись криков.
— Нет, Вадим, — сказала я.
Слово упало в тишину, как камень в колодец.
— Что? — он поднял на меня красные глаза. — Нина, ну всё же закончилось. Мы уходим. Я ей всё сказал. Поехали.
— Ты не понял, — я взяла Пашу за руку. Другой рукой взяла Лизу. — Мы не едем домой. Мы едем к моей маме.
— К маме? Зачем? Нина, не начинай! Я же защитил тебя! Я же...
— Ты защитил себя, — тихо сказала я. — Ты защитил себя, когда тебе стало больно. А когда она двенадцать лет вытирала об меня ноги — ты молчал. Когда она сегодня швырнула мой подарок — ты молчал. Ты заговорил только тогда, когда она назвала тебя телком.
— Нина! — он шагнул ко мне. — Ты не можешь уйти сейчас! Мне плохо! Ты должна поддержать меня!
— Должна? — я усмехнулась. Странно, но мне было не страшно. Мне было легко. — Я ничего никому не должна. Кроме своих детей.
Я наклонилась и подняла с пола один осколок. Осколок «Мадонны». На нём сохранился кусочек росписи — пасторальная сценка, счастливые пастушки.
— Знаешь, Вадим, — я положила осколок на стол перед свекровью. — Она была права в одном. Это действительно дешёвка. Мы платили за эту видимость семьи слишком дорого. А она того не стоила.
Августа Павловна молчала. Она смотрела в одну точку, обмякшая, постаревшая за эти семь минут на десять лет.
Я развернулась и пошла к выходу. Дети шли рядом. Пашка сжимал мою ладонь так крепко, что мне было больно. Но это была хорошая боль. Живая.
— Нина! Стой! Ты не посмеешь! — кричал мне в спину Вадим. — У тебя нет денег! Ты без меня пропадёшь! Вернись!
Я не обернулась.
Мы вышли в душную краснодарскую ночь. Армянин-таксист, который привёз меня сюда, всё ещё стоял на парковке, курил.
— Что, красавица, праздник не удался? — спросил он, увидев меня с детьми.
— Наоборот, — я вдохнула полной грудью. Воздух пах выхлопными газами и цветущей акацией. — Самый лучший праздник в моей жизни.
— Куда едем?
— На вокзал? — спросил Пашка тихо.
Я посмотрела на сына. Он спас меня. Он сделал то, на что я не решалась годами. Семилетний мальчик оказался храбрее взрослого мужчины.
— Нет, сынок. К бабушке. А утром... утром решим.
В кармане пиликнул телефон. СМС от банка. Пришла зарплата. Тридцать две тысячи рублей. Мои. Не общие. Не «на отпуск». Не «на подарок маме».
Мои.
Я села в машину. Лиза уснула у меня на коленях мгновенно. Пашка смотрел в окно на мелькающие огни города.
— Мам, — спросил он шёпотом. — А папа придёт?
Я погладила его по голове.
— Не знаю, Паш. Но мы справимся.
Я знала, что это не конец. Вадим не отпустит просто так. Свекровь не простит позора. Завтра начнётся ад. Звонки, угрозы, манипуляции детьми.
Но это будет завтра.
А сегодня я ехала в стареньком такси, прижимая к себе детей, и впервые за много лет не чувствовала себя мебелью. Я была живой.
Мама открыла дверь в халате и бигуди. В её глазах, обычно строгих, плескался испуг. Время было почти полночь.
— Нина? Что случилось? Почему дети не спят?
Мы стояли на пороге её "хрущёвки". Я — в вечернем платье, с размазанной тушью, и двое сонных детей, прижимающих к себе игрушки. Картина «Возвращение блудной дочери», холст, масло, безнадёга.
— Мы ушли, мам. Насовсем.
Мама охнула и прижала руку к груди.
— Господи, опять поругались? Нина, ну сколько можно? У Вадима характер сложный, но он же мужик! Где ты сейчас другого найдёшь с двумя прицепами?
— Мам, не начинай, — я прошла на кухню, налила воды из крана. Руки всё ещё дрожали. — Он не мужик. Он... функция. Приложение к своей маме.
Я рассказала всё. Про сервиз. Про «нищебродку». Про видео, которое снял Пашка.
Мама слушала молча, только качала головой.
— Ох, Пашка, Пашка... — вздохнула она, глядя на внука, который уже спал на диване в одежде. — Натворил делов. Теперь Августа тебя со свету сживёт. Она же в этом городе каждая собака её знает. Уволят тебя, Нинка. Как пить дать уволят.
— Пусть увольняют. Найду другую. Полы мыть пойду.
— Полы... — мама скривилась. — Ты с высшим химическим! Гордая ты, Нина. Вся в отца. Тот тоже дверью хлопал, а потом спился. Смотри, дочка. Квартира-то у вас чья?
Я замерла со стаканом в руке.
Квартира. Наша "трёшка" в центре. Мы платили ипотеку восемь лет. Я вкладывала туда каждый рубль, все декретные, все премии.
— Общая, — неуверенно сказала я. — В браке же брали.
Мама посмотрела на меня с жалостью. Такой, от которой хочется выть.
— Ох, дура ты, Нинка... Документы-то ты видела?
Утро началось не с кофе. Оно началось со звонка в дверь. Настойчивого, длинного, как сирена.
Я открыла. На пороге стоял Вадим.
Он выглядел так, будто ночевал в мусорном баке. Мятая рубашка, красные глаза, запах перегара. В руках он держал букет вялых роз, купленных, видимо, в ларьке у вокзала.
— Нина, — он шагнул через порог, не разуваясь. — Собирайся. Поехали.
— Куда? — я скрестила руки на груди.
— Домой. Мама в больнице. Сердечный приступ. Ты её довела! — он повысил голос, но тут же осёкся, увидев выглянувшую из кухни мою маму. — Здравствуйте, Тамара Петровна. Скажите ей! Она семью рушит!
— Вадик, ты бы проспался, — буркнула мама, но отошла в сторону, давая нам «поговорить».
Вадим рухнул на пуфик в прихожей и закрыл лицо руками.
— Нин, ну хватит спектаклей. Мы победили, слышишь? Ты её сделала! Я её на место поставил! Ты видела, как я её руку перехватил? Я — герой!
Он поднял голову. В его глазах было пьяное торжество. Он реально считал, что вчерашний вечер — это наша общая победа.
— Ты не герой, Вадим. Ты трус, который испугался скандала.
— Я?! — он вскочил. Розы полетели на пол. — Я тебя защитил! Я против матери пошёл! Да она меня наследства лишит! А я выбрал тебя!
— Ты выбрал меня, когда тебя припёрли к стенке, — тихо сказала я. — А где ты был, когда она называла меня прислугой все эти годы? Где ты был, когда она выбросила мой подарок? Ты молчал. Ты всегда молчал.
— Ну характер у неё такой! Старая она! — заорал он. — Что мне, убить её надо было? Нин, не дури. У нас ипотека. Детям школа нужна, кружки. Ты на свою зарплату лаборантки их не потянешь. Вернись, извинись перед ней — формально, просто чтоб успокоилась. И заживём.
— Извиниться? — я не поверила ушам. — Я должна извиниться за то, что она меня унизила?
— Ну она же пожилой человек! Она перенервничала! А Пашка... С ним я отдельно поговорю. Ремня ему всыплю, чтобы не повадно было шпионить за бабушкой.
В этот момент из комнаты вышел Паша. Он стоял в пижаме, сжимая плюшевого медведя, и смотрел на отца.
— Не надо ремня, пап, — сказал он спокойно. Слишком спокойно для ребёнка. — Я не шпионил. Я просто телефон забыл на кухне. На записи.
— Забыл он... — Вадим зло прищурился. — Ты, щенок, семью развалил! Из-за тебя мать в реанимации!
— Не ври, — сказал Паша. — Бабушка дома. Она только что сторис выложила. Плачет и говорит, что мы её предали.
Вадим покраснел. Он знал. Он врал мне про больницу, чтобы надавить на жалость.
— Пошёл вон, — сказала я.
— Что? — Вадим опешил.
— Уходи. Я подаю на развод.
— На развод? — он горько усмехнулся. Лицо его изменилось. Из жалобного оно стало злым и чужим. Точно таким, как у его матери. — Ну давай. Подавай. Только учти, Нина. Квартира — не наша.
Земля качнулась.
— Что значит — не наша? Мы платим ипотеку...
— Плачу я. Со своей карты. А первоначальный взнос дала мама. И оформили мы её... — он сделал паузу, наслаждаясь моментом, — ...на маму. Дарственная на деньги была целевая. Юридически это её квартира. А мы там просто прописаны.
Я прислонилась к стене. Восемь лет. Восемь лет я считала эти стены своими. Клеила обои, выбирала шторы, экономила на еде, чтобы закрыть платёж досрочно.
— Ты... ты знал?
— Конечно знал. Мама так решила, чтобы ты, если что, не оттяпала половину. И видишь, права была мама! — он торжествующе поднял палец. — Так что, Нина, у тебя есть выбор. Или ты сейчас собираешь манатки, едешь к ней, ползаешь в ногах и молишь о прощении... Или остаёшься здесь. В «хрущёвке» с мамой-пенсионеркой. Нищая, гордая и никому не нужная разведёнка с прицепом.
Он ждал. Он был уверен, что этот козырь убьёт меня.
Я посмотрела на него. Внимательно, как на пробирку с неизвестным веществом. И поняла, что больше ничего не чувствую. Ни любви, ни ненависти. Только брезгливость.
— Я выбираю «хрущёвку», — сказала я. — Забирай свои розы, Вадим. И маме передай: пусть подавится этой квартирой. Только замки смените. А то вдруг я приду за своими шторами.
Вадим стоял с открытым ртом. Он не ожидал. Его сценарий сломался.
— Ты... ты пожалеешь! Ты приползёшь! Я алиментов тебе копейки платить буду! Я справку сделаю, что у меня минималка! Ты с голоду сдохнешь!
— Уходи! — крикнула моя мама, выбегая из кухни с полотенцем в руках. — Ирод! Вон отсюда!
Вадим выскочил за дверь, напоследок пнув детский самокат, стоявший в коридоре.
Я сползла по стене на пол.
— Мам, — прошептала я. — Он прав. Квартиры нет. Денег нет.
Мама села рядом, обняла меня своими шершавыми, пахнущими тестом руками.
— Квартиры нет, дочка. Зато ты есть. И дети есть. А деньги... Заработаем. Я ещё на полставки в гардероб выйду. Проживём. Главное, что ты от этой гадюки ушла. Я ж видела, как ты сохнешь. Глаза как у побитой собаки были. А сейчас — живые.
Следующие полгода были адом. Не буду врать. Никакого кино, где героиня уходит в закат и сразу становится бизнес-леди.
Вадим сдержал слово. Он уволился с официальной работы и устроился к другу "в серую". Алименты приходили — три тысячи рублей в месяц. На двоих детей.
Свекровь не умерла и не заболела. Она развернула войну. Писала жалобы в опеку, что я содержу детей в ужасных условиях. К нам приходили инспекторы, проверяли холодильник, считали спальные места. Мама пила корвалол литрами.
Я работала на двух работах. Днём — в лаборатории, вечером — мыла пробирки и полы в частной клинике. Руки потрескались от хлорки, спина отваливалась.
Дети... Дети повзрослели сразу. Пашка перестал просить новые игрушки. Лиза научилась сама заплетать косички.
Однажды вечером, через четыре месяца после развода, я сидела на кухне и считала мелочь до зарплаты. Не хватало на зимние ботинки Паше.
Позвонил Вадим.
— Ну что, наелась свободы? — голос был пьяный. — Мама говорит, Пашка в рваных кроссовках ходит. Позорница. Возвращайся. Мама готова простить. Только на колени встанешь при ней.
Я посмотрела на свою руку. Без кольца. Кожа сухая, ногти без маникюра. Но рука не дрожала.
— Вадим, — сказала я. — У Паши будут новые ботинки завтра. А у тебя никогда не будет уважения сына. Он видео твоё с юбилея не удалил. Он его пересматривает, когда забывает, почему мы здесь.
Я положила трубку. И заблокировала номер.
Прошел год.
Я не стала миллионером. Я не встретила принца на белом мерседесе.
Мы всё ещё живём с мамой, но копим на первый взнос на ипотеку — крошечную студию, зато свою. Я получила повышение — теперь я старший лаборант. Зарплата на пять тысяч больше. Смешно? Может быть. Но эти пять тысяч — мои.
Августа Павловна живёт одна в своей "элитной" квартире. Тётя Ира и остальные гости того юбилея с ней не общаются. В маленьких городах сплетни живут долго, а видео, которое Пашка (случайно или нет) залил в классный чат, разлетелось по всему Краснодару.
Вадим живёт с мамой. Я видела его недавно в магазине. Он постарел, обрюзг. Толкал тележку, а Августа Павловна шла рядом и пилила его за то, что он взял не ту колбасу.
Он увидел меня. Я стояла у кассы, покупала торт — у Лизы был день рождения. Я улыбнулась ему. Просто вежливо кивнула.
Он отвёл глаза.
В его тележке лежала дешёвая водка и палка колбасы по акции. В моей корзине был торт и детское шампанское.
Вечером мы пили чай. Мама, я и дети. Пашка рассказывал, как победил в олимпиаде по математике. Лиза измазалась кремом.
Было тесно. Было небогато.
Но было тихо.
И в этой тишине я наконец-то услышала саму себя.
Знаете, какая цена у свободы? Высокая. Иногда неподъёмная. Ты платишь комфортом, стабильностью, одобрением общества. Ты платишь страхом за завтрашний день.
Но когда я ложусь спать, я не вздрагиваю от звука поворота ключа в замке. Я не думаю, в каком настроении «хозяин». Я просто сплю.
И это стоит всех сервизов мира.
Жду ваши мысли в комментариях! Не забывайте ставить лайки и подписываться — это лучшая мотивация для меня!
