Валентина Петровна всегда умела выбирать самый дешевый минтай. Тот, что с толстым слоем льда, чтобы после разморозки остался лишь сиротливый хвостик. Она смотрела на розовые тушки семги в супермаркете как на музейные экспонаты — красиво, благородно, но «не про нашу честь». Сэкономленные триста рублей отправлялись в пузатую жестяную банку из-под печенья, спрятанную за сервизом с отбитыми краями.
В свои шестьдесят два года Валентина Петровна напоминала выцветший гербарий. Серое пальто, купленное еще в девяностых, берет, потерявший форму, и те самые колготки. Она искусно латала их под коленями, приговаривая: «Под юбкой всё равно не видно, зато Игорю на зимнюю резину хватит».
Дети были смыслом её существования, её личным иконостасом.
- Сын Игорь — статный, шумный, вечно «в бизнесе», который почему-то требовал постоянных вливаний из материнской заначки.
- Дочь Алина — красавица с холодным взглядом, чьи посты в соцсетях о «роскошной жизни» оплачивались мамиными отказами от лекарств и нормальной обуви.
Валентина Петровна гордилась: она не просто вырастила их одна, она «вывела их в люди». Купила сыну подержанную, но крепкую иномарку. Дала Алине три миллиона на первый взнос за квартиру в престижном районе. Сама же жила в старом родительском доме на окраине города, где крыльцо давно просило ремонта, а в углах гулял сквозняк.
— Мам, ну чего ты как нищенка? — морщила нос Алина, заезжая раз в месяц за «гостинцами» (домашними соленьями и конвертом с пенсией). — Купи себе хоть крем нормальный, кожа же как пергамент.
— Да зачем мне, доченька? Мне много ли надо? — улыбалась Валентина Петровна, пряча узловатые, натруженные руки в карманы. — Главное, чтобы у вас всё было. Тебе вон сапожки новые нужны, я видела, мода сейчас такая... на тракторной подошве.
Беда пришла в дождливый ноябрьский вторник. Сначала просто закололо в боку, потом потемнело в глазах прямо на кассе в магазине. Диагноз прозвучал как приговор, не подлежащий обжалованию: нужна срочная операция, сложная, высокотехнологичная. В квотах отказали — очередь на полтора года вперед, а у Валентины Петровны было от силы месяца три. Цена вопроса — два миллиона рублей.
Она не испугалась. В её голове сразу сработал калькулятор: «У Игоря машина стоит полтора, у Алины накопления на отпуск в Дубае... Помогут. Я же для них... я же всегда...»
Собрание «семейного совета» состоялось прямо в больничной палате, где пахло хлоркой и безнадежностью. Валентина Петровна сидела на кровати, бледная, в своем старом халате, и с надеждой смотрела на детей.
Игорь первым отвел глаза. Он долго рассматривал свои дорогие часы, купленные, кстати, на «подарок от мамы» в честь закрытия его очередного долга.
— Мам, ты пойми... сейчас рынок стоит. Я машину не продам за те деньги, что она стоит. Да и как я без колес? У меня сделка на носу, объект в пригороде. Я просто разорюсь.
— Но Игорек, врачи сказали — либо сейчас, либо... — голос матери дрогнул.
Алина вздохнула, поправляя безупречный маникюр.
— Мам, ну ты же взрослая женщина. Какие два миллиона? У меня ипотека, фитнес-клуб оплачен на год вперед, я не могу просто так взять и выдернуть деньги. К тому же, у тебя дом есть.
— Дом? — переспросила Валентина Петровна. — Но это же родовое гнездо... ваш дед его строил. Вы же там каждое лето...
— Вот именно, — перебила дочь. — Он старый, земля там дорогая. Продай его, хватит и на операцию, и на однушку в хрущевке останется. Тебе же хоромы ни к чему одной, убираться тяжело. А нам с Игорем сейчас и так непросто, кризис в стране, понимаешь?
В палате повисла тишина. Такая густая, что её, казалось, можно было резать ножом. Валентина Петровна смотрела на своих детей и видела в них... чужих людей. Красивых, ухоженных, сытых — созданных из её плоти, крови и каждой недоеденной ею порции масла.
— Продавай дом, мам. Других вариантов нет, — отрезал Игорь, поднимаясь с пластикового стула. — Ладно, нам пора. Завтра Алина завезет кефир. Ну, не грусти, всё решится!
Они ушли. Цокот каблуков Алины и тяжелые шаги Игоря стихли в коридоре. Валентина Петровна осталась одна. Она посмотрела на свои руки — те самые, что когда-то баюкали их, когда-то стирали их пеленки в ледяной воде, когда-то дрожащими пальцами отсчитывали последние рубли на их капризы.
Из глаз не потекли слезы. Внутри просто что-то окончательно оборвалось, с сухим, беззвучным треском.
В этот момент дверь скрипнула. Вошла Леночка — молоденькая медсестра в накрахмаленном халате. В руках она несла небольшую баночку.
— Валентина Петровна, вы чего в темноте сидите? — мягко спросила она. — Я вам тут бульона домашнего принесла. Свежий, из домашней курицы, бабушка из деревни передала. Вам силы нужны.
Лена присела на край кровати и, увидев застывшее лицо женщины, не стала задавать лишних вопросов. Она просто взяла Валентину Петровну за руку. Её ладонь была теплой и живой.
— Поешьте, пожалуйста. Давайте я вас покормлю, если руки дрожат.
Валентина Петровна посмотрела на девушку, которую видела всего неделю, и вдруг поняла: этот бульон — это больше, чем еда. Это было единственное бескорыстное действие, которое она видела по отношению к себе за последние двадцать лет.
— Леночка... — прошептала она. — А принеси-ка мне, деточка, бумагу и ручку. И завтра, если сможешь, позови сюда нотариуса. Соседа моего, он в соседнем корпусе лежит, я знаю.
— Вам плохо? — испугалась Лена.
— Нет, — твердо ответила Валентина Петровна, и в её глазах впервые за долгое время блеснул холодный, расчетливый огонь. — Мне наконец-то очень, очень хорошо.
Нотариус Павлов, давний сосед по даче, вошел в палату, припадая на левую ногу. Его портфель из потертой кожи выглядел в стерильной белизне больницы инородным телом, как и само решение, которое созрело в голове Валентины Петровны.
— Валя, ты уверена? — Павлов поправил очки, вглядываясь в изможденное лицо женщины. — Дети же... Игорь, Алина... Они ведь не поймут. Это же война, Валя. Настоящая, на истребление.
Валентина Петровна сидела, прислонившись к спинке кровати. На её плечах лежал пуховый платок, но согреть он её не мог — холод шел изнутри.
— Они уже всё поняли, Степаныч. Когда предложили мне дом продать, чтобы я в хрущевку на доживание ушла. Знаешь, я ведь всю жизнь была для них не матерью, а банкоматом, который не требует пин-кода. А теперь лимит исчерпан. Пиши.
Процесс занял меньше часа. Леночка, та самая медсестра, заглядывала в палату дважды: приносила то воды, то поправляла подушку. Она и понятия не имела, что в эти минуты её жизнь менялась так же круто, как траектория кометы. Валентина Петровна наблюдала за ней — за тем, как та бережно поправляет одеяло соседке по палате, как улыбается устало, но искренне. В этой девочке было то, что Валентина Петровна пыталась взрастить в своих детях, но вместо чего выпестовала лишь бездонный эгоизм.
— Всё, — Павлов убрал документы в портфель. — Завещание составлено. На всё имущество: дом, участок и... те счета, о которых ты говорила.
— Спасибо, Степаныч. Только прошу, пока не выписывай меня, не говори им. Я хочу увидеть их лица, когда они придут «проверять обстановку».
Ожидание длилось недолго. На следующий день, ближе к вечеру, в палату буквально влетела Алина. За ней, тяжело отдуваясь и благоухая дорогим парфюмом, шел Игорь. Они выглядели возбужденными, но не от тревоги за здоровье матери.
— Мам! — Алина даже не присела. — Мы тут подумали... В общем, я нашла риелтора. Юля, моя подруга, она спец по загородке. Сказала, если сейчас выставить твой дом, можно закрыть сделку за месяц. Ты только подпиши доверенность, а мы сами всё оформим. Тебе и волноваться не надо, мы тебя в частную клинику переведем, там уход, телевизор в палате...
Валентина Петровна молча смотрела на дочь. Телевизор в палате. Вершина дочерней заботы.
— А жить я где буду, Алина? После операции? — тихо спросила мать.
Игорь вклинился в разговор, вытирая пот со лба:
— Мам, ну мы же говорили — снимем тебе отличную однушку. Или к нам переедешь... на время. Ну, в гостевую комнату. Правда, у нас там сейчас ремонт, пыль... Но мы что-нибудь придумаем! Главное — операцию оплатить. Мы же о тебе заботимся!
— Обо мне? — Валентина Петровна слабо усмехнулась. — А почему бы тебе, Игорек, не продать твой внедорожник? Ты же говорил, он полтора миллиона стоит. Остальные пятьсот я бы у соседей заняла.
Игорь побагровел.
— Мам, ну опять ты за своё! Я бизнесмен, статус решает всё. Если я приеду на встречу на метро, со мной никто договор не подпишет. Это инвестиция в будущее! Твоих внуков, между прочим!
— Понятно, — кивнула мать. — Инвестиция. Алина, а твои сбережения на отпуск? Ты ведь хотела в Дубай?
Дочь демонстративно закатила глаза:
— Мам, это не сбережения, это мои нервы! Я пахала весь год! Если я не отдохну, я просто в депрессию впаду. И вообще, почему ты считаешь наши деньги? Мы тебе предлагаем реальный выход — дом. Он стоит балластом, ты в нём только мерзнешь и налоги платишь.
В этот момент в палату зашла Лена. Она несла поднос с лекарствами.
— Извините, время процедур, — мягко сказала она.
Алина окинула девушку презрительным взглядом:
— Девушка, подождите в коридоре, у нас семейный разговор.
Лена смутилась и уже собиралась выйти, но голос Валентины Петровны прозвучал неожиданно твердо:
— Останься, Леночка. Ты теперь тоже... семья. В каком-то смысле.
Дети переглянулись. Игорь издал нервный смешок:
— Мам, ты что, таблеток перепила? Какая семья? Это просто персонал. Давай к делу, вот бумаги на доверенность, подпиши здесь и здесь.
Валентина Петровна взяла ручку, но вместо того, чтобы поставить подпись, медленно разорвала листы пополам. Раз. Еще раз. Мелкие белые клочки посыпались на больничное одеяло, как первый снег.
— Никакой продажи не будет, — сказала она, глядя прямо в глаза сыну. — И никакой однушки. Я нашла деньги на операцию.
— Где? — хором спросили дети.
— Я взяла кредит под залог дома. Сама. Павлов помог всё оформить. Так что мой дом остается моим. А ваши планы на наследство... скажем так, претерпели изменения.
Алина всплеснула руками:
— Кредит? В твоем возрасте? Ты с ума сошла! Чем ты его отдавать будешь? Пенсией своей копеечной? Ты понимаешь, что если ты... ну, если что-то пойдет не так, банк заберет дом за бесценок! Мы вообще ничего не получим!
— Вот именно об этом вы и печетесь, — горько произнесла Валентина Петровна. — О том, что «вы ничего не получите». Не о том, выживу ли я, а о том, сколько квадратных метров уплывет у вас из-под носа.
Игорь шагнул к кровати, его лицо исказилось от ярости, которую он больше не считал нужным скрывать:
— Послушай, мать. Мы на тебя всю жизнь положили. Я к тебе ездил, продукты возил...
— Ты возил то, что я оплачивала из своей заначки, Игорь, — перебила она. — И за бензин я тебе всегда давала «сверху».
— Короче так, — Алина схватила сумку. — Раз ты такая умная и самостоятельная, то и справляйся сама. И операцию делай, и долги плати. А когда к тебе коллекторы придут — нам не звони. Мы умываем руки. Раз ты ценишь дом больше, чем благополучие собственных детей — живи в нём хоть до ста лет. Одна.
Они вышли, громко хлопнув дверью. В палате снова стало тихо, только Лена стояла у окна, не зная, куда деть глаза.
— Простите, Валентина Петровна... Я, наверное, не должна была это слышать.
— Глупости, Леночка. Ты услышала правду. А правда редко бывает красивой.
Валентина Петровна закрыла глаза. Она солгала им про кредит. Никакого кредита не было. Деньги на операцию она всё-таки нашла — те самые «гробовые» и скрытые накопления, которые она по крохам собирала десятилетиями, отказывая себе в куске мяса. Она берегла их для детей, на их «черный день». Но черный день наступил у неё, и она решила потратить их на себя. Впервые в жизни.
— Лена, — позвала она, не открывая глаз. — Ты ведь завтра выходная?
— Да, а что?
— Съезди ко мне домой. Ключи в тумбочке. Там в шкафу, в старой шкатулке, лежат документы. И... принеси мне мою шаль. Настоящую, шерстяную. Хватит мне мерзнуть в этом тряпье.
Валентина Петровна еще не знала, что через два дня дети узнают о завещании. Павлов, старый интриган, специально «случайно» проболтается жене, а та — всему району. Настоящая буря была еще впереди.
Операция длилась четыре часа. Четыре часа, в течение которых Валентина Петровна балансировала на тонкой грани между мирами. В коридоре не было ни Игоря, ни Алины. Единственным человеком, который дождался выхода хирурга, была Лена. Она сидела на жестком банкетке, сжимая в руках ту самую шерстяную шаль, которую привезла из дома Валентины Петровны.
Когда наркоз начал отпускать, Валентина Петровна почувствовала не боль, а странную легкость. Словно вместе с больной опухолью из неё вырезали огромный, неподъемный ком вины, который она тащила на себе десятилетиями. Вины за то, что недодала, недолюбила, не обеспечила «достойный уровень» своим взрослым, сильным, но таким эмоционально немощным детям.
На третий день после операции в палате случился стихийный мист. Игорь и Алина ворвались без стука, игнорируя протесты дежурной медсестры. Их лица были красными, а дыхание сбивчивым — новость о завещании, пущенная Павловым, долетела до них и сдетонировала, как фугас.
— Ты с ума сошла?! — Алина даже не спросила о самочувствии матери, она сразу перешла к делу, тряся перед лицом Валентины Петровны каким-то листком бумаги. — Мама, нам сказали, что ты переписала дом на эту... на сиделку! На постороннюю девку!
Игорь стоял позади, скрестив руки на груди. Его голос вибрировал от плохо скрываемой ярости:
— Мы думали, ты просто обиделась, мать. Ну, бывает, семейные терки. Но это? Это уже клиника. Ты понимаешь, что мы оспорим это в два счета? Любая экспертиза признает, что ты была не в себе после наркоза.
Валентина Петровна медленно повернула голову. На её бледных губах играла странная, почти блаженная улыбка.
— Игорь, я составила завещание до операции. В трезвом уме и твердой памяти. Степаныч подтвердит. И видеофиксация у нотариуса была.
— За что? — Алина сорвалась на визг. — За что ты так с нами? Мы твои дети! Твоя кровь! Я рассчитывала на эти деньги, я хотела расширяться, я...
— А я хотела жить, — тихо, но отчетливо прервала её мать. — Я хотела, чтобы, когда мне станет страшно и больно, рядом был кто-то, кто просто подержит меня за руку. Не за доверенность на дом, не за конверт с пенсией. А просто потому, что я — человек.
— Эта твоя Лена — обычная охотница за наследством! — выплюнул Игорь. — Она тебе бульончик носила, чтобы хату в пригороде отжать! Ты старая дура, если этого не видишь!
В дверях появилась Лена. Она была бледнее обычного, её руки дрожали, но она не отвела взгляд.
— Уходите, пожалуйста. Больной нужен покой.
— Ты! — Алина шагнула к ней, замахнувшись сумочкой. — Ты еще за всё ответишь! Мошенница!
— Хватит, — Валентина Петровна приподнялась на локтях. — Лена не знала о завещании до сегодняшнего утра. И знаете, что она сделала, когда узнала? Она пришла ко мне и просила всё отменить. Плакала, говорила, что ей ничего не нужно, что ей просто жалко меня было. А вы... вы стоите здесь и делите шкуру еще живой матери.
Игорь внезапно сменил тактику. Он сел на край кровати, попытавшись придать лицу выражение скорби:
— Мам, ну прости. Мы погорячились. Навалилось всё: работа, долги... Мы же любим тебя. Давай всё перепишем назад, и я завтра же найму тебе лучшую сиделку, отвезу в санаторий в Кисловодск. Обещаю.
Валентина Петровна посмотрела на сына. Она видела каждую его мысль, каждую фальшивую ноту в его голосе.
— Поздно, Игорек. Срок годности твоих обещаний истек в тот момент, когда ты предложил мне хрущевку вместо дома, где ты сделал первые шаги. Можете судиться, можете ненавидеть меня. Но дом достанется тому, кто согрел меня в самый лютый мороз.
Дети ушли, проклиная всё на свете. Алина напоследок крикнула, что «ноги её больше здесь не будет». Валентина Петровна знала: так и будет. Пока у неё нечего взять, она им не интересна. И, как ни странно, эта мысль принесла ей долгожданное освобождение.
Прошло полгода.
Майское солнце заливало веранду старого дома. Крыльцо было починено — Ленин муж, простой и работящий парень, подновил ступеньки и покрасил ставни в небесно-голубой цвет. На столе дымился чай в красивых фарфоровых чашках — тех самых, из сервиза, который Валентина Петровна раньше берегла «для особых случаев». Оказалось, что особый случай — это просто каждое утро, когда ты просыпаешься и у тебя ничего не болит.
Валентина Петровна сидела в кресле-качалке, укрыв ноги новой, пушистой шалью. На её коленях спал рыжий кот, а из сада доносился смех — Лена поливала клумбы с гортензиями.
Она не стала «отписывать» всё сразу. Она оформила дарственную с пожизненным проживанием. Лена и её семья переехали к ней, чтобы помогать по хозяйству. Оказалось, что для счастья Валентине Петровне нужно было совсем немного: не экономить на фруктах, носить целые колготки и знать, что вечером на кухне кто-то искренне спросит: «Как вы себя чувствуете, мама Валя?»
Дети? Игорь пытался подать в суд, но адвокаты, взглянув на документы и видеозапись, только развели руками — Валентина Петровна была безупречна в своей юридической защите. Алина уехала в те самые Дубаи, влезла в огромные долги и теперь изредка звонила матери, пытаясь выдавить слезу, но натыкалась на вежливый, спокойный голос женщины, которая больше не верила в сказки.
Валентина Петровна посмотрела на свои руки. Они больше не дрожали. Она взяла со стола сочное, дорогое яблоко, откусила кусочек и улыбнулась. Жизнь, которую она так долго откладывала «на потом» ради других, наконец-то началась. И она была на вкус сладкой, с легкой кислинкой и ароматом майских цветов.
