В ту субботу небо над городом было свинцовым, тяжёлым, словно набрякшим от невыплаканных слёз. Я всегда любила такие дни — они оправдывали моё желание зарыться в плед и просто слушать, как капли бьются о подоконник. Игорь уехал «по делам» — опять эта его бесконечная стройка нового объекта, которая вытягивала из него все силы последние полгода. Или мне просто хотелось верить, что силы вытягивала работа?
Я затеяла стирку. Обычный ритуал выходного дня: разобрать вещи, проверить карманы. В его любимом темно-сером пальто, которое я сама купила ему на прошлую годовщину, что-то глухо стукнуло. Маленький, тонкий предмет, явно не связка ключей и не зажигалка.
Я вытащила его. Дешёвый кнопочный телефон. Совсем простой, такие обычно покупают детям или старикам, чтобы просто «быть на связи». Но у Игоря был последний «Айфон», а его родители давно жили в другом мире. Зачем ему это ископаемое?
Пальцы дрожали. Экран вспыхнул тусклым светом. Сообщений не было, список вызовов пуст, кроме одного-единственного номера, сохранённого под коротким, как удар наотмашь, именем: «Любимая».
В груди что-то хрустнуло. Знаете, этот звук, когда ломается вера в человека? Она не уходит тихо, она рушится со скрежетом. Я не стала думать, не стала взвешивать «за» и «против». Я просто нажала на кнопку вызова и прижала холодный пластик к уху.
— Алло, Игорек? Ты уже освободился? — Голос в трубке был мягким, певучим, с той самой характерной хрипотцой, которую я знала с рождения.
Это был голос моей матери.
Мир вокруг перестал существовать. Стены нашей уютной кухни, которые мы вместе красили в «нежный оливковый», вдруг начали сжиматься. Воздух стал густым, как клейстер. Я не могла дышать.
— Игорек, ты чего молчишь? — продолжала мама. — Я пирог уже поставила, жду тебя. Приезжай поскорее, а то Наденька может заподозрить, она сегодня какая-то подозрительная была утром по телефону...
Я нажала «отбой». Телефон выпал из рук на кафельный пол, но не разбился — лишь насмешливо мигнул экраном.
В голове, как в испорченном калейдоскопе, закрутились картинки последних двух лет.
- Вот мама кокетливо поправляет вырез платья, когда Игорь заходит в комнату с букетом — якобы для меня, но первый взгляд всегда доставался ей.
- Вот он вызывается помочь ей на даче, оставаясь там с ночёвкой, потому что «нужно починить крышу, а уже поздно возвращаться».
- Вот они смеются над какой-то своей шуткой, понятной только им двоим, пока я накрываю на стол в соседней комнате.
Меня вывернуло. Физически. Я едва успела добежать до ванной. Каждое воспоминание теперь казалось грязным, липким, покрытым слоем лжи. Моя мать. Мой муж. Единственные люди, которым я доверяла безоговорочно.
Я смотрела на себя в зеркало и не узнавала. Бледная тень с расширенными зрачками. Надя, 28 лет, успешный дизайнер, счастливая жена... Какая ирония.
Через час позвонил Игорь.
— Надюш, я закончил пораньше. Твоя мама звонила, приглашала на ужин. Давай заедем? Она соскучилась, да и пирог, говорит, испекла.
Его голос звучал так обыденно, так заботливо. Как он мог? Как он мог целовать меня утром, зная, что вечером будет тайно созваниваться с моей матерью по «секретному» телефону?
— Хорошо, — ответила я. Мой голос был чужим, мертвым, но он этого не заметил. — Я подготовлюсь. Приезжай.
Я не стала устраивать истерику по телефону. Я не стала бить посуду. Внутри меня выросла огромная ледяная глыба, которая вытеснила и боль, и страх. Осталась только холодная, кристально чистая ярость.
Я оделась. Тщательно, как на самый важный приём в жизни. Надела то самое платье, которое Игорь ненавидел за «излишнюю строгость». Подкрасила губы ярко-красной помадой — цвет крови на снегу.
Когда Игорь заехал за мной, он был весел.
— Ты сегодня просто сияешь, — сказал он, пытаясь поцеловать меня в щеку. Я увернулась, сделав вид, что ищу ключи в сумочке.
— Да, — улыбнулась я одними губами. — Сегодня особенный вечер.
Всю дорогу до маминого дома он болтал о поставках цемента и о том, что нам пора сменить машину. Я молчала, сжимая в кармане маленький кнопочный телефон. Он жёг мне кожу через ткань.
Мама встретила нас в своём лучшем фартуке. Стол ломился от еды. Запах печёных яблок и корицы, который я всегда любила, теперь казался мне запахом тления.
— Проходите, мои родные! — защебетала она, обнимая Игоря чуть дольше, чем требует приличие. Или мне теперь так только казалось? — Наденька, ты какая-то бледная. Опять на работе заездили?
Мы сели за стол. Всё было как обычно: хрустальные бокалы, мамин фирменный пирог, вежливая беседа. Игорь разлил вино.
— Ну, за нашу семью? — предложил он, поднимая бокал.
Я не подняла свой. Я медленно полезла в сумочку и достала дешевый черный телефон. Я положила его на середину стола, прямо между вазой с цветами и тарелкой с пирогом.
В комнате мгновенно стало тихо. Тишина была такой плотной, что слышно было, как тикают старые ходики в коридоре. Лицо мамы застыло, превратившись в восковую маску. Игорь замер с поднятым бокалом, и капля красного вина упала на белоснежную скатерть.
— Ну, — я обвела их спокойным, ледяным взглядом. — Кто начнёт рассказ первым?
Тишина за столом стала осязаемой. Она давила на плечи, вытесняя кислород из комнаты. Я смотрела на них, и в этом затянувшемся молчании видела всё: как дрогнул уголок маминых губ, как побелели костяшки пальцев Игоря, сжимавших ножку бокала. Вино, капнувшее на скатерть, расплывалось алым пятном, похожим на свежую рану.
Первым не выдержал Игорь. Он попытался рассмеяться — этот его фирменный, обезоруживающий смех, который всегда помогал ему сглаживать углы. Но сейчас звук вышел сухим и трескучим, как ломающийся хворост.
— Надь, ты чего? Что это за раритет? — Он потянулся к телефону, но я накрыла его ладонью.
— Не трогай, — отрезала я. Мой голос прозвучал на удивление твердо. — Ты ведь знаешь, чей это телефон, Игорь. И ты, мама, тоже знаешь. Я звонила по единственному номеру в списке. «Любимой». И ты мне ответила.
Мама медленно опустила руки на колени. Её лицо, обычно живое и моложавое, вдруг осунулось, постарело на десяток лет. Она не смотрела на меня — её взгляд был прикован к маленькому черному аппарату, словно это была детонирующая бомба.
— Наденька... всё не так, как ты думаешь, — прошептала она.
— О, классика! — я не смогла сдержать горькой усмешки. — Самая предсказуемая фраза в мире. А как оно «на самом деле»? Вы спите в одной постели, пока я рисую макеты по ночам? Или вы планируете совместное будущее на той самой даче, где ты, Игорь, так самоотверженно «чинил крышу»?
Игорь резко отодвинул стул. Скрежет ножек по паркету прозвучал как выстрел.
— Перестань! — крикнул он, и в его голосе я услышала не раскаяние, а ярость загнанного в угол зверя. — Ты вечно всё усложняешь. Вечно ищешь подвох там, где его нет!
— Подвох? — я встала, чувствуя, как ледяная глыба внутри начинает плавиться, превращаясь в обжигающий гнев. — Ты завел тайный телефон для связи с моей матерью. Ты записал её как «Любимую». Вы скрываетесь от меня месяцами. Что здесь усложнять, Игорь? Здесь всё предельно просто. Это предательство. Двойное. Самое гнусное, какое только можно вообразить.
Мама вдруг всхлипнула. Она закрыла лицо руками, и плечи её мелко задрожали.
— Надя, подожди... Игорь, скажи ей. Мы не можем больше это скрывать. Всё равно всё вскрылось так нелепо...
— Что сказать? — я переводила взгляд с одного на другого. — Что вы любите друг друга? Что я была лишь удобным прикрытием для вашего романа? Скажите это мне в глаза!
Игорь закрыл глаза и глубоко вздохнул. Когда он снова посмотрел на меня, в его взгляде не было вины. Там была какая-то странная, измученная решимость.
— Хорошо, Надя. Ты хочешь правду? Садись. Потому что эта правда тебе не понравится гораздо больше, чем твои фантазии об измене.
Я медленно опустилась на стул. Ноги внезапно стали ватными.
— Пять месяцев назад, — начал Игорь, глядя в окно, на темнеющее небо, — когда у твоей мамы был тот гипертонический криз... помнишь? Ты тогда была в командировке в Милане.
Я кивнула. Мама тогда сказала, что всё в порядке, просто переутомилась.
— На самом деле всё было гораздо хуже, — продолжил он. — Врачи нашли опухоль. Неоперабельную, Надь. В четвёртом сегменте печени.
Мир, который только что стоял на фундаменте из моей злости, снова пошатнулся. Я посмотрела на маму. Она всё ещё прятала лицо в ладонях, но теперь я видела, какими худыми стали её пальцы.
— Почему... почему мне не сказали? — мой голос сорвался на шепот.
— Потому что ты только-только получила тот контракт мечты, — мама отняла руки от лица. Глаза её были красными, воспалёнными. — Ты так светилась, Наденька. Ты всегда была такой хрупкой, так близко к сердцу всё принимала. Я знала, что если скажу — ты бросишь всё. Ты закроешься в больнице, ты перестанешь жить своей жизнью. А мне... мне нужно было, чтобы хотя бы ты была счастлива.
— Но телефон... «Любимая»... — я всё еще цеплялась за обрывки своей теории, потому что правда была слишком страшной, чтобы принять её сразу.
— Телефон был моей идеей, — Игорь подошел к маме и положил руку ей на плечо. Теперь этот жест не выглядел двусмысленным. Он выглядел... поддерживающим. — У тебя есть привычка брать мой телефон, чтобы посмотреть фото или заказать еду. Если бы на основной номер приходили уведомления из клиники, сообщения от врачей о результатах анализов или счета за химиотерапию — ты бы узнала всё в первый же день. А «Любимая»... Надь, я называю её так последние десять лет, ты же знаешь. Она мне как мать. Для меня это не интрижка, это спасательная операция, которую мы вели втайне от тебя.
Я смотрела на них и чувствовала себя полной дурой. И одновременно — самым несчастным человеком на свете. Моя ревность была грязной, мелочной, а реальность оказалась смертельной.
— Те ночевки на даче, — Игорь говорил тихо, — мы ездили не на дачу. Мы ездили в частный хоспис в пригороде, там лучший паллиативный уход. Я не хотел, чтобы ты видела её в те дни, когда ей было совсем плохо после процедур. Мы врали тебе, чтобы ты могла улыбаться.
— И как долго... — я не смогла закончить фразу. Горло перехватило спазмом.
— По прогнозам — полгода, — мама наконец посмотрела на меня и слабо улыбнулась. — Но видишь, я до сих пор пеку пироги. Игорь достал какие-то экспериментальные лекарства из Германии. Он тратит на них все деньги, которые якобы уходят на «стройку».
Я почувствовала, как по щекам потекли слёзы. Крупные, горячие. Они капали на мои руки, на злосчастный телефон, на скатерть.
— Вы... вы оба... — я задыхалась. — Как вы могли решить за меня? Как вы могли лишить меня права быть рядом? Это не забота, это пытка! Вы заставили меня ненавидеть вас, когда я должна была поддерживать!
— Мы хотели как лучше, — прошептал Игорь, делая шаг ко мне. — Прости нас, Надя.
Я вскочила со стола. Гнев не исчез, он просто сменил вектор. Он превратился в отчаяние.
— «Как лучше»? Вы разрушили моё доверие, вы превратили последние месяцы в театр абсурда! Мама, ты умираешь, а я... я в это время выбирала плитку для ванной и злилась, что ты не отвечаешь на мои звонки!
Я выбежала из комнаты, едва не сбив вешалку в прихожей. Мне нужно было на воздух. Мне нужно было убежать от этой правды, которая оказалась страшнее любой измены.
Я выскочила в подъезд, не надев пальто. Холодный воздух лестничной клетки обжег легкие. Я спускалась вниз, перескакивая через ступеньки, пока не оказалась на улице под проливным дождем.
Но стоило мне сделать десять шагов от подъезда, как я остановилась. В голове всплыли слова Игоря: «По прогнозам — полгода».
Пять месяцев уже прошло.
Я обернулась и посмотрела на светящиеся окна маминой квартиры на третьем этаже. Там, за занавесками, два самых близких мне человека сидели над остывающим пирогом, раздавленные своей тайной и моим разоблачением.
Я поняла, что у меня нет времени на обиды. У меня вообще почти не осталось времени.
Я медленно побрела обратно к подъезду. Моё платье пропиталось водой и потяжелело, но мне было плевать. Я должна была вернуться. Но когда я подошла к двери, она распахнулась.
На пороге стоял Игорь. В руках он держал мой телефон — тот самый, кнопочный.
— Надя, — сказал он, и в его голосе было что-то такое, от чего у меня похолодело внутри. — Тебе только что звонили. С этого номера.
— Кто? Ты же сказал, там только один контакт...
— Это был врач из клиники, — Игорь протянул мне трубку. — Анализы пришли. Надя, они нашли ошибку в первой биопсии.
Дождь превратился в ледяную взвесь, которая оседала на ресницах, мешая видеть лицо мужа. Игорь стоял в дверях подъезда, и свет тусклой лампочки над входом рисовал на его лице глубокие, рваные тени. Он протягивал мне маленький кнопочный аппарат, который всего час назад казался мне уликой преступления, а теперь стал вестником судьбы.
— Ошибку? — мой голос был едва слышен за шумом воды, стекающей по водосточным трубам. — Какую ошибку, Игорь? Они ошиблись в диагнозе? Она... она будет жить?
Я схватила его за предплечье, впиваясь пальцами в мокрую ткань его куртки. В этот миг я готова была простить всё: ложь, тайные звонки, годы недомолвок — лишь бы слова об «ошибке» означали чудо.
Игорь посмотрел на меня странным, почти отсутствующим взглядом. Он не выглядел радостным. Он выглядел... напуганным.
— Иди в дом, Надя. Ты насквозь промокла.
— Нет! Говори здесь! — я встряхнула его. — Что сказал врач?
Игорь тяжело вздохнул и прислонился спиной к холодной стене.
— Доктор Левицкий сказал, что пересмотренные стекла биопсии и последние маркеры не подтверждают ту опухоль, которую они лечили пять месяцев. Это не неоперабельный рак, Надя.
Сердце пропустило удар. Я почувствовала, как по телу разливается волна облегчения, настолько мощная, что закружилась голова.
— Значит, она здорова? Это была просто ошибка? Боже, Игорь, это же... это же счастье! Почему ты стоишь с таким лицом?
— Дослушай, — он перехватил мою руку. — Это не рак. Но то, что они увидели на новых снимках и в крови... Это специфическая интоксикация. Редкая форма поражения печени и почечной ткани, которая развивается при длительном, систематическом приеме определенных веществ. Надя, её не болезнь убивает. Её убивало лечение.
Я замерла. Холод дождя больше не чувствовался — внутри всё выжгло ледяным пониманием.
— Лекарства? Те самые «немецкие препараты», которые ты доставал?
Игорь медленно кивнул.
— Те, что я покупал через посредников. Доктор сказал, что это либо подделка, содержащая тяжелые металлы, либо препараты, которые категорически нельзя было совмещать с её терапией. Мы думали, что спасаем её, а мы... я... я платил за её медленную смерть.
Я отшатнулась от него, словно от прокаженного. Рука, державшая телефон, безвольно опустилась.
— Ты хочешь сказать, что всё это время, пока ты играл в героя-спасителя, пока ты прятал от меня «правду», ты просто травил мою мать?
— Я не знал! — его голос сорвался на крик. — Я хотел как лучше! Я искал любые шансы, я отдавал всё, что у нас было! Я верил этим людям, у них были рекомендации...
— Рекомендации от кого, Игорь? — я наступала на него, и теперь в моих глазах не было слёз, только сталь. — От таких же «секретных» посредников? Ты заигрался в Бога. Ты решил, что имеешь право распоряжаться чужой жизнью и смертью, скрывая это от всех. Ты лишил её нормальных врачей, ты лишил меня возможности проверить эти лекарства!
Я развернулась и бросилась вверх по лестнице. Мне нужно было увидеть маму. Сейчас же.
В квартире пахло остывшим чаем и той самой «интоксикацией» — странным, химическим запахом, который я раньше списывала на старость или болезнь. Мама сидела в кресле, прикрыв глаза. Она казалась прозрачной.
— Мама, — я упала перед ней на колени, хватая её за холодные руки. — Мама, слушай меня. Мы сейчас же едем в государственную клинику. К Левицкому. Всё, что ты пила, все эти таблетки — забудь о них.
Она открыла глаза. В них не было страха. В них была странная, пугающая покорность.
— Наденька, поздно. Я ведь знала.
Я застыла.
— Что ты знала?
— Что таблетки не помогают. Мне становилось хуже после каждой капсулы. Но я видела, как Игорь старается. Я видела, как он боится меня потерять... или, может быть, он боялся, что ты узнаешь о его долгах.
— О каких долгах? — я почувствовала, как почва окончательно уходит из-под ног.
Мама вздохнула, и этот вздох отозвался хрипом в её груди.
— Игорь проиграл стройку еще год назад, Надя. Кредиторы жали на него. Он заложил всё, даже эту квартиру, которую я переписала на него по дарственной... помнишь, когда ты была в Италии? Он сказал, что так будет проще с налогами.
Я смотрела на неё и не верила своим ушам. История о «благородном спасении» рассыпалась, обнажая гнилой каркас из жадности и трусости.
— Он лечил меня, чтобы... чтобы иметь оправдание перед тобой, куда уходят деньги, — продолжала мама, и по её щеке скатилась одинокая слеза. — Пока я «умирала» от рака, никто не спрашивал, почему мы продали машину, почему мы погрязли в долгах. Это была идеальная ширма, Наденька. И он, кажется, сам в это поверил. Он так заигрался в спасителя, что перестал отличать ложь от реальности.
В дверях комнаты стоял Игорь. Он больше не кричал. Он выглядел сломленным, маленьким и жалким.
— Я хотел всё вернуть, — прошептал он. — Я думал, если я вылечу её, если совершу чудо, ты простишь мне всё остальное. Я покупал те лекарства на последние деньги, я верил, что они помогут...
— Уходи, — сказала я. Тишина в моем голосе была страшнее любого крика.
— Надя, выслушай...
— Уходи, пока я не вызвала полицию. И не за лекарства, Игорь. А за то, что ты украл у нас этот год. За то, что ты заставил нас жить в этом аду, пока сам строил свои карточные домики из вранья.
Он стоял еще минуту, глядя на нас — двух женщин, чьи жизни он превратил в руины своим «милосердием». А потом он развернулся и ушел. Хлопок входной двери эхом отозвался в пустой квартире.
Я прижалась лбом к маминым коленям.
— Мы справимся, мам. Мы всё вернём. Квартиру, здоровье... мы всё исправим.
— Главное, что ты теперь всё знаешь, — прошептала она, гладя меня по волосам. — Тайны — это самый страшный яд, Надя. Страшнее любых таблеток.
Я подняла голову и посмотрела на стол. Там всё еще лежал тот дешевый кнопочный телефон. Символ его «любви» и «заботы». Я взяла его, подошла к окну и швырнула в темноту, в дождь, в неизвестность.
Мы сидели в тишине. Впереди были суды, больницы и долгие месяцы восстановления. Но впервые за полгода я чувствовала, что могу дышать. Ложь закончилась. Началась жизнь — горькая, трудная, но настоящая.
Завтра наступит новый день. И в этом дне больше не будет места «секретным» контактам. Только мы.
