Квартира на Фрунзенской пахла так всегда одинаково: старым деревом, лекарствами и остывшим чаем. Наталья знала здесь каждый угол. Знала, что у Валентины Петровны левая нога не сгибается с самого утра, знала, что полотенца надо менять по средам, а пыль на антресолях Олег Викторович проверяет раз в полгода, но молчит, если не домыто. Три года она приходила сюда. Три года открывала своим ключом дверь, вешала пуховик на тот самый крючок возле зеркала, надевала тапки, которые хранила в нижнем ящике комода.
Тапки были старые, войлочные, с протёртой пяткой. Но удобные. Эльвира, сестра Олега, когда видела их, каждый раз кривилась:
— Наталья, ну купите вы себе нормальные тапочки. Позорище. Как на помойке нашли.
Наталья молчала. Она вообще много молчала.
В тот вечер она перебирала гречку на кухне. Рассыпала горкой на газету, перебирала руками — камешки, соринки, чёрные крупинки. Валентина Петровна задремала в кресле под пледом, телевизор работал еле слышно. Олег Викторович зашёл на кухню неслышно — она вздрогнула, когда его тень упала на стол.
— Наташ, вы чай будете?
Она подняла голову. Олег стоял в дверях, мял в руках полотенце. Вид у него был странный — не усталый, как обычно, а какой-то растерянный. Будто он не знал, куда деть руки.
— Я ещё гречку не доделала, Олег Викторович. Потом, наверное.
— Бросьте вы эту гречку. Завтра доделаете.
Он подошёл к плите, взял чайник. Наталья смотрела, как он заваривает мятный чай — кладёт веточку прямо в заварочник, заливает водой. Три года она ставила ему чай, и ни разу он не сделал этого сам. У него получалось неуклюже, вода капнула на плиту.
Он достал из шкафа две кружки. Свою — с синим ободком, её подарила жена ещё при жизни, Наталья знала эту историю. И вторую — гостевую, белую, без рисунка.
Он поставил белую кружку перед ней.
— Садитесь.
Наталья медленно вытерла руки о фартук, села на краешек табуретки. Спина прямая, ладони на коленях. Так она сидела в детстве у директора школы, когда мать заставляла просить, чтобы оставили на второй год.
— Олег Викторович, вы не заболели?
Он усмехнулся.
— Не заболел. Устал просто. Ужинать одному надоело. А вы всё гребешком, всё по углам. Я смотрю на вас — вы как тень. Зашли, сделали, ушли. Даже не поговорим никогда.
Наталья опустила глаза.
— Я же работаю тут. Неудобно как-то.
— А ты не работай сейчас. Ты просто поешь. И зови меня Олегом. Сколько можно на вы, когда вы каждый день мать мою с ложечки кормите?
Он говорил спокойно, без нажима. Наталья молчала. Она не знала, как себя вести. В её жизни не было мужчин, которые звали бы её за стол. Был муж, но тот звал только на кухню — есть то, что она приготовила, пока сам смотрел телевизор в зале. И то, когда был трезвый.
— Я суп вчерашний разогрею, — сказала она тихо. — Там ещё борщ есть.
— Давай борщ.
Она встала, открыла холодильник. Руки привычно двигались — достать кастрюлю, налить в тарелку, поставить в микроволновку. Олег сидел за столом и смотрел на неё. Она спиной чувствовала этот взгляд.
— Наташ, — сказал он, когда она поставила перед ним тарелку и села обратно на табурет. — А вы где живёте?
— В Люблино. Комната в коммуналке.
— Далеко. Тяжело добираться?
— Нормально. Я привыкла.
— А семья?
Наталья помолчала.
— Сын в армии. В прошлом году демобилизовался, в Твери остался, женился. Я одна.
— Одна, — повторил он. — И я один. Вроде дом полный, а один.
Он отодвинул тарелку, даже не притронувшись.
— Мать спит уже. Эльвира звонила, сказала, завтра приедет. Документы какие-то смотреть. Не знаю, что ей всё время надо. У неё своя квартира, муж, работа. А она всё лезет.
Наталья молчала. Она знала, что нельзя вмешиваться в чужие семейные дела. Особенно домработнице. Она просто сидела и грела ладони о кружку.
В коридоре зашаркали. Валентина Петровна вышла из комнаты в длинной ночной рубашке, держась за стену. Ходунки остались в спальне, она забыла их взять.
— Олег, ты почему свет не гасишь? Спать не даёшь, — пробурчала она, щурясь. Потом увидела Наталью за столом, остановилась. Помолчала.
— Наталья, ты чего тут сидишь?
— Чай пьём, мам, — ответил Олег.
Валентина Петровна подошла ближе, опираясь на спинку стула. Посмотрела на сына, потом на Наталью.
— Давно пора, — сказала она тихо. — Ты, сынок, хоть к старости поумнел. Наталья — золотой человек. Не чета тем, кто кровные, а только грызутся.
Она повернулась и так же, держась за стены, пошаркала обратно. Дверь в её комнату закрылась.
Наталья сидела, не поднимая глаз. Она чувствовала, как горит лицо. Надо было уходить. Немедленно встать, снять фартук, обуться — и на автобус. Но она не двигалась.
— Не обращай внимания, — сказал Олег. — Она по-своему желает добра.
В прихожей резко затренькал звонок. Не деликатно, как звонят гости, а длинно, нагло, с перерывами. Наталья вздрогнула.
— Кого это носит в десять вечера, — Олег тяжело поднялся.
Он открыл дверь. На пороге стояла Эльвира. Даже не поздоровалась — сразу шагнула внутрь, скидывая сапоги прямо на коврик.
— Олег, я за документами матери. Ты обещал показать договор на квартиру.
Она говорила громко, уверенно. Стянула шапку, тряхнула волосами. И тут увидела Наталью.
Наталья сидела за столом. Перед ней стояла кружка с чаем. Остывшим уже.
Эльвира замерла. Перевела взгляд с Натальи на брата, потом обратно. На её лице появилось выражение, которое Наталья видела уже много раз: презрение, смешанное с наслаждением.
— О, — сказала Эльвира, растягивая гласные. — Прислуга уже ужинает. С хозяевами за одним столом. Прогресс. Или я не вовремя?
Наталья встала. Слишком резко, стул качнулся. Она начала собирать газету с гречкой, пальцы не слушались, крупинки сыпались на пол.
— Я пойду, Олег Викторович. Завтра доделаю.
— Сиди, — сказал Олег. Тихо, но твёрдо.
Наталья замерла.
— Эльвира, — он повернулся к сестре. — Ты зачем без звонка? В десять вечера? Документы подождут до завтра.
— Ой, да ладно тебе, — Эльвира прошла на кухню, села на тот же стул, где только что сидел Олег. Закинула ногу на ногу. — Я на пять минут. Мама спит?
— Спит.
— Ну и хорошо. Наталья, вы, кстати, паспорт свой приносили, когда оформлялись? Или как у вас там, по-серому?
Наталья молчала. Она смотрела в пол.
— Я спрашиваю, — голос Эльвиры стал металлическим. — Вы официально работаете? Налоги платите? Или как бабки на лавочке — за наличку и без договора?
— Эльвира, — Олег повысил голос. — Хватит.
— А что хватит? Я имею право знать, кто в доме матери находится. И вообще, Олег, ты как с ней разговариваешь? Я тебе сестра.
— Вот завтра и поговорим. Как сестра с братом. А сейчас — уходи.
Эльвира медленно поднялась. Посмотрела на брата, на Наталью. Скривила губы.
— Ну-ну, — сказала она. — Развлекайтесь.
Она ушла так же шумно, как и пришла. Дверь хлопнула.
В кухне стало очень тихо. Чайник на плите остыл. Наталья стояла у стола, сжимая в руках край фартука.
— Я правда пойду, — сказала она шёпотом. — Поздно уже.
— Наташ.
Она подняла глаза.
Олег смотрел на неё. Не как хозяин на прислугу. Как-то иначе.
— Ты завтра придёшь?
Она помолчала.
— Приду.
— Ну и хорошо.
Она пошла в прихожую. Сняла тапки, поставила их в ящик. Надела сапоги, пуховик. Олег стоял в дверях кухни, смотрел, как она застёгивает молнию.
— До завтра, — сказал он.
— До завтра, Олег Викторович.
Она вышла на лестничную клетку. Дверь за её спиной мягко щёлкнула. Наталья прислонилась спиной к холодной стене, закрыла глаза. Сердце колотилось где-то в горле.
Внизу, в подъезде, хлопнула дверь. Эльвира явно не уехала — она стояла на улице, курила под козырьком. Наталья видела её в окно на лестничной клетке. Красный огонёк сигареты метался в темноте.
Наталья переждала, пока тот огонёк не скрылся за углом. Только тогда спустилась и вышла на улицу.
Было холодно. Февраль, ветер, под ногами хрустел ледок. Она шла к остановке и думала: что это сейчас было? И почему у неё до сих пор дрожат руки?
Автобус подошёл пустой. Она села у окна, прижалась лбом к стеклу.
— Ты завтра придёшь? — спросил он.
Приду, — ответила она.
И только сейчас поняла: она ведь пообещала не просто выйти на работу. Она пообещала вернуться. К нему.
Стекло запотело от дыхания. Наталья стёрла ладонью капли и долго смотрела, как уплывают назад огни Фрунзенской.
Прошла неделя.
Наталья приходила каждый день, как и обещала. Открывала своим ключом дверь, вешала пуховик на тот самый крючок, надевала войлочные тапки с протёртой пяткой. Варила Валентине Петровне овсянку, меняла бельё, мыла полы в прихожей. Олег уезжал на работу к девяти, возвращался к семи. По вечерам они пили чай на кухне.
Никто не говорил о том вечере. Ни о приглашении, ни об Эльвире, ни о той минуте в прихожей, когда он спросил: «Ты завтра придёшь?» Они просто сидели друг напротив друга. Наталья заваривала мятный чай, Олег читал новости в телефоне. Иногда молчали. Иногда говорили о погоде, о лекарствах для матери, о сломанном смесителе в ванной.
Это было странно. Это было хорошо.
Наталья ловила себя на том, что утром, собираясь на Фрунзенскую, она чуть дольше стоит перед зеркалом. Раньше она просто закалывала волосы, чтобы не лезли в глаза, — невидимками, наспех. Теперь приглаживала, смотрела, нет ли седины у висков. Седина была. Она заправляла её поглубже, за уши.
В среду позвонила Эльвира. Наталья как раз вытирала пыль в гостиной, слышала обрывки разговора из кухни.
— Да, я помню. Нет, не забыл. Хорошо, приезжай.
Олег вышел из кухни, остановился в дверях.
— Наташ, — сказал он. — Эльвира завтра приедет. С нотариусом.
Наталья замерла с тряпкой в руках.
— Зачем?
— Говорит, документы проверить. Материны. На квартиру.
Он смотрел в сторону. Наталья поняла: он не хочет этого. Не хочет, чтобы сестра снова приходила, снова командовала, снова смотрела на Наталью как на грязь под ногами.
— Я могу завтра не приходить, — тихо сказала она. — Чтобы не мешать.
— Нет. Приходи.
Он повернулся и ушёл в свою комнату.
Наталья стояла посреди гостиной, сжимая влажную тряпку. За окном таял снег, капало с крыши. Она вдруг поняла, что боится. Боится завтрашнего дня. Боится Эльвиры. Боится того, что скажет эта женщина и как на это посмотрит Олег.
Она боится, что он не защитит её.
И ещё больше боится, что защитит.
Четверг начался с того, что у Валентины Петровны разболелась спина.
Наталья сделала компресс, напоила обезболивающим, укутала пледом. Старушка лежала на кровати, смотрела в потолок и молчала. Только когда Наталья поправила подушку, вдруг схватила её за руку.
— Наташа, — сказала она тихо. — Ты не бойся их. Они только кричать горазды. А по сути — пустые.
— Я не боюсь, Валентина Петровна.
— Боишься. Я вижу. У тебя руки холодные, как у покойницы.
Она ещё сильнее сжала Натальину ладонь.
— Я тебя не дам в обиду. Слышишь?
Наталья кивнула. У неё защипало в носу.
Она вышла из комнаты, прикрыла дверь. И тут же услышала звонок.
Эльвира приехала не одна.
С ней была Ирина — высокая, худая женщина с короткой стрижкой и тяжёлым взглядом. Жена. Наталья видела её всего пару раз за три года, и каждый раз у неё оставалось ощущение, что Ирина смотрит на вещи в доме и прикидывает, сколько они стоят.
А ещё с ними был мужчина в тёмном пальто, с кожаным портфелем. Лысоватый, с усталыми глазами. Он вежливо поздоровался, представился: Сергей Борисович, нотариус.
— Проходите, — Олег стоял в прихожей, держался за дверной косяк. Лицо у него было серое.
Эльвира уже разувалась, командовала:
— Ир, поставь сумку сюда. Сергей Борисович, раздевайтесь, у нас тут не холодно. Олег, мама не спит?
— Не спит. Но у неё спина болит.
— Спина у неё всегда болит. Мы на пять минут.
Они прошли на кухню. Наталья стояла у раковины, мыла чашку. Спина прямая, локти прижаты.
— Здравствуйте, Наталья, — сказала Ирина. Голос сладкий, а глаза острые. — Вы всё ещё здесь работаете?
— Работаю.
— Долго вы у них держитесь. Три года, кажется? Редкая верность.
Эльвира фыркнула, открыла холодильник, заглянула внутрь.
— Олег, у тебя есть что гостям предложить? Или всё на прислугу уходит?
— Эльвира, — Олег шагнул вперёд. — Сядь. Скажи, зачем приехала.
— Я же сказала. Документы.
Она села за стол, вытащила из сумки папку. Раскрыла. Ирина встала у неё за спиной, положив руки на спинку стула.
Нотариус сел напротив, достал очки.
— Олег Викторович, — начал он спокойно. — Ваша сестра обратилась ко мне с просьбой проверить правоустанавливающие документы на квартиру. А также ознакомиться с возможными распоряжениями Валентины Петровны в отношении недвижимости.
Олег молчал.
— Какими распоряжениями? — спросил он наконец.
— Мать собирается переписать квартиру на эту тётку, — Эльвира ткнула пальцем в сторону Натальи. — Мы узнали. Ходила к нотариусу в прошлый вторник, консультировалась. Договор ренты с пожизненным содержанием. Вы представляете?
Наталья медленно поставила чашку на сушку. Повернулась.
— Я не знала, — сказала она тихо. — Валентина Петровна мне ничего не говорила.
— Ах, не знала! — Эльвира всплеснула руками. — Конечно, не знала. Она просто ходит к нотариусу, просто так, от скуки. А ты тут уши развесила, Олег!
— Это её квартира, — сказал Олег. — Материна. Что хочет, то и делает.
— Её квартира?! — Эльвира вскочила. — А ты здесь кто? Квартирант? А я кто? Дочь! Я имею право знать! И я имею право оспорить, если мать в невменяемом состоянии подписывает чёрт знает что!
В комнате повисла тишина.
Нотариус снял очки, протёр их платком.
— Валентина Петровна предоставила мне справки из психоневрологического диспансера, — сказал он ровно. — Срок давности — три недели. Заключение врачебной комиссии: дееспособна, отдаёт отчёт своим действиям, не страдает психическими расстройствами, исключающими волеизъявление.
— Купленные справки, — выплюнула Ирина.
— Справки государственные, — нотариус посмотрел на неё поверх очков. — Подделка медицинских документов — уголовно наказуемое деяние. Вы готовы это заявить официально?
Ирина замолчала.
Эльвира заходила по кухне.
— Хорошо. Допустим, справки настоящие. Допустим, мама в своём уме. Но это же очевидно: она под влиянием! Три года эта женщина, — она снова указала на Наталью, — втирается в доверие. Готовит, убирает, жалеет, разговоры разговаривает. Конечно, одинокая старуха поверит! Это же классическая схема!
— Какая схема? — спросил Олег.
— Мошенническая! — Эльвира остановилась, упёрлась руками в стол. — Очнись! Ты думаешь, она просто так задаром на вас ишачит? Три года! За такие деньги нормальный человек давно бы другую работу нашёл. А эта сидит тут, в тапках дырявых, чаи гоняет. Думаешь, из доброты душевной? Она квартиру ждёт! Маму обработала, тебя сейчас обрабатывает — глядишь, и на тебя завещание выпросит.
Наталья стояла белая как мел.
— Я никогда, — сказала она. — Ничего не просила.
— Ты не просила. Ты ждала, пока дадут.
— Эльвира, — Олег повысил голос. — Заткнись.
Все замерли.
— Ты кто такая, чтобы входить в чужой дом и обвинять людей? — он говорил тихо, но каждое слово било, как молот. — Ты мать видела в прошлом году два раза. На Новый год и на её день рождения. Пришла, села за стол, поела, ушла. Даже посуду за собой не помыла.
— Я работаю, у меня нет времени!
— У неё есть. — Олег кивнул на Наталью. — У неё время нашлось. Три года. Каждый день. Без выходных.
— Потому что ей платят!
— Я плачу ей тридцать тысяч. В Москве уборщица получает сорок пять — пятьдесят. Она согласилась на тридцать, потому что у нас мать лежачая. Потому что нужен был человек, который не бросит. И она не бросила.
Эльвира открыла рот, но Олег не дал ей сказать.
— Ты хочешь знать про документы? Хорошо. Мама решила заключить с Натальей договор ренты. Пожизненное содержание взамен на квартиру. Это её право. И я это право поддерживаю.
— Ты спятил.
— Я устал. Я устал, что ты лезешь в мою жизнь. Что ты смотришь на эту квартиру как на своё наследство, хотя мама ещё жива. Что ты оскорбляешь человека, который делает то, что тебе даже в голову не придёт сделать.
Ирина усмехнулась.
— А вы, Олег, случаем, не слишком близко к этой домработнице привязались? — спросила она вкрадчиво. — Ухаживает она за мамой, убирает, готовит. А вечерами, видимо, ещё и за хозяином ухаживает? Или вы уже на «ты»?
Наталья почувствовала, как земля уходит из-под ног.
— Да ладно, — Эльвира посмотрела на брата с брезгливым изумлением. — Ты что, с ней спишь, что ли? Олег, ты кобель старый! Ей же, — она кивнула на Наталью, — она же ровесница тебе почти, страшная, в тапках этих убогих. Или она тебя приворожила? Бабки на лавочке шёпотом делают, я слышала. Тысяча рублей — и мужик твой навеки.
Наталья смотрела в пол. У неё дрожали колени.
Она слышала каждое слово. И каждое слово было как пощёчина.
— Вон, — сказал Олег. — Обе. Вон из моего дома.
— Это не твой дом, — отрезала Эльвира. — Это мамин дом.
— Я сказал — вон.
Эльвира медленно поднялась. Посмотрела на брата, на Наталью. Скривилась.
— Ладно. Уйдём. Но ты ещё пожалеешь, Олег. Я добьюсь, чтобы маму обследовали по-настоящему. И если окажется, что она невменяема, — я подам в суд. И эту, — она кивнула на Наталью, — я отсюда выставлю. Даже без расчёта.
Она схватила сумку, пошла в прихожую. Ирина за ней. Нотариус медленно сложил бумаги в портфель, кивнул Олегу, вышел.
Дверь хлопнула.
На кухне стало очень тихо. Только часы тикали на стене.
Олег стоял у стола, сжимая спинку стула. Пальцы побелели.
— Прости, — сказал он хрипло. — За всё. За неё. За то, что пришлось это слушать.
Наталья молчала. Она смотрела на свои руки. На тапки с протёртой пяткой. На край фартука, который она комкала и комкала уже целую вечность.
— Я увольняюсь, — сказала она.
Олег поднял голову.
— Наташ.
— Я не могу больше. Я три года терпела. Я думала, это просто работа. Убираю, ухожу, меня никто не видит. А теперь... — её голос дрогнул. — Теперь она говорит такое. А я даже оправдаться не могу. Потому что если начну оправдываться — значит, есть в чём.
— Ты не должна оправдываться.
— Должна. Потому что она права. Я тут три года. Я получаю деньги. Я знала, что у них есть квартира. Я не думала о ней, честно. Но кто мне поверит?
Она сняла фартук. Повесила на крючок. Ровно, аккуратно, как учила мать.
— Завтра приду за расчётом. Ключ оставлю в почтовом ящике.
— Наташа.
Она не обернулась.
Она прошла в прихожую, сняла тапки, поставила их в ящик. Достала сапоги. Обувалась, не чувствуя пальцев. Пуховик застёгивался плохо, молния заедала.
— Наташа, подожди.
Олег стоял в дверях кухни. Лицо у него было такое, будто он сейчас рухнет.
— Я завтра позвоню.
— Не надо.
Она вышла.
В подъезде было тихо. Лампочка на лестничной клетке мигала. Наталья спускалась медленно, держась за перила. Один пролёт. Второй. Третий.
На улице моросил дождь пополам со снегом. Она дошла до остановки, села на лавку. Автобуса не было. Она сидела и смотрела на мокрый асфальт.
Она вспомнила, как три года назад впервые пришла в эту квартиру. Валентина Петровна ещё ходила сама, только с палочкой. Олег встречал её в прихожей, такой же усталый, с такими же серыми глазами. Тогда она подумала: «Богатые, а счастливых нет».
Теперь она думала: «А я? Я счастливая?»
Автобус подошёл. Она вошла, села у окна. За стеклом плыли огни Фрунзенской. Ей показалось, что на балконе четвёртого этажа стоит мужская фигура. Она зажмурилась.
Наверное, показалось.
Дома она не разувалась. Прошла в свою комнату, села на кровать. В коммуналке было тихо — соседи ещё на работе. Она достала телефон, открыла контакты.
Сын. Три пропущенных за последнюю неделю. Она не перезванивала.
Она нажала вызов.
— Мам, ты чего? — голос Андрея звучал взволнованно. — Я уж думал, случилось что.
— Всё нормально, сынок. Как Таня?
— Хорошо. Мам, ты какая-то странная. Голос дрожит.
— Простыла, наверное. Ты это... приезжай как-нибудь.
— Приедем. На майские, наверное. Ты держись там.
— Держусь.
Она отключила телефон. Села на пол, прислонилась спиной к кровати.
Она не плакала три года. Ещё с тех пор, как муж ушёл к молодой. Тогда она выплакала всё, что можно. А сейчас слёзы просто текли сами. Она их не вытирала.
Телефон в руке завибрировал. Сообщение от неизвестного номера.
«Наталья, это Сергей Борисович, нотариус. Простите за беспокойство в поздний час. Хотел сказать: Валентина Петровна вчера подписала завещание. Основной наследник — Олег Викторович. Но если с ним что-то случится, квартира переходит к вам. Я счёл нужным сообщить. Не заслужили вы того, что сегодня слышали».
Наталья смотрела на экран. Буквы расплывались.
Она не ответила.
Она просто сидела на полу, в пуховике, в мокрых сапогах, и смотрела в одну точку.
За стеной у соседей заиграло радио. Старая песня, ещё материна. «Надежда — мой компас земной».
Наталья закрыла глаза.
Завтра она поедет на Фрунзенскую. За расчётом.
А потом — не знала.
Наталья не выходила на работу три дня.
В первый день она проснулась в пять утра, как всегда, и села на кровати. За окном было темно. Она смотрела на свои руки, сложенные на одеяле, и думала: сейчас надо встать, сварить кофе, доехать до Фрунзенской. Потом вспомнила, что больше не надо. Легла обратно, накрылась одеялом с головой.
Телефон молчал.
Во второй день она всё же встала, сходила в магазин, купила хлеба и молока. Дома перебрала крупу, хотя гречки не осталось, просто пересыпала манку из пакета в банку и обратно. Соседка по коммуналке, тётя Зоя, заглянула на кухню, спросила, не заболела ли. Наталья ответила, что всё нормально, просто выходной.
Тётя Зоя не поверила, но ушла.
Вечером Наталья смотрела на телефон. Три пропущенных. Все от Олега. Она не брала трубку.
На третий день пошёл снег. Крупными хлопьями, как в январе, хотя на календаре был уже март. Наталья стояла у окна, грела озябшие руки о кружку с кипятком, и смотрела, как дворник разгребает сугробы. Телефон лежал на подоконнике экраном вверх.
Она взяла его, набрала сообщение. Стесала. Набрала снова. Опять стерла.
В конце концов она написала коротко: «Заболела. Как поправлюсь, приеду за расчётом».
Ответ пришёл через минуту.
«Не надо за расчётом. Наташ, пожалуйста, приезжай. Мама тебя ждёт. Я тебя жду».
Она не ответила.
В тот же вечер на Фрунзенскую приехала Эльвира.
Она вошла без звонка, у неё остался ключ ещё с тех пор, как мать лежала в больнице четыре года назад. Олег сидел на кухне, пил остывший чай. Перед ним стояла нетронутая тарелка с супом.
— Олег, я поговорить пришла, — Эльвира бросила сумку на табурет. — Без истерик, нормально.
— О чём?
— О том, что у тебя в доме творится.
Она села напротив, сняла шапку, взлохматила волосы.
— Твоя домработница третий день не выходит. Мать не кормлена, не мыта, в доме бардак. Ты сам на себя не похож. Я не злорадствовать пришла. Я помочь хочу.
— Помочь, — повторил Олег.
— Да. Мы с Ирой поживём тут немного. Пока ситуация не разрешится.
Олег поднял голову.
— Какая ситуация?
— А ты не понимаешь? — Эльвира наклонилась вперёд. — Мать собралась квартиру чужой тётке отдать. Ты это одобряешь. Я это не одобряю. Но маме девятый десяток, она болеет, ей стресс вреден. Значит, надо делать так, чтобы ей было спокойно.
— И ты предлагаешь?
— Я предлагаю пожить здесь. Присмотреть за мамой. Заодно и за тобой. Ты последнее время странно себя ведёшь.
Олег молчал долго. Потом сказал:
— Нет.
— Что — нет?
— Не надо здесь жить. Я справлюсь.
— Ты не справляешься. Ты посмотри на себя. У тебя рубашка мятая, на столе крошки, в раковине гора посуды. Ты никогда не был чистюлей, но сейчас просто запустил всё.
Она встала, подошла к окну.
— Я не отниму у тебя квартиру, Олег. Мне твоя доля не нужна. Мне нужно, чтобы мамина квартира осталась в семье. А не ушла какой-то бабе, которая просто вовремя оказалась рядом.
— Она не какая-то баба. Она три года за мамой ухаживала.
— За деньги. Это работа. Хорошая работа, честная. Но работа. Ты бы ещё сантехнику квартиру отписал, если б он унитаз починил.
Олег не ответил.
Эльвира вздохнула.
— Я не прошу у тебя ничего. Просто дай нам с Ирой пожить тут неделю. Я возьму отпуск за свой счёт. Приведу всё в порядок, найду новую сиделку. А ты отдохнёшь.
— Не нужна мне новая сиделка.
— Нужна. Потому что старая уже не вернётся.
Олег резко поднялся, стул качнулся.
— Откуда ты знаешь? Ты с ней говорила?
— Я видела, как она уходила. И видела твоё лицо. Ты думаешь, я слепая?
Она помолчала.
— Олег, очнись. Ну что ты в ней нашёл? Ей за пятьдесят, она из коммуналки, у неё ни кола ни двора. Ты серьёзно готов жизнь с ней связать? Из-за чего? Из-за того, что она борщ варит?
Олег смотрел в пол.
— Ты не понимаешь.
— Чего я не понимаю?
— Она просто была рядом. Всегда. Когда маму из больницы привезли и врачи сказали, что она больше не встанет, — Наташа пришла. Когда мама кричала по ночам, звала покойного отца, — Наташа сидела с ней. Когда ты звонила и говорила, что у тебя отпуск в Таиланде и ты не приедешь, потому что путёвка сгорает, — Наташа не ушла в отпуск. Она осталась.
Эльвира молчала.
— Она не просила денег. Она не просила выходных. Она не просила благодарности. Ты знаешь, сколько ей платили? Тридцать тысяч. За полный день, за лежачую мать, за мои командировки, когда я по две недели отсутствовал. Тридцать тысяч в Москве. Она могла уйти в любой момент. Найти нормальную семью, платят пятьдесят, шестьдесят, семьдесят. Но она не ушла.
— Почему? — тихо спросила Эльвира.
— Потому что она человек. А ты, — Олег посмотрел на сестру, — ты забыла, как это — быть человеком.
Эльвира не уехала. Она осталась.
Ирина приехала на следующее утро с двумя огромными сумками. Они заняли гостевую комнату, ту самую, где раньше жила троюродная бабка, а после её смерти никто не селился. Эльвира разложила косметику на трюмо, Ирина повесила в шкаф свои пиджаки.
Валентина Петровна не выходила из спальни. Она отказывалась есть то, что готовила Эльвира, и просила позвонить Наташе. Эльвира отвечала, что Наташа уволилась и больше не придёт.
Старушка замолкала и поворачивалась лицом к стене.
Олег уезжал на работу и возвращался поздно. Он старался не задерживаться на кухне, если там сидела сестра или её жена. Он запирался в своей комнате и сидел в темноте.
На четвёртый день Эльвира решила навести порядок в шкафчике для прислуги.
Это был узкий отсек в прихожей, за дверцей, которая почти сливалась со стеной. Там хранили тряпки, порошки, перчатки для уборки. А ещё там лежали вещи Натальи.
Эльвира вытащила всё на пол.
Сменная кофта. Светло-серая, с коротким рукавом, немного вытянутая на локтях. Домашние тапки, войлочные, с протёртой пяткой. Эльвира брезгливо взяла их двумя пальцами, посмотрела.
— Это выкинуть, — сказала она Ирине. — Заразу развела.
Она уже собралась нести всё к мусорному ведру, когда в прихожую вошёл Олег.
Он вернулся с работы раньше обычного. Увидел разбросанные вещи на полу, тапки в руках у Эльвиры. Остановился.
— Что ты делаешь?
— Порядок навожу. Тут хлам старый, не нужный никому.
— Положи.
— Олег, это тряпки. У неё таких полно.
— Я сказал — положи.
Эльвира медленно опустила тапки обратно на пол.
— Ты зачем рано пришёл?
— У меня здесь дом. Когда хочу, тогда и прихожу.
Он подошёл, собрал вещи с пола. Кофту, тапки, банку растворимого кофе — Наталья держала её здесь, чтобы не носить с собой каждый день. Ещё маленькое зеркальце в потрескавшемся пластиковом корпусе. Расчёску.
Он аккуратно сложил всё обратно в шкафчик. Закрыл дверцу.
— Не смей трогать её вещи.
— Олег, ты болен, — тихо сказала Эльвира. — Она тебе кто? Ты её защищаешь, как жену. А она тебе никто. Чужая тётка, которая просто вовремя оказалась рядом.
— Она не чужая.
— А кто? Родственница? Сватья? Любовница? Кто она тебе, Олег? Назови.
Он не ответил.
— То-то же, — Эльвира вытерла руки влажной салфеткой. — Ты сам не знаешь. Потому что ничего у вас нет. Ты придумал себе что-то, а она просто работала.
Она ушла на кухню.
Олег стоял в прихожей, смотрел на закрытую дверцу шкафчика.
Наталья приехала на пятый день.
Она долго стояла у подъезда, смотрела на окна четвёртого этажа. Снег уже растаял, асфальт был мокрый, серый. Она думала: зайти или не заходить. Можно просто написать сообщение, попросить перевести зарплату на карту. У неё есть право. Трудовой договор, официальное трудоустройство, налоги платят. Она может не видеть их больше никогда.
Но она приехала.
Дверь открыла Ирина.
— О, явилась, — сказала она без удивления. — Проходи.
Наталья шагнула внутрь. В прихожей пахло чужими духами, резкими, сладкими. На крючке, где всегда висел её пуховик, висело чьё-то пальто. Ей пришлось повесить своё на свободный крючок, с краю.
— Я за расчётом, — сказала Наталья. — Олег Викторович дома?
— Дома. Но сначала со мной поговорим.
Ирина прошла на кухню, села за стол. Наталья осталась стоять в дверях.
— Садитесь, не стойте над душой.
Наталья села. На самый край стула, спину держала прямо.
— Вы, Наталья, взрослая женщина. Должны понимать, что ситуация сложилась некрасивая. Мы с Эльвирой не хотим доводить до суда, до скандалов. Мы предлагаем решить всё мирно.
— Что решить?
— Вы увольняетесь. Пишете заявление по собственному желанию, получаете расчёт. И подписываете бумагу, что не имеете претензий к семье Завьяловых ни материального, ни иного характера.
Ирина вытащила из сумки лист бумаги. Положила на стол.
— Здесь всё написано. Расписка в получении зарплаты и отсутствии претензий. Вам осталось только поставить подпись.
Наталья смотрела на лист. Мелкий шрифт, длинные канцелярские фразы. Она плохо разбиралась в таких бумагах.
— Я не буду это подписывать, — сказала она тихо.
— Почему?
— Я не брала чужого. И расписку писать не буду.
— Это не про чужое. Это про то, что вы получили зарплату и у нас нет друг к другу вопросов.
— У меня трудовой договор. Там всё указано. Зарплата, даты выплат. Зачем мне расписка?
Ирина усмехнулась.
— Затем, что вы тут не просто работали. Вы пытались втереться в доверие к пожилой больной женщине. Вы использовали её немощь в своих целях. И мы хотим быть уверены, что после увольнения вы не придёте с исками и претензиями.
У Натальи задрожали руки. Она спрятала их под стол.
— Я не использовала. Я просто работала.
— Три года. На тридцать тысяч. Не смешите меня.
— Мне хватало.
— Вам хватало. А теперь вам захотелось больше. Квартиру, например.
Наталья встала.
— Я не буду ничего подписывать. Дайте мне мои деньги и я уйду.
— Деньги получите после подписания.
— Это незаконно.
— Это законно, — в дверях стояла Эльвира. — Вы, Наталья, уволились сами, по собственному желанию. Никто вас не увольнял. Мы вам предлагаем цивилизованный расчёт. Вы отказываетесь. Значит, будете ждать, пока Олег соберёт сумму. А когда он её соберёт — неизвестно.
— Позовите Олега Викторовича.
— Олег Викторович занят.
— Позовите.
— Не кричите. Вы в гостях, между прочим.
— Я не в гостях. Я здесь работала. У меня трудовой договор. Я имею право получить расчёт в день увольнения.
Эльвира скрестила руки на груди.
— Вы уволились неделю назад. Пришли за деньгами только сегодня. Мы не обязаны держать для вас наличку под подушкой.
Наталья молчала. Она понимала, что это тупик. Она никогда не умела спорить, никогда не умела требовать. Всю жизнь она только отдавала.
— Я позвоню в трудовую инспекцию, — сказала она. Голос дрожал.
— Звоните, — Эльвира равнодушно пожала плечами. — Только учтите: Олег оформлял вас официально. Платил налоги, делал отчисления. Это он молодец. А вы уволились, бросили больную старуху, теперь ещё и скандалите. Кто кому поверит?
Наталья смотрела на неё. Эльвира стояла, уперев руки в бока, уверенная, спокойная. Она знала, что победила.
— Ты нам никто, — сказала Эльвира. — Чужая тётка, которая у старухи на глазах слезу выбивала. Ты думала, если старухе жопу вытираешь, так тебе пол-Москвы отпишут? Не на тех напала. Мы её недееспособной признаем. Справки соберём, экспертизу проведём. У тебя даже денег на адвоката нет.
Наталья стояла белая как мел.
— Я три года, — сказала она шёпотом. — Три года. Ни одного выходного. Ни одного больничного. Когда у Валентины Петровны был инфаркт, я сутки не уходила, пока вы из своего Таиланда возвращались. Вы прилетели через три дня и спросили, не протекает ли кран на кухне.
— Было дело, — Эльвира не отвела взгляд. — И что? Ты за это деньги получала. Получила сполна. А теперь хочешь ещё и квартиру. Жадность фраерская.
— Я не хочу квартиру.
— А чего ты хочешь?
Наталья открыла рот и закрыла. Она не знала, что ответить.
Она хотела, чтобы её не унижали. Чтобы её работу ценили. Чтобы Олег вышел из своей комнаты и сказал сестре: «Оставь её в покое». Чтобы Валентина Петровна не плакала по ночам. Чтобы сын приехал и обнял её.
Она хотела, чтобы тапки с протёртой пяткой не называли хламом. Потому что это её тапки. Ей в них удобно.
Эльвира смотрела на неё и ждала.
— Я хочу получить расчёт, — сказала Наталья. — И уйти.
— Получишь. После подписи.
— Я не подпишу.
— Значит, не получишь.
Наталья медленно достала из кармана телефон.
— Я записываю этот разговор, — сказала она. — С вашего позволения?
Эльвира нахмурилась.
— Что?
— Я записываю. Вы меня не отпускаете, не выплачиваете зарплату, угрожаете судом, требуете подписать документ, смысла которого я не понимаю.
— Ты не имеешь права записывать без согласия.
— Имею. Это не закрытое заседание суда, это кухня. Я фиксирую нарушение моих трудовых прав.
Наталья говорила спокойно, но пальцы, сжимавшие телефон, побелели.
— Статья 137 Уголовного кодекса, — продолжала она. — Нарушение неприкосновенности частной жизни. Но это вы подать можете, если докажете, что запись без вашего ведома навредила вам. А я пока ничего не распространяю. Просто сохраняю.
Ирина усмехнулась, но как-то нервно.
— А статью 163 знаете? Вымогательство?
— Знаю. — Наталья посмотрела ей прямо в глаза. — Это когда мне не отдают заработанное и требуют подписать что-то в обмен на мои же деньги.
Тишина повисла в кухне.
— Мне мой юрист завтра скажет, — добавила Наталья. — Что именно тут нарушено. Трудовой кодекс, статья 140. Расчёт при увольнении. Сегодня я пришла, вы отказали. Завтра будет просрочка. Послезавтра — пеня. Я подожду.
Она убрала телефон в карман.
— До свидания.
— Куда ты пошла? — Эльвира шагнула вперёд. — А ну стой.
— Я сказала: до свидания.
Наталья вышла в прихожую. Сняла с крючка пуховик. Обулась. Ей казалось, что она сейчас упадёт. Колени не держали.
— Наташа.
Голос Олега.
Он стоял в дверях своей комнаты. Она не знала, сколько он там простоял. Слышал ли всё.
— Олег Викторович, — сказала она. — Я за расчётом пришла.
— Я знаю.
Он подошёл. Достал из кармана конверт.
— Здесь всё. За пять дней, что ты не работала, я вычел. И плюс компенсация за неиспользованный отпуск.
Он протянул конверт.
Наталья взяла. Не открывая, убрала в сумку.
— Спасибо.
— Наташ.
Она остановилась у двери.
— Ты приходи. Не как на работу. Просто приходи.
— Зачем?
— Я не знаю. Просто приходи.
Она смотрела на него. У него были серые глаза, очень усталые. И седина на висках, которую раньше она не замечала. Или замечала, но не придавала значения.
— Не могу, — сказала она тихо. — Я не буду приходит туда, где меня считают чужой.
— Я тебя не считаю.
— А она считает. И она твоя сестра. А я никто.
— Ты не никто.
— Кто?
Он не ответил.
Она открыла дверь и вышла.
В подъезде она прислонилась спиной к стене, закрыла глаза. Конверт с деньгами лежал в сумке, тяжёлый, ненужный. Она вдруг поняла, что всё это время надеялась: он остановит её. Скажет Эльвире убираться, возьмёт её за руку, не отпустит.
Он не остановил.
Она спустилась на один пролёт. Потом ещё на один. На лестничной площадке первого этажа стояла Валентина Петровна.
Старушка держалась за перила, тяжело дышала. На ней была та самая ночная рубашка, в которой она всегда спала, и старый пуховый платок поверх плеч. Ходунки остались наверху.
— Валентина Петровна, вы как тут? — Наталья бросилась к ней. — Вам же нельзя! Спина!
— Ничего мне не сделается, — старушка смотрела на неё снизу вверх. — Ты уходишь?
— Я ухожу.
— Совсем?
— Совсем.
Валентина Петровна долго молчала. Потом протянула руку, взяла Наталью за запястье. Пальцы у неё были холодные и цепкие.
— Ты приходи, — сказала она. — Когда они уедут. Ты приходи, я одна не справлюсь.
— У вас теперь Эльвира.
— Эльвира не ты. Эльвира тарелки в посудомойку ставит и думает, что это помощь. А ты приходи. Я тебя не дам в обиду.
Наталья опустилась перед ней на корточки.
— Валентина Петровна, я не могу. Я не хочу, чтобы меня считали воровкой. Я не хочу, чтобы думали, будто я за квартирой пришла.
— А ты не обращай внимания, что они думают. Они всю жизнь так думают. О других. Ты про себя думай.
— Я не знаю, что про себя думать.
Старушка посмотрела на неё долгим взглядом.
— Ты хороший человек, Наташа. Я много прожила, я таких вижу сразу. Ты не из-за денег. Ты из-за совести. Таких мало осталось.
— Я не знаю, — повторила Наталья.
— Иди. — Валентина Петровна отпустила её руку. — Иди, отдохни. А потом приходи. Я подожду.
Она разжала пальцы и медленно, держась за стену, побрела обратно к лифту.
Наталья смотрела ей вслед, пока двери лифта не закрылись.
На улице всё так же моросил дождь. Она дошла до остановки, села на мокрую лавку. Достала телефон. Нашла в контактах номер, который сохранила неделю назад.
Сергей Борисович, нотариус.
Она написала:
«Сергей Борисович, здравствуйте. Это Наталья, домработница Завьяловых. Вы мне писали про завещание. Я не знаю, зачем вы мне это сказали. Но спасибо. Я сегодня записала разговор с родственниками. Там они говорят, что признают Валентину Петровну недееспособной, собирают справки. Это законно? Они могут отменить её решения?»
Она отправила и замерла.
Телефон завибрировал почти сразу.
«Наталья, здравствуйте. То, что они говорят — это угроза. Чтобы признать человека недееспособным, нужна серьёзная психиатрическая экспертиза. Валентина Петровна дееспособна, это подтверждено документально. Если они попытаются оспорить — у них мало шансов. Но вам лучше иметь доказательства их намерений. Запись разговора пригодится. Сохраните её. И берегите себя».
Наталья перечитала сообщение два раза. Потом убрала телефон в карман.
Подошёл автобус. Она вошла, села у окна.
За стеклом проплывали дома, деревья, люди с зонтами. Фрунзенская осталась позади.
Она не знала, вернётся ли.
Но конверт с деньгами она так и не открыла. Он лежал в сумке, тяжёлый, тёплый. Как обещание.
Или как прощание.
Прошло три недели.
Наталья не возвращалась на Фрунзенскую. Она устроилась уборщицей в небольшой офис на окраине — мыла полы, выносила мусор, протирала подоконники. Платят меньше, чем Завьяловы, зато никто не смотрит с презрением и не спрашивает, почему у неё тапки дырявые.
Она купила новые тапки. Серые, войлочные, почти такие же, только пятка целая. Старые выкинула в мусоропровод, но потом долго стояла у мусоропровода и думала: может, достать? Глупость, конечно. Не достала.
Сын звонил два раза. Она сказала, что всё хорошо, просто сменила работу. Андрей не поверил, но настаивать не стал.
Вечерами она сидела на кухне, пила чай из старой кружки и смотрела на телефон. Олег больше не звонил. Она сама виновата — не брала трубку, не отвечала на сообщения. Чего она ждала? Что он приедет? Найдёт её в этой коммуналке, среди соседей, которые вечно суют нос в чужие дела?
Он не знал её адреса. Она никогда не говорила. Думала, зачем? Работа есть работа.
А теперь оказалось, что работа была не только работой.
Она не позволяла себе думать об этом. Закрывала эту дверь, как закрывала шкафчик в прихожей, где остались её вещи. Но дверь открывалась снова и снова.
В четверг, в половине десятого вечера, телефон зазвонил.
Номер был незнакомый.
— Наталья? — голос пожилой, взволнованный. — Это Валентина Петровна. Я у соседки телефон взяла, ты не бросай трубку.
Наталья села на кровати.
— Валентина Петровна, что случилось?
— Случилось, милая. Они меня в больницу хотят положить. Эльвира с Ириной. Говорят, обследование надо, а я знаю, зачем это обследование. Хотят признать меня невменяемой, чтобы квартиру отобрать.
— А Олег Викторович?
— Олег с ними ругается каждый день. Они его совсем затуркали. Он похудел, не спит, на работу ходит как на каторгу. А вчера они привели какого-то врача, частного, чтобы он меня посмотрел. Я сказала, что здорова, а он записал что-то в бумажку и ушёл.
Голос у старушки дрожал.
— Я боюсь, Наташа. Я не хочу в больницу. Я хочу домой и чтобы ты пришла.
— Валентина Петровна, я не могу. Я теперь там не работаю.
— А ты не работай. Ты просто приди. Посиди со мной, пока они не уехали. Я одна боюсь оставаться.
Наталья молчала. Она слышала, как за стеной у соседей играет телевизор, смеётся диктор. А здесь, на Фрунзенской, старая женщина боится собственной дочери.
— Я подумаю, — сказала Наталья. — Вы держитесь. Если что — звоните.
— Позвоню, — пообещала Валентина Петровна. — Ты только не пропадай.
Она повесила трубку.
Наталья сидела в темноте, смотрела на экран. Потом открыла контакты, нашла Сергея Борисовича.
«Валентина Петровна говорит, к ней привели частного врача. Эльвира хочет сделать экспертизу. Что мне делать?»
Нотариус ответил через десять минут.
«Экспертиза назначается судом, если есть основания. Частный врач может дать только предварительное заключение. Для суда нужна стационарная или амбулаторная экспертиза по определению суда. Но если Валентина Петровна окажется в больнице, её могут обследовать и без суда — по направлению родственников. Важно, чтобы она сама чётко выражала свою волю и не подписывала никаких согласий на то, с чем не согласна. Если у неё есть свежие справки от ПНД — это сильный аргумент. Пусть держится».
Наталья перечитала сообщение несколько раз.
Пусть держится.
А чем она поможет, сидя в своей комнате в Люблино?
На следующее утро она не пошла в офис. Позвонила, сказалась больной. Оделась, села в автобус и поехала на Фрунзенскую.
Дверь открыла Ирина.
— Вы? — она подняла бровь. — Забыли что-то?
— Я к Валентине Петровне.
— Валентина Петровна не принимает.
— Она сама меня позвала.
— Она больна и не отдаёт отчёта в своих желаниях.
— Тогда почему вы её не лечите, а пытаетесь отобрать квартиру?
Ирина усмехнулась.
— А вы, я смотрю, юридически подковались. Нотариус научил?
— Позовите Валентину Петровну.
— Не позову.
— Тогда я подожду здесь.
Наталья села на банкетку в прихожей. Сняла сапоги, поставила рядом. Руки сложила на коленях.
Ирина смотрела на неё, потом пожала плечами и ушла на кухню.
Наталья сидела. Она не знала, сколько просидит, но уходить не собиралась.
Через полчаса из спальни вышла Валентина Петровна. Она шла медленно, опираясь на ходунки, каждый шаг давался с трудом. Увидела Наталью, остановилась.
— Пришла, — сказала она. — Я знала, что придёшь.
— Пришла, Валентина Петровна.
— Ну пойдём, пойдём. Посиди со мной.
Она повернулась и пошла обратно в спальню. Наталья встала и пошла за ней.
Ирина выскочила из кухни.
— Мать, ты куда её ведёшь?
— К себе веду. Не твоё дело.
— Это моё дело. Я за тобой ухаживаю.
— Ты за мной не ухаживаешь. Ты за мной следишь.
Валентина Петровна закрыла дверь спальни перед носом у Ирины.
В комнате пахло лекарствами и чем-то кислым. На тумбочке стояла нетронутая тарелка с кашей. Валентина Петровна тяжело опустилась в кресло, перевела дух.
— Садись, Наташа. Вон на стул садись.
Наталья села.
— Они меня замучили, — сказала старушка. — Каждый день одно и то же: подпиши, мама, подпиши. Откажись от ренты, измени завещание. Я им говорю: не подпишу. А они не отстают.
— А Олег Викторович?
— Олег на работе. Он теперь с обеда до ночи пропадает. Говорит, легче на работе, чем дома. Я его понимаю. Эльвира его тоже пилит. Ты, говорит, мать против нас настраиваешь, ты с домработницей снюхался. Он молчит, а сам злой ходит.
Валентина Петровна помолчала.
— Я ведь не ради квартиры всё затеяла, Наташа. Квартира мне без надобности. Мне девятый десяток, куда мне ещё? Я ради тебя. Чтобы ты не ушла.
Наталья опустила голову.
— Я и так ушла.
— Ушла. Потому что они тебя выгнали. А я хотела, чтобы ты осталась. Думала, если квартира твоя будет — никто тебя не выгонит.
— Валентина Петровна, мне ваша квартира не нужна.
— Знаю, что не нужна. Я тебе её не за деньги предлагаю. Я тебе её за сердце предлагаю. Ты мне как дочь стала. Родная дочь меня в психушку хочет сдать, а ты — нет. Ты просто пришла, когда я позвала.
У Натальи защипало в носу.
— Я не знаю, чем помочь вам.
— А ты помоги. Ты с Олегом поговори. Он тебя послушает.
— Не послушает. Я ему никто.
— Ты ему не никто. Ты ему всё.
Валентина Петровна смотрела на неё долгим, тёплым взглядом.
— Я мать. Я вижу. Он на тебя смотрит так, как на жену покойную смотрел. Только та его рано оставила, а ты пришла поздно. Но лучше поздно, чем никогда.
Наталья молчала.
— Я поговорю, — сказала она наконец. — Но не сейчас. Сейчас я с вами посижу.
Она взяла тарелку с остывшей кашей, пошла на кухню разогревать.
Ирина стояла у плиты, пила кофе.
— Надолго к нам? — спросила она, не оборачиваясь.
— Посижу, сколько надо.
— Олег будет только вечером.
— Подожду.
— Как хотите.
Ирина допила кофе, помыла чашку и вышла.
Наталья разогрела кашу, отнесла Валентине Петровне. Потом перестелила постель, вытерла пыль, проветрила комнату. Руки делали привычную работу, а мысли были далеко.
Она вспомнила тот вечер, три недели назад, когда Олег впервые позвал её к столу. Как он мял в руках полотенце, как заваривал чай. Как сказал: «Я устал один ужинать».
Она тогда не поняла. А теперь поняла.
В семь часов вечера в дверь позвонили.
Наталья мыла посуду на кухне. Она услышала, как хлопнула входная дверь, как Ирина что-то сказала недовольным голосом, а потом — шаги. Тяжёлые, медленные.
Олег вошёл на кухню и остановился.
Он сильно изменился за три недели. Лицо осунулось, под глазами тени, рубашка мятая, будто он спал в ней. Он смотрел на Наталью и молчал.
— Здравствуй, Олег Викторович, — сказала она тихо.
— Здравствуй.
Пауза.
— Ты пришла.
— Валентина Петровна звонила. Просила приехать.
— А ты приехала.
— Да.
Он подошёл ближе. Остановился у стола, положил руки на спинку стула.
— Я думал, ты не вернёшься.
— Я не вернулась. Я просто пришла проведать.
— А разве это не одно и то же?
Она не ответила.
— Наташ, — сказал он. — Я устал. Я устал от всего. От Эльвиры, от её вечных претензий, от этого бесконечного выяснения, кому что принадлежит. Я устал быть один.
— У тебя есть мать. У тебя есть сестра.
— Мать — да. Сестра? Я не знаю. Сестра хочет от меня избавиться. Вернее, от моего влияния на мать. Она думает, если я исчезну, мама оставит квартиру ей.
— Не оставит.
— Знаю. Но она не верит.
Он сел за стол.
— Я подал заявление в суд.
Наталья замерла.
— Какое заявление?
— Об определении порядка общения с матерью. Чтобы Эльвира не могла приходить когда хочет и делать что хочет. И ещё — о признании её действий, препятствующих уходу за матерью, незаконными.
— У тебя есть юрист?
— Нет. Сам писал. Три дня сидел, искал образцы в интернете.
Он усмехнулся.
— Наверное, смешно выглядит. Мужчина под пятьдесят, юристом прикидывается.
— Не смешно, — сказала Наталья. — Правильно.
— Ты так думаешь?
— Я знаю.
Он поднял на неё глаза.
— А ты? Ты подала на меня в трудовую инспекцию?
— Нет.
— Почему?
— Потому что ты отдал мне деньги. Всё, что должен.
— Я не про деньги. Я про то, что не защитил тебя тогда. Прости.
Наталья молчала долго. Потом села напротив него, по другую сторону стола.
— Ты не виноват, — сказала она. — Ты не можешь отвечать за то, что говорит твоя сестра.
— Могу. Потому что я позволил ей это говорить. Я не выгнал её сразу. Я думал, договорюсь, объясню. А с такими, как она, нельзя договориться. Их можно только остановить.
— Ты пытался.
— Мало пытался.
Он помолчал.
— Эльвира завтра везёт маму в больницу. На экспертизу. У неё есть направление от частного психиатра, она его где-то нашла. Говорит, если мама здорова — значит, бояться нечего. А если больна — значит, нужно лечить.
— Это ловушка.
— Знаю. Но я не могу запретить. У неё такие же права на мать, как у меня. Если она настаивает на обследовании, врачи обязаны провести.
Наталья вспомнила слова нотариуса.
— Валентина Петровна должна чётко сказать врачам, что не согласна на стационар. И что у неё есть свежие справки от ПНД. Это остановит экспертизу.
— Она скажет. Я поговорю с ней.
— Я поговорю.
Олег посмотрел на неё.
— Ты останешься?
— Останусь. До завтра.
— А потом?
— Потом видно будет.
Ночь прошла тревожно.
Наталья спала на диване в гостиной, не раздеваясь. В комнате напротив ворочалась Валентина Петровна. Где-то за стеной перешёптывались Эльвира и Ирина — доносились приглушённые голоса, звук открываемого шкафа.
Утром Наталья встала рано. Сварила кофе, приготовила завтрак. Валентина Петровна вышла из спальни одетая, в своём лучшем платье, с аккуратно уложенными седыми волосами.
— Ты чего так вырядилась, мам? — спросил Олег.
— В люди иду, — ответила она. — Пусть видят, что я не дура старая, а человек.
Эльвира приехала к девяти. С ней был вчерашний врач — невысокий мужчина с усталым лицом и папкой под мышкой.
— Мама, собирайся, — сказала Эльвира. — Поедем в клинику. Тебя посмотрят, сделают анализы, всё быстро.
— Никуда я не поеду, — Валентина Петровна сидела в кресле, опираясь на ходунки. — У меня есть справки от моего врача. Я здорова.
— Это не твой врач, это платный, который за деньги любую бумажку напишет.
— А твой врач — бесплатный, который напишет то, что ты заплатишь?
— Мама, не начинай.
— Я не начинаю. Я заканчиваю. Я никуда не еду. Если хотите провести экспертизу — пусть суд назначает. А частные консультации меня не интересуют.
Эльвира побелела.
— Это ты её научила? — она повернулась к Наталье. — Ты? Пришла, нашептала, настроила против родной дочери?
— Я сказала ей правду, — ответила Наталья. — У неё есть право не соглашаться на медицинское вмешательство. Это закон.
— Какой закон? Ты кто вообще, чтобы законы цитировать?
— Я никто. Но закон есть закон.
Эльвира резко шагнула к Наталье.
— Убирайся из моего дома.
— Это не твой дом, — тихо сказала Валентина Петровна. — Это мой дом. И я прошу Наташу остаться.
— Мама!
— Всё. Хватит.
Валентина Петровна взяла ходунки, медленно поднялась.
— Я устала от твоих криков. Я устала от твоих врачей. Я устала от того, что ты приходишь в мой дом и командуешь, как будто я уже умерла и ты делёжку начала.
— Я не начинала делёжку. Я забочусь о тебе.
— Ты заботишься о квартире. А обо мне заботилась Наташа. Три года. А ты приехала, только когда узнала про ренту.
Эльвира молчала, сжав губы.
— Я всё сказала, — Валентина Петровна повернулась и пошла в свою комнату. — Наташа, проводи меня.
Наталья взяла её под руку, помогла дойти.
Врач переглянулся с Эльвирой, пожал плечами и ушёл.
Ирина стояла в углу прихожей, молчала, но смотрела так, будто прицеливалась.
В тот же день Олег отвёз мать к нотариусу.
Сергей Борисович принял их без очереди. Валентина Петровна продиктовала завещание твёрдым, спокойным голосом, ни разу не запнулась.
Квартиру она оставляла сыну, Олегу Викторовичу. В случае его смерти — Наталье Сергеевне.
— Я знаю, что вы не просили, — сказала она Наталье. — Но я так хочу. Олег — мой сын, ему и владеть. А ты, если с ним что случится, не останешься на улице.
Наталья молчала. У неё пересохло в горле.
— Спасибо, — сказала она. — Только не надо со мной, пожалуйста. Я не хочу, чтобы из-за меня…
— Никто не будет, — перебил Сергей Борисович. — Это волеизъявление дееспособного гражданина. Заверено нотариально. Оспорить можно, но доказательств недействительности нет.
— Будут, — прошипела Эльвира, которая ворвалась в кабинет без стука. — Я докажу, что вы все сговорились. Я найму лучших адвокатов.
— Нанимай, — устало сказал Олег. — Только учти: все судебные издержки лягут на тебя, если проиграешь. А ты проиграешь.
— Это мы ещё посмотрим.
Она выскочила из кабинета, хлопнув дверью.
Ирина ждала её в коридоре. Они переглянулись, и Наталья вдруг поняла: это конец. Эльвира поняла, что проиграла. Ей осталось только сохранить лицо.
Через три дня Эльвира и Ирина уехали.
Они собрали вещи молча, не глядя на Олега. В прихожей Эльвира остановилась, посмотрела на шкафчик, где раньше лежали Натальины вещи.
— Надеюсь, ты счастлив, — сказала она брату. — Променял родную сестру на прислугу.
— Я не менял, — ответил Олег. — Я просто выбрал нормальных людей.
Эльвира хотела что-то сказать, но передумала. Вышла, не попрощавшись.
Дверь закрылась.
В квартире стало тихо.
Олег стоял в прихожей и смотрел на дверь. Потом повернулся к Наталье.
— Останешься?
Она не ответила.
— Я не про работу, — сказал он. — Я про жизнь.
Наталья смотрела на него. На его серые усталые глаза, на седину на висках, на руки, которые держали спинку стула так же, как в тот первый вечер, когда он позвал её пить чай.
— Олег, — сказала она. — Я не знаю, что будет завтра. Я не умею планировать. Всю жизнь я только работала и ждала, что когда-нибудь начну жить. А жизнь прошла мимо.
— Не прошла.
— Не знаю.
Она помолчала.
— Я останусь. Не навсегда. Просто пока. Помогу Валентине Петровне, приведу всё в порядок. А там видно будет.
— Хорошо, — сказал он. — Просто пока.
Он не стал настаивать.
Она осталась.
Вечером они сидели на кухне. Наталья заварила мятный чай. Достала две кружки — свою, белую, и его, с синим ободком.
Валентина Петровна уже спала. В квартире было тепло и тихо.
— Наташ, — сказал Олег. — А можно я тебя завтра встречу с работы?
— С какой работы? Я теперь безработная.
— Я не про работу. Я просто хочу тебя встречать. Где скажешь.
Она посмотрела на него.
— У метро «Люблино». Выход один, не ошибешься.
— Я запомню.
Она отпила чай. Чай был горячий, мятный, пах детством.
— Олег, — сказала она. — А почему ты тогда, три года назад, взял именно меня? Я же без опыта, без рекомендаций.
Он помолчал.
— У тебя глаза были добрые, — сказал он. — Я тогда смотрел на людей и видел только усталость и равнодушие. А у тебя — доброту. Я подумал: пусть она. Не ошибся.
Наталья опустила глаза.
— Я не добрая. Я просто делаю, что надо.
— Это и есть доброта.
Они сидели и молчали.
За окном таял последний снег. Март подходил к концу, и где-то, ещё очень далеко, начиналась весна.
Наталья думала о том, что завтра поедет в офис, напишет заявление об увольнении. А послезавтра придёт сюда, на Фрунзенскую. Наденет новые тапки, сварит овсянку, поменяет бельё Валентине Петровне.
А вечером они сядут пить чай.
Просто так. Не потому, что она работает. А потому, что она здесь нужна.
И, может быть, этого достаточно.
— Олег, — сказала она. — А у тебя мята есть свежая? А то сухая почти кончилась.
— Завтра куплю, — ответил он. — Ты завтра будешь?
— Буду.
— Ну и хорошо.
Она улыбнулась.
— Хорошо, — повторила она.
И впервые за долгое время ей показалось, что всё действительно будет хорошо.