Когда наступает час испытаний, Господь не спрашивает у человека, как тот произносит молитву. Он смотрит на сердце — и на то, готов ли человек встать рядом с другим, когда надвигается тьма.
Сегодня такое время настало. И сегодня, как и сотни лет назад, на защиту родной земли встают вместе те, кто в храме осеняет себя крестом, и те, кто в мечети простирает ладони к небу. Их вера различна. Их дело — едино.
Но единство — не тождество. И попытка сделать его тождеством рождает не мир, а новые распри. Чтобы этого избежать, нужно понять простую вещь: у нас просто разные языки. И беда наступает не тогда, когда мы говорим на разных языках, а когда начинаем требовать, чтобы сосед говорил на нашем.
Ошибка перевода
Сегодня мы слышим споры вокруг книги, написанной командиром спецназа. Одни видят в ней богословскую ересь. Другие — священный образ борьбы. И те и другие по-своему правы. Но они говорят о разном, думая, что об одном.
Есть язык Церкви. Это язык догматов, канонов, соборных определений. На этом языке нельзя сказать: «Бог мусульман и христиан — один и тот же», потому что для христианского богословия Бог есть Троица, а для исламского — строгое единство. Это не хорошо и не плохо. Это факт. И Церковь, охраняя чистоту веры, обязана этот факт защищать. Такова её природа. И никто не вправе требовать от неё отказа от этой природы.
Есть язык фронта. Это язык образов, метафор, боевого братства. На этом языке сказать: «Мы — войско Иисуса, идущее против войска даджаля» — значит сказать: мы сражаемся за правду, а враг наш — воплощение лжи. Это не богословие. Это военная поэтика. Это то, что позволяет солдату идти в бой не только с автоматом, но и с верой в сердце. И требовать от этого языка догматической точности — всё равно что требовать от маршевой песни статуса литургического песнопения.
Есть язык государства. Это язык «традиционных ценностей», «патриотизма», «единства». На этом языке говорят, когда нужно построить школу и больницу, защитить семью, воспитать детей. Это язык общего дела. И на этом языке православные и мусульмане — союзники. Не братья во Христе, не братья в исламе. А братья по Отечеству. И это не меньше, а иногда и больше кровного родства.
Короткое замыкание происходит тогда, когда эти языки начинают смешивать. Когда язык фронта накладывают на язык Церкви — и требуют, чтобы боевая метафора стала догматом. Или когда языком Церкви пытаются мерить фронтовые тексты — и видят в них только ересь, не замечая за ней живых людей, идущих под пули.
Историческая мудрость — не в том, чтобы заставить всех говорить на одном языке. Историческая мудрость — в том, чтобы признать: языков несколько. И каждый уместен в своём пространстве.
История, которая не знает споров
В сорок первом не спорили о догматах. В сорок первом вставали в строй.
Пятьсот мусульман стали Героями Советского Союза. Татарин Гани Сафиуллин и русский Александр Матросов лежат в одной земле. Им уже неважно, кто из них читал Коран, а кто — Евангелие.
А в тылу, в Ташкенте, кузнец-узбек Шаахмед Шамахмудов и его жена, православная русская женщина, чьё имя история, к сожалению, почти стерла, подняли пятнадцать осиротевших детей. Там не спорили о природе Бога. Там просто делали дело.
В восемнадцатом веке императрица Екатерина, которую трудно заподозрить в богословском либерализме, учредила Оренбургское магометанское собрание. Не потому, что уверовала в ислам. А потому, что поняла: страна, где мусульмане — не гости, а соотечественники, должна дать им законный голос. Это был не акт милосердия. Это был акт государственной мудрости.
Империи нет. А мудрость осталась.
Не сливаясь, но и не враждуя
Мы никогда не сольёмся в одну религию. И слава Богу. Монотонность — удел пустыни. В саду цветут разные цветы.
Но корни у них — одна земля.
Сегодня, когда ревнители веры с обеих сторон готовы раздуть искру в пожар, стоит вспомнить: ни одна религия не учит предавать Родину. Ни одна религия не учит отворачиваться от брата, когда тот истекает кровью.
В Коране сказано: «Мы создали вас народами и племенами, чтобы вы познавали друг друга». Познавать — не значит переубеждать. Познавать — значит признавать: другой имеет право быть другим.
В Евангелии сказано: «Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих». Положить душу — не значит дождаться, пока сосед по окопу примет твою веру. Положить душу — значит закрыть его спиной.
О чём молчат догматы
Никто не требует от воина с крестом на шее признать, что Бог не троичен в лицах. Никто не требует от воина с сурой на устах признать, что пророк Мухаммад не был посланником. Никто не требует от них перестать быть теми, кто они есть.
Их просят об одном: оставаться людьми. Защищать. Не предавать.
В этой войне не будет ничьей.
Если мы проиграем — проиграют все. И храмы, и мечети будут сровнены с землёй. И те, кто вчера спорил о природе Бога, завтра будут лежать в братских могилах без крестов и полумесяцев.
Но если мы победим — а мы победим, — мы выйдем из боя уставшими, поседевшими, но живыми.
И тогда, скинув бронежилеты, православный пойдёт в свой храм ставить свечу за упокой павших товарищей. А мусульманин пойдёт в свою мечеть читать дуа за тех, кто уже не вернётся.
Они помолятся по-разному. Но помянут одних и тех же.
Тех, кто не требовал от соседа говорить на своём языке. Тех, кто просто встал и пошёл в бой.
Потому что, когда земля горит под ногами, вера измеряется не точностью формулировок. А готовностью умереть за правду.
Умирать они готовы. Значит, вера их — не книжная, не наносная. Значит, стоит она дорого.
Это и есть то, чего не отнять.
Россия никогда не была страной одной религии. Она была страной одного выбора — быть вместе или исчезнуть.
Мы до сих пор не исчезли.
Значит, выбор сделан правильно.