Кухня в квартире Маргариты Степановны всегда пахла сдобой и покоем. Старый медный чайник уютно ворчал на плите, а накрахмаленная скатерть слепила белизной. Но сегодня этот уют казался декорацией к плохому спектаклю.
Маргарита Степановна, женщина строгая, сохранившая в свои шестьдесят осанку бывшей балерины, смотрела на дочь так, будто видела перед собой чужого человека. Напротив, ссутулившись на табурете, сидела Аня. В свои двадцать пять она выглядела как подросток: рваные джинсы, растрепанный хвост светлых волос и глаза, полные немого отчаяния.
— Ты хоть понимаешь, что ты натворила? — голос матери был пугающе тихим. — Ты разрушаешь жизнь единственному брату.
— Мам, я просто открыла ему глаза! — Аня попыталась вскочить, но взгляд матери пригвоздил её к месту. — Ты ведь сама видишь, что Алина его обманывает. Она превратила его в банкомат, она вертит им как хочет!
— Замолчи! — Маргарита ударила ладонью по столу. Фарфоровая чашка жалобно звякнула. — Алина — святая женщина. Она терпит твой несносный характер, она ухаживает за этим домом, она… она беременна, Аня! А ты ворвалась в их спальню с этими своими «доказательствами», устроила истерику, довела её до гипертонуса. Ты понимаешь, что если с ребенком Паши что-то случится, это будет на твоей совести?
Аня почувствовала, как к горлу подкатывает комок. Она знала правду. Видела Алину неделю назад в торговом центре — ту самую «святую» невестку, нежно воркующую с каким-то мужчиной в дорогом костюме. Видела, как они садились в машину, и это было совсем не похоже на деловую встречу. Аня сфотографировала их, но телефон, как назло, разбился в тот же вечер, и все, что у неё осталось — это слова. Слова, которым никто не верил.
Для Маргариты Степановны сын Паша был смыслом жизни. После смерти мужа она вложила в него всё: и деньги от продажи дачи, и свои нереализованные амбиции. Паша стал успешным юристом, нашел «идеальную» жену из хорошей семьи и теперь жил в мире, который мать кропотливо оберегала от любых сквозняков. Аня в этот мир не вписывалась. Она была «неудобной»: вечно со своими расследованиями, работой в сомнительном интернет-издании и отсутствием «приличного» мужа.
— Я не вру, мама. Алина не беременна от Паши. Или вообще не беременна. Это игра, чтобы он не ушел, когда узнает о долгах её отца, — быстро заговорила Аня, надеясь пробить брешь в материнской броне.
Маргарита Степановна медленно встала. Она подошла к окну, за которым сумерки медленно поглощали старый московский дворик.
— Знаешь, я долго терпела твою ревность. Я думала, это пройдет. Но ты перешла черту. Алина плакала три часа. Паша сказал, что больше не пустит тебя на порог своего дома. И я его поддерживаю.
Аня замерла. Она не могла поверить, что мать, которая когда-то лечила её разбитые коленки и читала сказки на ночь, сейчас говорит это всерьез.
— Ты выбираешь её? Чужого человека? — прошептала Аня.
Маргарита обернулась. Её лицо казалось каменной маской.
— Я выбираю спокойствие семьи. Я выбираю внука, которого ты пытаешься уничтожить своей ложью. Ты мне больше не дочь, Аня, пока не исправишься. Пока не приползешь к Алине на коленях просить прощения. Пока не научишься уважать тех, кто нам дорог.
— Мама, ты совершаешь ошибку…
— Уходи, — отрезала Маргарита Степановна. — Ключи оставь на тумбочке. И не звони мне. Я не хочу слышать твой голос, пока в нем столько яда.
Аня медленно поднялась. В голове гудело. Она видела, как дрожат руки матери, спрятанные в карманах домашнего кардигана, но знала — Маргарита не отступит. Гордость и слепая любовь к сыну были сильнее здравого смысла.
Девушка вышла в прихожую. Механическим движением сняла с кольца ключ от квартиры, где выросла. Металлический звук, с которым он ударился о дерево тумбочки, показался ей выстрелом.
На улице было сыро и холодно. Февральский ветер бесцеремонно лез под легкую куртку. Аня стояла у подъезда, глядя на свет в окне кухни. Она знала: Алина сейчас торжествует. Она знала, что невестка тонко и умело вытравила её из семьи, сыграв на главном страхе Маргариты Степановны — страхе одиночества и потери «идеального» фасада.
«Ну что ж, мама, — подумала Аня, вытирая злую слезу. — Ты хочешь, чтобы я исправилась? Хорошо. Я исправлю ситуацию так, что тебе мало не покажется».
Она не знала, куда пойдет ночевать. В кармане было всего несколько сотен рублей и разбитый телефон. Но в этот момент в ней проснулось то самое фамильное упрямство, которое когда-то сделало её мать примой театра. Аня поправила рюкзак и зашагала в сторону метро.
Она еще не знала, что за углом дома стоит тот самый черный автомобиль, который она видела неделю назад. И что её изгнание — это только начало большой игры, где ставкой была не просто семейная гармония, а сама жизнь её брата.
Ночная Москва встретила Аню равнодушным блеском неоновых вывесок. Изгнанная из собственного рая, она чувствовала себя привидением в городе, который ещё вчера казался родным. Ночевать было негде: подруги замужем, а навязываться коллегам из редакции после своего громкого увольнения (которое, к слову, тоже не обошлось без негласного влияния связей семьи Алины) не хотелось.
Аня осела в круглосуточной кофейне на окраине. Перед ней стоял остывший латте — последняя роскошь на сегодня. Разбитый экран телефона предательски мерцал, но сенсор еще слушался. Она судорожно пыталась восстановить облачное хранилище. Там, среди сотен черновиков и случайных кадров, затаилась та самая фотография, способная разрушить карточный домик, в котором так уютно устроилась Алина.
— Ну же, миленький, не подводи, — шептала Аня, пока полоса загрузки застыла на 99%.
В этот момент дверь кафе звякнула, впустив порцию морозного воздуха. Зашел мужчина — тот самый, из черного автомобиля. Аня замерла, прикрывшись меню. Это был Игорь Волков, успешный застройщик и, как шептались в кулуарах, человек с очень гибкой совестью. Именно с ним Алина целовалась на парковке.
Он не заметил девушку в углу. Волков сел у окна, нервно поглядывая на часы. Через пять минут к нему подсела… Алина. Она была без макияжа, в простом пуховике, старательно кутаясь в огромный шарф, чтобы скрыть лицо. Но Аня узнала бы эту походку из тысячи.
— Ты с ума сошла? — негромко, но резко произнес Волков. — Зачем ты пришла сюда? Твой юрист-переросток может что-то заподозрить.
— Паша спит, он выпил снотворное, — голос Алины дрожал, но в нем слышались стальные нотки. — Игорь, девчонка что-то копает. Маргарита её выставила, но Аня не успокоится. Она видела нас в «Атриуме».
— И что? У неё нет доказательств. Телефон вдребезги, я лично проверил через своих людей в сервисе, куда она его носила.
Аня похолодела. Значит, за ней следили. Даже её визит в мастерскую был под контролем.
— Ребенок… — заикнулась Алина.
— Никакого ребенка нет и быть не может, — отрезал Волков. — Ты тянешь время, пока я не закрою сделку по участку твоего отца. Как только Паша подпишет дарственную на те доли в компании, которые он получил по наследству, ты подаешь на развод. И не забудь: официально «выкидыш» должен произойти по вине его сестрицы. Маргарита Степановна должна возненавидеть дочь так, чтобы даже в мыслях не возникло их мирить.
Алина кивнула, вытирая сухую щеку. Она играла свою роль безупречно.
— Мне жалко Маргариту, — пробормотала она. — Она так ждет этого внука. Скупает пинетки, освободила комнату…
— Жалость — это дорогое удовольствие. У нас долги, Алина. Либо ты играешь жертву, либо мы оба идем на дно.
Они пробыли в кафе еще десять минут. Аня сидела ни жива ни мертва, записывая каждое слово на диктофон чудом ожившего телефона. Пальцы дрожали, сердце колотилось в ребра, как пойманная птица. Это было уже не просто семейное недоразумение. Это была спланированная афера, где её мать и брат были лишь пешками в большой финансовой игре.
Когда заговорщики ушли, Аня еще долго смотрела в одну точку. Теперь слова матери «Ты мне больше не дочь» звучали в ушах не только как личная обида, но и как смертный приговор для всей их семьи. Если Паша подпишет бумаги, они останутся ни с чем. Квартира Маргариты, антиквариат, сбережения — всё уйдет за долги отца Алины.
Аня понимала: идти к брату сейчас бесполезно. Паша ослеплен любовью и ожиданием первенца. Идти к матери? Маргарита Степановна просто не откроет дверь, а если и откроет, то любая попытка обвинить «беременную» невестку обернется новым скандалом.
«Мне нужен союзник», — подумала Аня.
Она вспомнила про старого друга отца, дядю Колю, который когда-то работал в органах. Он всегда недолюбливал Алину, называя её «лисой в овечьей шкуре».
Утро застало Аню на пороге маленькой хрущевки на окраине Москвы. Николай Петрович, седой мужчина с цепким взглядом, молча выслушал запись, просмотрел восстановленное фото и тяжело вздохнул.
— Влипла ты, Анька. И Пашка твой влип. Волков — серьезный игрок. Он не просто так вцепился в активы твоего отца. Там земля под застройку, которая сейчас стоит миллиарды.
— Дядя Коля, что мне делать? Мама меня слушать не хочет. Она сказала, что я отрезанный ломоть.
— Мать твою я знаю тридцать лет, — Николай Петрович раскурил старую трубку. — Рита — женщина гордая. Она создала себе иллюзию идеальной семьи и будет защищать её до последнего патрона, даже если этот патрон — собственная дочь. Чтобы её переубедить, фактов мало. Нужен шок. Нужно, чтобы она сама увидела истинное лицо своей «святой» Алины.
— Но как? Она её из дома не выпускает, пылинки сдувает.
— У Алины через три дня «плановое УЗИ» в частной клинике, — прищурился Николай. — Я наведаюсь туда раньше. А ты… ты должна найти способ попасть в дом матери. Но не как просительница. А как та, кто «исправилась».
Аня горько усмехнулась.
— Она хочет, чтобы я просила прощения на коленях.
— Значит, проси, — жестко сказал дядя Коля. — Если хочешь спасти их, засунь свою гордость в одно место. Стань той дочерью, которую она хочет видеть. Шпионь внутри крепости.
Вечером того же дня Аня стояла перед дверью матери. В руках она сжимала букет любимых маминых хризантем и пакет с лекарствами, которые Маргарита Степановна принимала от давления.
Дверь открылась не сразу. Маргарита Степановна стояла в проеме, холодная и неприступная.
— Я же сказала… — начала она.
— Мама, прости меня, — перебила её Аня, опуская голову. — Я была неправа. Ревность затуманила мне мозг. Я проверила информацию… я ошиблась. Пожалуйста, позволь мне хотя бы извиниться перед Алиной. Я не хочу быть врагом в своей семье.
Маргарита Степановна долго всматривалась в лицо дочери. В её глазах на мгновение промелькнула тень сомнения, а потом — облегчение. Она так хотела верить, что мир снова стал прежним.
— Проходи, — вздохнула мать. — Алина в гостиной. Будь с ней предельно вежлива. Ей сейчас нельзя волноваться.
Аня вошла в квартиру, чувствуя себя разведчиком в тылу врага. В гостиной на диване, обложившись подушками, восседала Алина. На её губах играла едва заметная торжествующая улыбка.
— Анечка, — пропела она. — Как хорошо, что ты образумилась. Мы ведь так переживали.
Аня подошла к ней, чувствуя, как внутри всё сжимается от отвращения. Она опустилась на край кресла и заставила себя улыбнуться:
— Прости меня, Алина. Я была не в себе. Чем я могу помочь тебе? Может, приготовить что-то или сходить в аптеку?
Алина довольно зажмурилась, как сытая кошка.
— О, дорогая, дел много. Завтра Паша везет меня к нотариусу — нужно подписать какие-то скучные бумаги по бизнесу, он хочет оформить всё на меня, чтобы я и малыш были обеспечены. А потом у меня УЗИ. Маргарита Степановна так хочет поехать со мной…
— И я поеду, — мягко вставила Аня. — Хочу первой увидеть племянника на экране.
Алина на мгновение побледнела. В воздухе повисла звенящая тишина. В этот момент Аня поняла: ловушка захлопнулась, но еще неизвестно, кто в неё попал.
Дни до «решающего УЗИ» тянулись для Ани как бесконечная серая лента. Она играла роль кающейся грешницы с пугающим артистизмом: мыла полы, варила Маргарите Степановне травяные сборы и кротко сносила язвительные замечания Алины. Невестка, уверовав в свою полную победу, окончательно расслабилась. Она вальяжно распоряжалась в доме, обсуждая по телефону пошив штор для «детской», которая на самом деле должна была стать кабинетом Игоря Волкова.
Павел, воодушевленный примирением в семье, выглядел счастливым, но изможденным.
— Ты молодец, Анька, — шепнул он сестре на кухне, пока мать и жена были в другой комнате. — Я знал, что ты одумаешься. Завтра после нотариуса я наконец-то закрою все вопросы с наследством. Алина заслужила уверенность в завтрашнем дне.
Аня едва не прикусила язык, чтобы не закричать. «Она заслужила тюремный срок, Паша!» — билось в голове, но она лишь смиренно кивнула.
Утро четверга выдалось туманным. Маргарита Степановна, облаченная в свой лучший выходной костюм, светилась от гордости.
— Сегодня мы увидим нашего мальчика, — говорила она, поправляя брошь перед зеркалом. — Аня, ты взяла фотоаппарат? Нужно запечатлеть этот момент.
Алина заметно нервничала. Она то и дело прикладывала руку к животу и жаловалась на легкую тошноту, надеясь, что свекровь предложит ей остаться дома. Но Маргарита была непреклонна:
— Никаких отговорок, деточка! Это семейное событие.
Клиника «Здоровье нации» была частным заведением с золочеными ручками и вежливым персоналом. Алина заранее договорилась с врачом — неким доктором Самойловым, который за круглую сумму от Волкова должен был показать «бабушке» заранее записанное видео УЗИ другой женщины.
Когда они подошли к кабинету, Аня заметила в конце коридора Николая Петровича. Он едва заметно кивнул и приложил палец к губам. План был приведен в действие.
— Проходите, — пригласил Самойлов, не поднимая глаз от документов. — Алина Игоревна, ложитесь. Родственники, присаживайтесь у монитора.
В кабинете царил полумрак. Алина легла на кушетку, натянуто улыбаясь Маргарите. Врач нанес гель на датчик, и на экране заплясали черно-белые тени.
— Вот, посмотрите, — заученным тоном начал Самойлов. — Головка, ручки… Плод развивается согласно сроку.
Маргарита Степановна всхлипнула, прижав платок к глазам.
— Боже, Анечка, смотри… Какое чудо.
Аня смотрела не на экран, а на дверь. В этот момент она распахнулась. В кабинет вошла женщина в белом халате — главный врач клиники — в сопровождении двух мужчин в штатском и Николая Петровича.
— Доктор Самойлов, прекратите этот цирк, — ледяным тоном произнесла главврач. — Ваша лицензия приостановлена пять минут назад на основании заявления о фальсификации медицинских данных.
Маргарита Степановна вздрогнула и выронила сумку.
— Что происходит? Какая фальсификация?
Николай Петрович подошел к монитору и нажал на кнопку «Стоп». Картинка замерла, а затем в углу высветилась дата записи: «14 мая прошлого года».
— Это запись из архива, Маргарита, — тихо сказал он. — Твоя невестка не беременна. И никогда не была.
Тишина в кабинете стала такой густой, что её, казалось, можно было резать ножом. Алина вскочила с кушетки, судорожно поправляя одежду.
— Это ложь! Это подстава! Аня подкупила их всех! Маргарита Степановна, не верьте им!
Но Аня уже достала свой телефон и включила запись из кафе. Голос Игоря Волкова разнесся по стерильному кабинету: «Никакого ребенка нет и быть не может… официальный выкидыш должен произойти по вине его сестрицы…»
Маргарита Степановна медленно повернулась к Алине. Её лицо, еще минуту назад сиявшее от счастья, теперь напоминало посмертную маску. В глазах застыла такая боль, что Ане захотелось закрыть их ладонями.
— Ты… — прошептала мать. — Ты играла моим нерожденным внуком? Ты позволила мне покупать эти вещи, ждать, молиться… ради денег?
— Мама, мы должны ехать к нотариусу, Паша сейчас подписывает бумаги! — вскрикнула Аня.
Они ворвались в офис нотариуса в последний момент. Паша уже держал ручку над последней страницей дарственной.
— Стой! — Аня буквально вырвала документ из-под его руки.
За ней в кабинет вошла Маргарита Степановна. Она не кричала. Она просто подошла к сыну и положила руку ему на плечо.
— Сын, посмотри на свою жену.
Алина стояла в дверях, бледная, растрепанная, уже без маски кроткой овечки. Рядом с ней стоял Игорь Волков, которого Николай Петрович крепко держал за локоть.
— Паш, я всё объясню… — начала Алина, но замолчала под взглядом мужа.
Павел прочитал экспресс-отчет из клиники, который протянул ему Николай Петрович. Он долго смотрел на бумагу, потом на жену, а потом медленно разорвал дарственную на мелкие клочки.
— Уходи, — сказал он Алине. Голос его был пустым, лишенным всяких эмоций. — Вещи заберешь завтра. В присутствии адвоката.
Когда полиция увела Волкова для дачи показаний по делу о мошенничестве, а Алина, выплевывая проклятия, выбежала на улицу, в кабинете остались только трое.
Маргарита Степановна опустилась в кожаное кресло. Её гордая осанка исчезла. Она казалась маленькой, сгорбленной старушкой.
— Аня… — позвала она.
Аня подошла к матери. Она ждала извинений, оправданий, но Маргарита просто взяла её за руку и крепко сжала пальцы.
— Прости меня, дочка. Я была слепа. Я искала тишины и покоя, а чуть не вырастила предательство в собственном доме. Я отреклась от тебя… от единственной, кто говорил мне правду.
— Всё хорошо, мам, — Аня опустилась перед ней на колени, на этот раз по-настоящему. — Главное, что мы успели.
— Знаешь, — Маргарита Степановна горько усмехнулась, вытирая слезы. — Я ведь действительно любила того мальчика на экране. Хоть он и был просто записью из прошлого года.
— У тебя еще будут внуки, мама, — тихо сказал Павел, подходя к ним и обнимая обеих. — Настоящие. От женщины, которая будет любить нас, а не наши доли в бизнесе.
Вечером они снова сидели на той же кухне в Хрустальном переулке. Снова ворчал медный чайник, снова белела скатерть. Но атмосфера была другой. Исчезло искусственное «совершенство», зато появилось то, чего так не хватало раньше — честность.
Маргарита Степановна достала из шкафа старый фотоальбом.
— А помнишь, Анечка, как ты в пять лет пыталась «вылечить» котенка с подбитой лапой и принесла его домой? Я тогда тоже ругалась на беспорядок. А ведь ты уже тогда видела боль там, где я видела только грязь.
Аня улыбнулась. Она знала, что впереди еще долгие месяцы судов, развод Павла и восстановление репутации семьи. Но теперь она была не одна.
— Мам, — сказала Аня, подливая ей чаю. — А помнишь, ты сказала, что я должна исправиться?
— Забудь об этом, — отмахнулась Маргарита. — Это мне нужно учиться быть матерью заново.
За окном шел тихий снег, укрывая Москву белым саваном, смывая следы лжи и обид. В маленькой квартире в Хрустальном переулке наконец-то наступил настоящий мир — не тот, что покупается за спокойствие невестки, а тот, что строится на осколках разбитых иллюзий и безграничном прощении.
