Золотая осень заглядывала в окна двенадцатого этажа. Анна поправила занавеску и снова посмотрела на телефон. Экран погас уже минут десять назад, а она всё ждала, что Денис перезвонит. Обещал же: как освобожусь, сразу наберу.
Борщ она сварила наваристый, как он любит, со свеклой, которую предварительно запекала в духовке, а не просто варила. Матвей рисовал за своим маленьким столиком в углу кухни, сопел и высовывал язык от усердия.
В прихожей заскрежетал ключ.
Анна улыбнулась, вытирая руки полотенцем, но уже через секунду замерла. Денис так не входит. Денис сначала позвонит, спросит, не спит ли Матвей, и только потом тихонько откроет дверь. А этот поворот ключа был резким, хозяйским.
В прихожую влетела Валентина Петровна.
Она не разулась, прошла прямо в ботинках по свежевымытому полу, бросила тяжёлую сумку у порога и, не здороваясь, поморщилась:
– Ну вот, опять эта вонь! Чесноком на всю квартиру провоняло. Денис мой придёт с работы, у него костюм за пятьдесят тысяч этой столовкой пропахнет, а завтра ему на переговоры. Не могла, что ли, в готовом отделе купить?
Анна медленно положила полотенце на столешницу.
– Валентина Петровна, здравствуйте. Я борщ варю. Денис просил наваристый.
– Просил, просил, – свекровь передразнивающе растянула гласные. – Ты вообще когда-нибудь делаешь так, как просят нормальные люди? Я тебе сто раз говорила: чеснок мелко режь, а ты пластинами кидаешь. Денис его потом вылавливает и на край тарелки складывает. Ты хоть видишь, что он не ест его? Не видишь. Тебе лишь бы сбагрить.
Матвей оторвался от рисунка, настороженно посмотрел на бабушку. Анна шагнула к сыну, заслонила собой.
– Мы договорились, что вы предупреждаете о своём приходе.
Валентина Петровна хмыкнула, окинула кухню цепким взглядом, задержалась на грязной после чистки овощей раковине.
– Ой, смотрите-ка, права качает. Это моя квартира, или я уже забыла? Я здесь каждую стенку своими руками вылизывала, когда вы в свадебном путешествии по Турциям разъезжали. А ты приехала с одним чемоданом и уже командуешь.
– Квартира теперь общая, – тихо сказала Анна. – Мы выплачиваем ипотеку вместе.
– Вместе? – свекровь повысила голос. – Это Денис выплачивает! Денис пашет как лошадь, а ты сидишь в декрете, ребёнка чужого нянчишь и пальцем о палец не ударяешь. Свою квартиру сдаёшь? Сдаёшь. Деньги получаешь? Получаешь. А в общий котёл положила хоть копейку? Не положила, себе всё откладываешь, на чёрный день. Я всё знаю, мне Денис рассказывает.
Анна сжала край столешницы так, что побелели костяшки.
– Я внесла деньги за расширение. Четыре миллиона двести тысяч. Это была моя квартира, которую мне бабушка оставила. Я продала её, чтобы мы могли купить соседнюю двушку и сделать нормальную трёшку для всех. Без моих денег мы бы здесь до сих пор в хрущёвке ютились.
– А где доказательства? – Валентина Петровна подалась вперёд, впилась взглядом в лицо невестки. – Чек покажи! Расписку! Ты Денису наличку сунула, а он, душа добрая, взял. А теперь получается: деньги твои были, а документа нет. Нет бумаги – нет денег. Понимаешь, милая? Нищенка ты и есть нищенка. Пришла с улицы, с чужим ребёнком, и хочешь на готовенькое.
Матвей захныкал, потянул Анну за халат.
– Мама, я хочу пить.
– Сейчас, сынок, – Анна наклонилась, налила воды в чашку, стараясь не смотреть на свекровь. Руки дрожали.
– Сынок, – передразнила Валентина Петровна. – А он точно сынок-то? Или так, погуляли в молодости, а теперь добрый Денис чужих детей поднимает? Ты на Петрова, на бывшего своего, алименты подавала? Нет? Значит, совесть есть, понимаешь, что не его ребёнок. Или боишься, что экспертизу назначат, и тогда все увидят, что Матвей этот вообще неизвестно от кого.
Анна резко выпрямилась, чашка с водой опрокинулась, разлилась по столу. Матвей испуганно отшатнулся, губы его задрожали.
– Валентина Петровна, уходите. Пожалуйста. Сейчас же.
– А что такое? Правда глаза колет? – свекровь довольно усмехнулась. – Ладно, не буду я тебя расстраивать. Я вообще-то по делу пришла. Завтра в двенадцать встреча с риелтором. Я продаю свою долю. Денису оставлю, конечно, но с условием. Чтобы никакая проходимка не могла претендовать на то, что моим трудом нажито. Ты меня поняла?
Анна молча вытирала воду тряпкой, не поднимая головы.
– Я спрашиваю: ты меня поняла?
– Да.
– Вот и умница. А теперь покорми своего… Матвея и не воняй тут чесноком. Денису здоровье беречь надо, ему завтра на переговоры.
Валентина Петровна развернулась и вышла в прихожую. У порога обулась, громко цокая каблуками, и напоследок бросила через плечо:
– Завтра в двенадцать. Чтобы была дома. Подпишешь что надо.
Дверь хлопнула.
Анна стояла неподвижно. Матвей подошёл, обнял её за ноги, уткнулся лицом в халат.
– Мама, баба Валя злая?
– Нет, милый. Баба Валя просто устала. Иди, мой руки, будем ужинать.
Она налила суп в тарелку, поставила перед сыном. Сама не могла проглотить ни куска. Сидела, смотрела в одну точку, пока Матвей ковырялся ложкой.
В половине восьмого в замке снова зашуршало. На этот раз мягко, осторожно.
Денис вошёл, стряхнул с куртки капли дождя, повесил в шкаф. Подошёл к Анне, чмокнул в щёку.
– Привет. Что грустная такая?
– Твоя мама приходила.
– Опять? – он устало потёр лицо ладонью. – Что ей надо было?
– Сказала, что завтра в двенадцать встреча с риелтором. Будет продавать свою долю. И что я должна подписать какие-то бумаги.
Денис прошёл на кухню, сел на табурет. Анна поставила перед ним тарелку с борщом, положила ложку.
– Мам, ну она же не со зла. Просто переживает, что ты меня… что мы не справимся. Ей кажется, что я тебя использую.
– А ты как думаешь? – Анна села напротив, посмотрела мужу в глаза. – Я тебя использую?
– Ань, ну что ты начинаешь. Я устал, дай поем спокойно.
– Она Матвея оскорбила. Сказала, что он неизвестно от кого. Что я чужих детей привела.
Денис замер с ложкой в руке.
– Она не то имела в виду. Просто язык у неё без костей. Ты же знаешь.
– Знаю. – Анна опустила глаза. – Я знаю уже четыре года.
Она встала, взяла сонного Матвея на руки.
– Пойдём, зайка, чистить зубы.
Матвей обвил её шею пухлыми ручками, уткнулся носом в плечо. Анна вышла из кухни, оставив Дениса одного перед остывающим борщом.
В ванной она долго держала сына на руках, смотрела, как он сосредоточенно водит щёткой по зубам. Потом уложила, почитала сказку, посидела рядом, пока дыхание не стало ровным.
Вернулась на кухню. Денис мыл свою тарелку.
– Ложись, я позже приду, – сказал он, не оборачиваясь. – Почту надо разобрать.
Анна кивнула, хотя он не видел. Прошла в спальню, легла на самый край кровати, поджала ноги.
За стеной шумел город. Где-то лаяла собака, хлопала дверь лифта, смеялись люди. Обычный вечер обычного спального района.
Анна смотрела в потолок и считала про себя.
Четыре миллиона двести тысяч.
Продажа бабушкиной однушки.
Материнский капитал, который до сих пор не использован.
Квартира, оформленная на мужа.
Ни одной бумаги, подтверждающей, что у неё есть право здесь жить.
Завтра в двенадцать.
Она закрыла глаза. Завтра будет завтра.
Из детской донёсся сонный всхлип, и Анна бесшумно встала, пошла к сыну.
Денис всё ещё сидел в кухне, уставившись в ноутбук.
Она укрыла Матвея, поцеловала в макушку и долго стояла у окна в детской, глядя на огни ночного города.
Человек, который отдал всё, вдруг отчётливо поняла, что у неё ничего не осталось.
Кроме завтра.
Утро началось с того, что Матвей проснулся в шесть.
Анна не спала уже часа два. Лежала на спине, смотрела в серый потолок, слушала, как за стеной ровно дышит Денис. Ровно, спокойно. Как будто ничего не случилось. Как будто не было вчерашнего вечера, остывшего борща и маминых слов, которые до сих пор звенели в ушах.
Она осторожно встала, накинула халат, вышла на кухню. Поставила чайник, достала кастрюлю для каши. Руки делали привычное дело, а в голове крутилось одно и то же: завтра в двенадцать.
Матвей прибежал босиком, залез на табуретку, обхватил коленки.
– Мама, а баба Валя сегодня не придёт?
Анна обернулась от плиты.
– Не знаю, сынок. Ты почему без носков?
– Не хочу. А баба Валя будет кричать?
– С чего ты взял?
– Она всегда кричит, когда приходит.
Анна подошла, поправила на сыне сползающую пижаму, погладила по голове.
– Баба Валя просто громко разговаривает. Давай кашу?
– Не хочу кашу. Хочу блинчики.
– Блинчики в выходные, договорились же.
Матвей надул губы, но спорить не стал. Взял ложку, начал ковырять манку, дуя на каждую ложку и размазывая по тарелке.
В половине восьмого на кухню вышел Денис. Уже в костюме, при галстуке, с ноутбуком под мышкой. Взглянул на жену мельком, чмокнул сына в макушку.
– Я на переговоры, сегодня поздно. Вы без меня ужинайте.
– День, – Анна обернулась от раковины, вытирая руки. – Можно поговорить?
– Я опаздываю, Ань. Давай вечером.
– Это быстро. Насчёт материнского капитала.
Денис остановился у порога, недовольно прищурился. Пальцы барабанили по крышке ноутбука.
– Опять ты за своё? Сказал же: потом. Сейчас не до того.
– Твоя мама придёт в двенадцать. Сказала, я должна что-то подписать. Какие-то документы с риелтором.
– Ну подпиши. Чего ты начинаешь? Мама знает, что делает. Она юриста пригласила, всё официально.
– А если я не хочу подписывать не глядя?
Денис раздражённо вздохнул, переступил с ноги на ногу.
– Ань, ну что ты в самом деле? Мама квартиру сыну дарит. Тебе-то что за печаль? Мы же семья. Всё наше общее.
– Общее? – Анна посмотрела ему прямо в глаза. – Тогда почему я до сих пор не вписана в собственники? Уже три года прошло. Я тебе деньги отдала, материнский капитал мы даже не начинали оформлять, а ты каждый раз говоришь потом.
– Потому что ипотека на мне, банку проще иметь дело с одним заёмщиком. Я же объяснял.
– Объяснял. Триста раз.
– Ну и не начинай заново. Всё будет нормально.
Он шагнул к двери, уже взялся за ручку.
– День.
Он обернулся.
– Я тебя люблю. Я тебе доверилась. Пожалуйста, не дай меня в обиду.
Денис посмотрел на неё долгим, усталым взглядом. Хотел что-то сказать, но только махнул рукой.
– Всё будет хорошо. Я позвоню.
Дверь закрылась.
Анна стояла посреди прихожей, слушая, как затихают шаги в лифте. Матвей доедал кашу, громко стуча ложкой.
Она убрала посуду, одела сына, отвела в сад. На обратном пути зашла в магазин, купила хлеб, молоко, масло. Домой возвращалась медленно, считая шаги. От садика до подъезда – четыреста тридцать. В подъезде пахло сыростью и хлоркой. Лифт не работал, пришлось идти пешком.
На двенадцатом этаже она остановилась перед дверью, достала ключи и вдруг замерла.
Изнутри доносились голоса.
Свекровь пришла раньше.
Анна бесшумно открыла дверь, вошла в прихожую. Свои туфли поставила ровно, Валентина Петровна свои сапоги бросила посреди коврика.
Голоса шли с кухни.
– …Она вообще понимает, что без неё всё давно бы решили? Сидит, права качает. Я Денису сколько раз говорила: женился на нищей, теперь мучайся.
– Валентина Петровна, давайте без эмоций. Моя задача – оформить сделку чисто.
– А я и оформляю чисто. Пусть только попробует не подписать.
Анна шагнула в проём.
На кухне за столом сидела незнакомая женщина в строгом тёмно-синем костюме. На столе лежали бумаги, ноутбук, калькулятор. Женщина подняла голову, окинула Анну быстрым профессиональным взглядом.
– Здравствуйте. Вы Анна?
– Да.
– Елена Викторовна, риелтор. Валентина Петровна пригласила меня для консультации и подготовки договора.
Валентина Петровна даже не обернулась. Сидела с прямой спиной, листала какие-то документы.
– Я думала, вы в двенадцать, – тихо сказала Анна.
– Пришли. Без пятнадцати. Хотели без тебя всё подготовить, но раз уж ты тут – садись. Вот договор.
Она пододвинула через стол несколько скреплённых листов.
Анна не села.
– Я не знаю, что это за документы. Я хочу прочитать.
– Читай, кто ж тебе не даёт.
Анна взяла бумаги, подошла к окну. Договор дарения доли в праве общей собственности. Даритель – Валентина Петровна К. Одаряемый – Денис Александрович К. Предмет договора – ½ доля квартиры.
Пункт 4.3.
Она перечитала три раза.
В случае расторжения брака между одаряемым и его супругой Анной Сергеевной К. одаряемый обязуется выплатить указанной супруге денежную компенсацию в размере документально подтверждённых вложений в приобретение и улучшение недвижимости.
Сумма не указана.
– Где сумма? – Анна подняла глаза. – Сколько он мне должен будет, если мы разведёмся?
Свекровь усмехнулась, обернулась к риелтору.
– А я что говорила? Она уже о разводе думает. Только и ждёт, чтоб денег содрать.
– Я не о разводе думаю. Я о справедливости.
– Справедливость, – передразнила Валентина Петровна. – Сколько ты вложила, столько и получишь. Ты же сама говорила – четыре миллиона. Вот пусть Денис тебе четыре миллиона и отдаст. Если докажешь.
Анна смотрела на неё, чувствуя, как холод поднимается от пальцев к запястьям.
– Я докажу.
– Чем? – свекровь подалась вперёд, оперлась локтями о стол. – Чек покажи, дорогая. Расписку. Договор займа. Ты наличку отдавала. Я у Дениса спрашивала: расписка есть? Он говорит, нет. Ты просто сунула ему пачку денег и сказала: бери, любимый. А теперь хочешь половину квартиры? Не выйдет. Нет бумаги – нет денег. Нищенка ты, Аня. Была нищенка и останешься.
Елена Викторовна кашлянула, поправила очки.
– Анна, давайте без эмоций. Я обязана вас проинформировать: вы имеете право не подписывать данный договор. Однако в этом случае ваш супруг может инициировать процедуру раздела имущества. Учитывая, что документальных подтверждений ваших вложений нет, а титульным собственником является Денис Александрович, суд, скорее всего, встанет на его сторону. Вы рискуете остаться без всего.
– Без всего, – эхом повторила Анна.
– Я не запугиваю, я объясняю правовые риски.
Валентина Петровна довольно откинулась на спинку стула, скрестила руки.
– Слышала? Без всего. А если по-хорошему подпишешь, хоть что-то получишь. Если Денис захочет тебе заплатить. Он у меня добрый, наверняка не обманет.
Анна положила договор на стол.
– Я подумаю. До завтра.
– До завтра? – свекровь вскочила. – Я уже всё решила! Завтра в одиннадцать у нотариуса на Петровке. Я записалась, деньги заплатила. Будешь ломаться – пойдём через суд, и тогда вообще копейки не увидишь.
– Значит, в одиннадцать.
Анна развернулась и вышла в спальню. Дверь закрыла плотно, без щелчка, но так, чтобы было слышно.
Голоса в кухне стихли. Потом зашуршали бумаги, зацокали каблуки по линолеуму, хлопнула входная дверь.
Она осталась одна.
В комнате пахло пылью и старыми обоями. Она села на край кровати, обхватила колени руками, уткнулась лбом.
Четыре миллиона двести тысяч.
Она помнила этот день до секунды. Три года назад, двадцатое сентября. Бабушкина однушка в спальном районе, четырнадцать этажей серого панельного дома, лифт, который вечно ломался, запах жареной картошки из соседней квартиры.
Она прожила там почти двадцать лет. Сначала с бабушкой, потом одна. Там родился Матвей. Там она выходила на балкон смотреть на звёзды, когда не могла уснуть. Там бабушка учила её печь пирожки с капустой и говорила: не верь мужчинам, Аня, верь только себе.
Продавать ту квартиру было невыносимо.
Но Денис убедил. Сидел на этой самой кухне, держал её за руку и говорил тихо, ласково: вложим деньги в общую квартиру, расширимся, сделаем ремонт, заживём по-человечески. Ты не будешь одна, Аня. Мы семья.
Она согласилась.
Денис нашёл риелтора. Денис договорился о сделке. Денис сказал: лучше наличными, быстрее, меньше налогов. Я всё оформлю, не волнуйся.
Она сняла все деньги со счета. Четыре миллиона двести тысяч. Приехала в банк, положила в ячейку. Денис приехал следом, забрал пачки, пересчитал, положил в другую ячейку.
– Ипотека на мне, так проще. Потом переоформим.
Она кивнула.
Потом.
Потом закончился ремонт. Потом родилась идея вложить материнский капитал. Потом свекровь переехала к ним – сначала в гости, на недельку, потом насовсем. Потом Денис перестал говорить о переоформлении.
А когда она спросила сама, он удивился: зачем? Мы же семья, какая разница, на кого оформлено?
Анна открыла шкаф, достала с верхней полки старую обувную коробку, перевязанную бельевой резинкой. Села на пол, высыпала содержимое на ковёр.
Свидетельство о смерти бабушки. Матвеева метрика. Её собственный диплом, уже пожелтевший. Договор купли-продажи бабушкиной квартиры – копия, оригинал у Дениса.
Выписка из банка о снятии наличных. Четыре миллиона двести тысяч ровно. Дата, время, подпись операционистки.
И скриншот.
Она включила старый телефон, который давно не брала в руки, нашла в галерее. Трёхлетней давности снимок экрана. Перевод с её карты на карту Дениса.
Триста тысяч.
Не четыре миллиона. Только триста. Остальное она отдала наличными из рук в руки, когда они встретились в банке.
Но хотя бы триста подтверждены банком. Хотя бы это.
Анна смотрела на экран, и в груди медленно разрасталась глухая, тяжёлая пустота.
Она сунула телефон в карман халата и села за ноутбук.
Госуслуги. Личный кабинет. Кредитная история.
Три дня назад она зашла сюда впервые за долгое время. Хотела проверить, нет ли просрочек по старому потребительскому кредиту – осталось выплатить сто пятьдесят тысяч, ещё от первого брака. Думала рефинансировать.
И случайно увидела.
Тогда она не поверила своим глазам. Подумала: ошибка. Система сбоит. Не может быть.
Сегодня она открыла раздел снова.
Всё было на месте.
Денис Александрович К. – поручитель по кредитному договору № 4587/20/21 от 15.08.2021.
Сумма кредита – три миллиона рублей.
Заёмщик – Валентина Петровна К.
Текущий статус: просрочка 180+ дней.
Исполнительное производство № 89421-ИП/24 возбуждено 15.10.2024.
Она смотрела на цифры, и в голове медленно, как в замедленной съёмке, складывался пазл.
Кредит взят три года назад. Как раз когда они купили соседнюю квартиру и делали ремонт. Тогда свекровь говорила: открываю маленькое ателье, шью на заказ, надо раскрутиться. Денис согласился стать поручителем. Анна не возражала – кто она такая, чтобы указывать свекрови.
Она не знала, что кредит не платят почти полгода.
И что Денис, как поручитель, отвечает по долгам матери всем своим имуществом.
Всем.
В том числе квартирой.
Анна откинулась на спинку стула, прижала ладони к лицу.
Пальцы были ледяными.
Она вспомнила слова свекрови, сказанные вчера с порога: завтра я дарю свою долю Денису. Квартира будет полностью его.
Исполнительное производство возбуждено пятнадцатого октября.
Сегодня двадцать восьмое.
Тринадцать дней.
Если доля свекрови арестована, она не может ею распоряжаться. Дарение невозможно. Но арест может быть ещё не наложен, или она не знает, или приставы работают медленно.
А если сделка всё-таки пройдёт, а арест наложат завтра, послезавтра, через неделю?
Тогда Денис останется с долгом матери, с обременённой квартирой, с обязательствами, которые нечем платить.
Она может предупредить. Рассказать. Спасти.
Анна снова посмотрела на экран.
И вдруг отчётливо, холодно, ясно поняла: не расскажет.
Не спасёт.
Она будет молчать.
Она завтра пойдёт к нотариусу. Наденет своё лучшее платье, причешется, сядет напротив свекрови. Возьмёт ручку и подпишет всё, что они положат перед ней.
Пусть дарят.
Пусть оформляют.
Пусть думают, что победили.
А потом жизнь сама расставит всё по местам.
В прихожей зазвонил домофон. Анна вздрогнула, посмотрела на часы. Половина шестого. Уже стемнело.
– Я иду, – сказала она в трубку.
Закрыла ноутбук, убрала коробку на место, поправила постель. Взяла сумку, ключи, куртку.
В дверях оглянулась.
Квартира тонула в серых сумерках. На кухне горел только маленький светильник над столом. Там до сих пор лежала копия договора, которую оставила риелтор.
Анна вышла в подъезд и плотно закрыла за собой дверь.
На улице моросил мелкий, холодный дождь. Фонари уже зажглись, жёлтые пятна расплывались на мокром асфальте.
Анна раскрыла зонт и медленно пошла к садику.
Завтра в одиннадцать.
Она будет готова.
Матвей ждал её в раздевалке, сидел на маленькой скамеечке, болтал ногами. Увидел маму, соскочил, повис на шее.
– Мама, ты пришла! А сегодня у нас было рисование, я нарисовал бабочку!
– Покажешь?
– Дома покажу.
Она взяла его за руку, и они вышли под дождь.
– Мама, а почему у тебя руки холодные?
– Я на улице замерзла.
– А у меня тёплые, хочешь, подержишь?
Матвей сунул её ладонь под свою куртку, прижал к животу.
– Сейчас согреются.
Анна смотрела на его макушку, на светлые волосы, на капли дождя, запутавшиеся в ресницах.
– Согреются, – сказала она. – Обязательно согреются.
Она проснулась в половине шестого.
За окном было темно, фонари ещё горели, жёлтые пятна расплывались на мокром асфальте. Денис спал на спине, дышал ровно, с приоткрытым ртом. Анна смотрела на его лицо – спокойное, беззащитное, почти мальчишеское, – и пыталась вспомнить, когда в последний раз видела его таким.
Очень давно.
Она осторожно встала, подобрала с пола халат, вышла в коридор. В квартире было тихо. Только холодильник гудел на кухне, да где-то за стеной капала вода из крана – уже неделю просила Дениса починить, всё забывал.
Анна закрыла дверь в спальню, включила свет на кухне, села за стол. Перед ней лежала вчерашняя копия договора, примятая по краям, с загнутым уголком.
Завтра.
Уже сегодня.
Она смотрела на лист бумаги и вдруг отчётливо поняла: бояться больше нечего. Хуже уже было. Хуже – четыре года назад, когда она стояла в опустевшей бабушкиной однушке, смотрела на голые стены и держала на руках спящего Матвея. Хуже – когда подписывала договор купли-продажи и чувствовала, как отрывает от сердца последнее, что у неё было.
Это не страшно.
Это просто справедливо.
Она встала, налила чайник, включила конфорку. Достала сковороду, яйца, молоко. Блинчики. Матвей просил блинчики. Сегодня утром будут блинчики.
Ровно в семь она зашла в детскую. Матвей спал, разметавшись по кровати, одеяло сползло на пол. Анна подняла одеяло, укрыла, погладила по мягким светлым волосам.
– Сынок, просыпайся.
Он завозился, открыл глаза, улыбнулся сонно, ещё не понимая, где он и что вокруг.
– Мама, а сегодня суббота?
– Сегодня среда, зайка. Но у нас блинчики.
– Блинчики! – Матвей сел на кровати, сразу проснувшийся, глаза горят. – Со сгущёнкой?
– Со сгущёнкой.
Она взяла его на руки, понесла в ванную. Матвей болтал ногами, щебетал что-то про вчерашнюю бабочку и про то, что сегодня они будут лепить из пластилина.
Анна слушала и кивала.
На кухне уже сидел Денис. Взъерошенный, в майке, пил кофе и смотрел в телефон. Увидел Матвея, улыбнулся, потрепал по голове.
– Папа, а мы блинчики едим! – Матвей залез на свой стул.
– Вижу. Мама молодец.
Он взглянул на Анну мельком, коротко, и снова уткнулся в экран.
Анна поставила перед сыном тарелку, налила сгущёнки, нарезала блинчик полосками.
– Спасибо, – сказал Матвей и немедленно испачкал нос в сгущёнке.
– День, – Анна обернулась к мужу. – Сегодня в одиннадцать у нотариуса. Ты помнишь?
– Помню, – не отрываясь от телефона. – Я заеду прямо с работы. Мама уже всё согласовала.
– Ты прочитал договор?
– А зачем? Мама сказала, там всё стандартно.
– Там есть пункт про компенсацию при разводе.
Денис поднял голову. Посмотрел на неё с раздражением, почти с обидой.
– Ань, ну зачем ты опять начинаешь? Какой развод? У нас всё нормально.
– Я не начинаю. Я просто спрашиваю: ты читал договор?
– Читал, – бросил он и снова уткнулся в экран. – Мама всё правильно написала. Если вдруг что, ты получишь свои деньги. Хватит уже об этом.
Анна помолчала. Потом тихо сказала:
– Там не написано, сколько именно. Написано: документально подтверждённые вложения.
Денис резко отодвинул чашку, встал.
– Я опаздываю. Вечером поговорим.
Он ушёл в спальню одеваться. Анна слышала, как он ходит по комнате, открывает шкаф, что-то ищет. Потом шаги в прихожей, щелчок замка.
– Пока, – крикнул он уже из-за двери.
– Пока, – ответила Анна.
Матвей доедал блинчик, сосредоточенно макая полоски в сгущёнку.
– Мама, а папа злой?
– Нет, сынок. Папа просто устал.
– А баба Валя сегодня придёт?
– Придёт. Мы поедем к одной тёте, нужно подписать бумажки.
– А я с вами?
– Нет, ты в садик. У тебя сегодня лепка.
– А-а, – разочарованно протянул Матвей. – Ладно.
Она одела его, собрала рюкзачок, положила сменную обувь. В прихожей присела на корточки, завязала шнурки на кроссовках.
– Мама, – Матвей положил ей руки на плечи. – А ты сегодня красивая.
Анна подняла глаза.
– Правда?
– Ага. Платье красивое.
Она улыбнулась. Надела это платье – тёмно-синее, с длинным рукавом, купленное ещё три года назад на свадьбу подруги. С тех пор надевала раза три. Оно сидело идеально, подчёркивало талию, скрывало усталость.
– Спасибо, зайка.
– Мама, а ты не грусти.
– Я не грущу.
– А почему у тебя глазки мокрые?
– Это от ветра.
– Мы же дома.
– Значит, от счастья.
Она взяла его на руки, прижала к себе. Постояла так минуту, вдыхая запах детского шампуня, чувствуя, как маленькое сердце бьётся рядом с её сердцем.
Потом открыла дверь.
По дороге в садик она молчала. Матвей рассказывал про вчерашнее занятие, про то, как они сажали лук в стаканчики с водой, и про Вовку, который толкнул Катю, и Катя заплакала, а воспитательница поставила Вовку в угол.
– А ты толкаешься? – спросила Анна.
– Нет, я не толкаюсь. Я хороший.
– Ты самый хороший.
У ворот садика она присела, поправила ему шапку, застегнула куртку до самого верха.
– Веди себя хорошо. Слушайся Светлану Ивановну.
– Хорошо.
– Я приду в пять.
– Ага.
Он чмокнул её в щёку, вывернулся и побежал к крыльцу, где уже ждала воспитательница. На пороге обернулся, помахал рукой.
Анна помахала в ответ.
И пошла к скамейке у входа.
Она достала телефон, нашла в контактах номер, который сохранила неделю назад, но так и не решалась набрать.
Мария Сергеевна, адвокат. Ей дала координаты бывшая коллега, которая два года назад выиграла сложный бракоразводный процесс.
Анна нажала вызов.
– Слушаю.
– Мария Сергеевна? Здравствуйте. Это Анна К. Мы с вами созванивались на прошлой неделе, я консультировалась по поводу раздела имущества.
– Да, Анна, я помню. Вы решились?
– Да. Но сначала мне нужно сегодня подписать один договор. Дарственная на долю в квартире.
– Вы уже всё проверили? Я рекомендовала вам запросить выписку из ЕГРН.
– Я запросила. Там обременений нет. Но я знаю, что есть исполнительное производство на дарителя и на поручителя.
– Это серьёзно. Вы сообщите нотариусу?
– Нет.
Пауза.
– Анна, вы понимаете, что если сделка состоится, а потом наложат арест, это может создать проблемы для всех сторон?
– Понимаю.
– Вы хотите, чтобы я присутствовала?
– Нет, спасибо. Я просто хочу знать, какие у меня права. На случай, если… после.
– После чего?
– После того, как я подам на развод.
Голос адвоката стал мягче.
– Анна, у вас есть доказательства ваших вложений?
– Есть скриншот перевода на триста тысяч. Остальное – наличные, без расписки.
– Триста тысяч – это уже что-то. Но не четыре миллиона. Суд может назначить экспертизу, если будут другие доказательства – переписка, свидетельские показания. Вы говорили, что риелтор, который оформлял сделку, жив?
– Жив. Я нашла его. Он согласился дать показания.
– Хорошо. Приносите всё, что есть. Записывайтесь на приём. Но имейте в виду: суды длятся долго.
– Я знаю. Спасибо.
– Удачи вам сегодня.
– Спасибо.
Она убрала телефон в сумку. Посмотрела на часы. Девять тридцать.
Пора.
Офис нотариуса находился на Петровке, в старом купеческом особняке с высокими потолками и лепниной на фасаде. Анна вошла в вестибюль, назвала фамилию. Секретарь кивнула, указала на дверь в конце коридора.
Валентина Петровна уже была там. Сидела в кресле, прямая, как палка, листала какой-то глянцевый журнал. Рядом с ней – Елена Викторовна, риелтор, с ноутбуком на коленях. Денис стоял у окна, смотрел на улицу.
Все обернулись на звук открывшейся двери.
– Явилась, – свекровь отложила журнал. – Опоздала.
– Я на три минуты, – Анна закрыла за собой дверь.
– Время – деньги. Нотариус ждёт.
Нотариус – пожилая женщина с седыми волосами, аккуратно уложенными в пучок, – подняла голову от документов. Взгляд у неё был спокойный, внимательный, чуть усталый.
– Доброе утро. Вы Анна? Супруга одаряемого?
– Да.
– Садитесь, пожалуйста. Я – Людмила Борисовна. Будем знакомиться.
Анна села на свободный стул. Денис переступил с ноги на ногу, но остался стоять у окна.
– Итак, – нотариус взяла в руки договор, – сделка дарения доли в праве общей собственности. Даритель – Валентина Петровна К., одаряемый – Денис Александрович К. Предмет договора – одна вторая доля в квартире по адресу…
Она монотонно зачитывала пункт за пунктом. Анна слушала, сложив руки на коленях. Внутри было пусто и спокойно.
– Обратите внимание на пункт 4.3, – нотариус подняла глаза на Анну. – Условие о выплате компенсации супруге одаряемого в случае расторжения брака. Сумма компенсации не фиксирована и подлежит подтверждению документально. Вам понятно содержание этого пункта?
– Да, – ответила Анна.
– Вы понимаете, что отсутствие фиксированной суммы может затруднить получение компенсации, если между супругами возникнет спор?
– Понимаю.
Нотариус помолчала секунду, внимательно глядя на Анну.
– Вы хотите внести изменения в договор?
– Нет.
Валентина Петровна хмыкнула, довольно откинулась на спинку кресла.
– Ну и хорошо. Давай подписывай.
– Минуту, – нотариус подняла руку. – У нас есть ещё одно заявление. Я так понимаю, Анна, вы хотите оформить нотариальный отказ от претензий?
Анна кивнула.
– Да. Чтобы у дарителя и одаряемого не было ко мне вопросов в будущем. Я подтверждаю, что не имею имущественных претензий к этой доле и не буду оспаривать сделку.
Валентина Петровна резко обернулась к невестке. Глаза её расширились, потом прищурились.
– Ты… серьёзно?
– Да, – ровно сказала Анна. – Вы же сами говорили: нищенка не должна претендовать на чужое. Я и не претендую.
Свекровь замерла, будто не веря своим ушам. Даже риелтор подняла брови.
– Что, просто так? Без денег? Без условий? – голос Валентины Петровны дрогнул от плохо скрываемой жадности.
– Просто так.
– И ты потом не побежишь в суд?
– Я же сказала: нотариальный отказ. Его не оспорить.
Нотариус кашлянула.
– Анна, вы осознаёте, что это заявление лишает вас права в будущем претендовать на данную долю, даже если изменятся обстоятельства?
– Осознаю.
– В таком случае я подготовлю текст. Подпишете после договора дарения.
Денис обернулся от окна. Посмотрел на жену странно – будто видел её впервые.
– Ань, ты чего? Зачем?
– Чтобы твоя мама успокоилась, – Анна улыбнулась ему, спокойно, открыто. – Чтобы ты не переживал. Мы же семья.
Он хотел что-то сказать, но не нашёл слов. Отвернулся обратно к окну.
Свекровь больше не могла сдерживать торжества.
– Ну надо же! Наконец-то до тебя дошло. Я уж думала, ты до конца будешь упрямиться. А ты, оказывается, умная девочка. Вовремя поняла, где твоё место.
– Мам, – глухо сказал Денис.
– А что мам? Я правду говорю. Человек проявил благородство – надо уметь ценить. Анна, я тебя зауважала. Честно.
Анна кивнула.
– Спасибо.
Через двадцать минут всё было подписано. Договор дарения. Заявление об отказе от претензий. Ещё какие-то бумаги – Анна уже не вчитывалась, просто ставила подписи одну за другой. Ровно, аккуратно, с привычной школьной старательностью.
Нотариус заверила, поставила печати, разложила экземпляры по конвертам.
– Поздравляю, – сухо сказала она, обращаясь к Валентине Петровне. – Документы можете подавать на регистрацию в МФЦ. Обычно это занимает от трёх до девяти рабочих дней.
– Завтра же подам, – свекровь убрала свой экземпляр в сумку, застегнула молнию. – Всё, девочки, с почином!
Она встала, поправила причёску, посмотрела на Анну сверху вниз.
– Ну что, поедешь с нами? Или такси вызовешь?
– Я пешком пройдусь, – Анна тоже встала, взяла сумочку. – Погода хорошая.
– Как знаешь.
Валентина Петровна уже не смотрела на неё. Она повернулась к сыну, что-то заговорила про риелтора и проценты. Денис кивал, не слушая.
Анна вышла в коридор, спустилась по широкой мраморной лестнице. На улице моросил тот же мелкий, надоедливый дождь. Она раскрыла зонт и медленно пошла вдоль по Петровке, не разбирая дороги.
В голове было пусто и легко, как бывает после долгой болезни, когда температура наконец спадает.
Она сделала это.
Она подписала.
Она отказалась.
И теперь оставалось только ждать.
Телефон в сумке завибрировал. Анна достала, посмотрела на экран. Денис.
– Ты где? – голос напряжённый.
– Иду.
– Зачем ты это сделала?
– Что именно?
– Отказ. Зачем?
Она помолчала. Под ногами хлюпала вода, лужи расходились кругами.
– Чтобы ты не переживал.
– Ань, я не понимаю… Ты же говорила про справедливость, про деньги, которые вложила. А теперь просто так?
– А разве есть разница? – тихо спросила она. – Ты всё равно не собирался ничего возвращать.
Он молчал долго. Так долго, что она уже хотела нажать отбой.
– Я позвоню вечером, – сказал он и отключился.
Анна убрала телефон.
Дождь усиливался, но она не торопилась. Шла медленно, считая шаги. Сто двадцать три. Сто двадцать четыре. Сто двадцать пять.
На углу Неглинной она остановилась, посмотрела на витрину маленького кафе. Внутри горел тёплый свет, за столиком сидела молодая пара, пили кофе, смеялись, держались за руки.
Она постояла минуту, глядя на них, потом развернулась и пошла к метро.
Домой она вернулась в половине второго.
В прихожей разулась, повесила плащ, достала из сумки конверт с нотариальными бумагами. Положила в ящик комода, под стопку постельного белья. Потом подумала и переложила на верхнюю полку шкафа, в ту самую обувную коробку, где хранились бабушкины документы и Матвеева метрика.
Закрыла крышку, перевязала резинкой.
Всё на своих местах.
До вечера оставалось ещё три часа. Она налила чай, села у окна и стала смотреть на дождь.
Стрелки часов ползли медленно, как сквозь патоку.
В пять она пошла в садик. Матвей выбежал к ней с рисунком в руках – огромная синяя бабочка на зелёном лугу.
– Это тебе, мама! Это наша бабочка, мы её сегодня делали!
– Красивая, – Анна взяла рисунок, прижала к груди. – Очень красивая.
– А почему ты плачешь?
– Я не плачу. Это дождь.
– Дождь с неба капает, а у тебя по щекам.
– Значит, дождь за воротник затекает.
Матвей подозрительно посмотрел на неё, но спорить не стал. Взял за руку, повёл к выходу.
– Мама, а бабочки зимой спят?
– Спят.
– А где?
– В коре деревьев, под листьями.
– А мы их не разбудим?
– Нет, они крепко спят.
– А весной проснутся?
– Проснутся.
– И полетят?
– И полетят.
Дома она накормила его ужином, искупала, почитала книжку про Винни-Пуха. Матвей уснул быстро, уткнувшись носом в подушку, обняв плюшевого зайца.
Анна сидела рядом, гладила его по спине и смотрела, как за окном гаснет серый осенний день.
Денис не пришёл к ужину. Не позвонил. В половине одиннадцатого прислал смс: «Задержусь на работе. Ложись без меня».
Она не легла.
Сидела на кухне, пила остывший чай, смотрела на темноту за стеклом. Где-то там, в ночном городе, её муж и его мать праздновали победу. Наверное, ужинали в ресторане, пили вино, строили планы.
Анна не чувствовала ни злости, ни горечи.
Только усталость – глубокую, въевшуюся под кожу, как старая татуировка.
Она встала, вылила чай в раковину, вымыла чашку. Поставила на сушилку ровно, аккуратно.
В прихожей горел ночник. Она прошла в спальню, легла на свою сторону кровати, поджала ноги к животу.
Завтра.
Завтра свекровь поедет в МФЦ подавать документы.
Завтра приставы, может быть, уже наложили арест, а может быть, наложат через день, через два, через неделю.
Завтра жизнь начнёт расставлять всё по местам.
А сегодня можно просто закрыть глаза и дышать.
Ровно.
Спокойно.
В первый раз за четыре года.
Она уснула под утро, когда за окном уже начало сереть. Спала без снов, крепко, как ребёнок.
Разбудил её звонок телефона.
Часы показывали десять утра.
На экране высветилось имя: Валентина Петровна.
Анна взяла трубку.
– Алло.
Голос свекрови был не похож сам на себя. Хриплый, сдавленный, почти неузнаваемый.
– Ты… ты знала? Ты специально?
Анна медленно села на кровати, прижала телефон к уху.
– Что случилось, Валентина Петровна?
– Арест! – выкрикнула свекровь. – На мою долю наложили арест! Я в МФЦ пришла, а мне говорят – запрет на регистрационные действия! Пока ты вчера согласие подписывала, там уже висел арест! Это ты! Ты на меня заявление написала!
Анна молчала.
– Ты что молчишь?! Отвечай!
– Я ничего не писала, Валентина Петровна. Откуда у меня такие полномочия?
– А кто писал? Кто? У меня никаких долгов нет, я всё выплатила!
– Вы уверены?
Пауза. Тяжёлое, сиплое дыхание в трубке.
– Откуда… откуда ты знаешь?
– Я ничего не знаю. Я просто спросила.
– Ты врешь! Ты всё знала! Поэтому так легко всё подписала! Поэтому отказалась от претензий! Ты знала, что я уже ничего не могу сделать с этой долей!
Анна посмотрела в окно. За ним разгоралось серое, блёклое утро. Дождь кончился.
– Вы сами этого хотели, Валентина Петровна. Я всего лишь согласилась.
– Ты… ты меня разорила! Ты понимаешь?! У меня теперь ничего нет!
– У вас есть сын.
– Денис! – свекровь задохнулась. – Денис! У него счета заблокированы! Ему сегодня утром смс пришло! Исполнительное производство! Он поручитель! Вы что, сговорились?!
– Мы не сговаривались.
– Тогда откуда ты знала?! Откуда, я спрашиваю?!
Анна помолчала.
– Я не знала. Я просто надеялась.
– На что?!
– На справедливость.
В трубке повисла тишина. Такая глубокая, будто свекровь провалилась в неё с головой.
– Ты… ты чудовище, – прошептала она наконец. – Я тебя кормила, я тебя в дом пустила, а ты…
– Вы меня в дом не пускали. Вы меня терпели. И всегда давали понять, что я здесь чужая.
– И что теперь? Довольна?
Анна посмотрела на дверь в детскую, где тихо посапывал Матвей.
– Нет, – сказала она. – Не довольна. Но и не расстроена.
Она нажала отбой, положила телефон на тумбочку.
Встала, накинула халат, подошла к окну.
За окном просыпался город. Люди спешили на работу, машины стояли в пробках, голуби клевали крошки у скамейки.
Обычное утро обычного спального района.
Только теперь всё было по-другому.
Анна открыла форточку и глубоко вдохнула холодный, влажный воздух.
Завтра.
Нет, уже сегодня.
Сегодня она начнёт новую жизнь.
Звонок оборвался, но трубка ещё долго лежала в руке. Анна смотрела на погасший экран и чувствовала, как медленно, ровно бьётся сердце. Ни страха, ни торжества. Только странное, непривычное спокойствие.
Она встала, прошла в детскую. Матвей спал, разметавшись, одеяло сползло на пол. Анна поправила одеяло, поцеловала сына в висок и тихо закрыла дверь.
На кухне она налила воды в чайник, включила газ и села за стол. За окном серело утро. Где-то там, в центре города, Валентина Петровна сейчас мечется по коридорам МФЦ, тычет в окошки бумагами, кричит на операторов. Где-то там Денис читает смс о блокировке счетов, набирает номер матери, пытается понять, как они оказались в этой яме.
Анна смотрела на свои руки – обычные, без маникюра, с обкусанной заусеницей у указательного пальца. Те же руки, что четыре года назад отдавали Денису четыре миллиона двести тысяч. Те же, что гладили Матвея по голове. Те же.
Чайник закипел. Она заварила чай, обхватила кружку ладонями и, не отрываясь, смотрела, как пар поднимается к потолку.
Телефон снова завибрировал.
Денис.
Она сбросила вызов.
Через минуту смс: «Нам надо поговорить. Я вечером приеду».
Она не ответила.
В одиннадцать она позвонила адвокату.
– Мария Сергеевна? Анна К. Мы с вами говорили вчера.
– Да, Анна, я помню. Что случилось?
– Сегодня утром моя свекровь обнаружила арест на свою долю в квартире. Исполнительное производство по её кредиту, где муж – поручитель. Сделка дарения оформлена вчера у нотариуса, но документы ещё не поданы в Росреестр. Я подписала договор и нотариальный отказ от претензий.
– Вы подписали отказ от претензий именно к этой доле?
– Да. Только к доле, которую дарила свекровь. Не ко всей квартире.
– Хорошо. Это важно. Отказ, заверенный нотариусом, означает, что вы не будете оспаривать дарение доли свекрови. Но он не касается доли вашего мужа и не лишает вас права на раздел совместно нажитого имущества. Вы понимаете разницу?
– Да. Мне нужна ваша помощь.
– Я готова вас слушать.
Анна глубоко вздохнула.
– Я хочу подать на развод и на раздел имущества. Квартира оформлена на мужа, но я вкладывала в неё деньги. Четыре миллиона двести тысяч. Подтвердить могу только триста тысяч – переводом на карту. Остальное – наличные, без расписки. Но есть риелтор, который вёл сделку три года назад. Он видел, как я передавала деньги Денису. Он согласен дать показания. И есть материнский капитал – мы его не использовали, сертификат у меня. Я имею право на долю в квартире на себя и на ребёнка.
– Материнский капитал – это серьёзный аргумент. Даже если вы не выделили доли, вы вправе требовать их сейчас. Суд встанет на сторону ребёнка. Анна, у вас есть где жить на время процесса?
– У меня есть знакомая, она готова приютить нас с Матвеем на несколько месяцев.
– Хорошо. Тогда алгоритм такой. Сначала вы подаёте заявление о разводе. Одновременно – иск о разделе совместно нажитого имущества и о выделении долей по материнскому капиталу. Чем быстрее, тем лучше. Соберите все документы: выписки из банка, скриншоты, контакты свидетеля, сертификат на материнский капитал. И постарайтесь найти расписки или чеки – может, что-то сохранилось за три года.
– Я искала. Ничего нет.
– Значит, будем работать с тем, что есть. Приезжайте завтра в десять с документами. Я подготовлю проект иска.
– Спасибо.
– Анна. Вы уверены? Развод – это всегда тяжело.
– Уверена. Я уже четыре года в этом браке. И четыре года – чужая.
Адвокат помолчала.
– Завтра в десять. Жду.
Анна положила трубку. Посмотрела на часы. Половина двенадцатого.
Она оделась, взяла сумку и пошла в садик. Матвея нужно было забрать пораньше – накануне она предупредила воспитательницу.
Он вышел к ней, на ходу натягивая куртку.
– Мама, ты рано!
– Да, сегодня мы с тобой пойдём в гости. Помнишь тётю Галю?
– Которая давала мне щенка гладить?
– Она самая.
– А она нас чаем напоит?
– Напоит.
– И печеньем?
– И печеньем.
Тётя Галя – мамина школьная подруга, одинокая женщина с двумя кошками и большой трёхкомнатной квартирой в Измайлово. Когда Анна вчера позвонила ей и попросила о помощи, Галя даже не спрашивала зачем. Сказала: приезжайте хоть завтра. Место есть, кошки не кусаются.
Они приехали в Измайлово к трём. Галя встретила их в халате, растрёпанная, пахнущая пирогами.
– Ну, молодёжь, проходите! Матвейка, ты вырос-то как! Иди кота смотреть?
Матвей убежал в комнату. Анна осталась в прихожей, не зная, с чего начать.
– Галь, я…
– Потом, – перебила Галя. – Сначала чай, потом разговоры. У тебя лицо белее стены. Ела сегодня?
– Не помню.
– Значит, не ела.
Она увела Анну на кухню, усадила за стол, поставила перед ней тарелку с горячим супом. Анна смотрела на ложку и не могла заставить себя поднять руку.
– Ешь, – строго сказала Галя. – Ребёнку нужна здоровая мать. Всё остальное решим.
Анна ела. Суп был вкусный, домашний, с укропом. Она глотала и чувствовала, как тепло разливается по груди.
– Я подала на развод, – сказала она в пустоту.
Галя молчала, только пододвинула хлебницу.
– И квартиру будем делить. Там всё сложно.
– А Денис?
– Денис… – Анна отложила ложку. – Денис мой должник. И не только мой.
Галя смотрела на неё внимательно, без жалости.
– Ты справишься. Ты всегда справлялась.
Вечером Анна уложила Матвея на раскладушке в Галиной гостевой. Мальчик уснул быстро, утомлённый новой обстановкой и долгой игрой с рыжим котом.
Она сидела рядом, гладила его по голове и слушала, как за стеной шумит телевизор.
Телефон мигнул. Денис.
«Я дома. Где ты?»
Она не ответила.
«Аня, я приехал, а вас нет. Твои вещи на месте. Ты где?»
Пауза. Потом ещё одно сообщение:
«Мама в больнице. Давление двести. Скорая увезла. Позвони мне, пожалуйста».
Анна смотрела на экран. Врать себе она не умела – ей не было жаль свекровь. Но и радости не было. Только усталость.
Она набрала номер.
– Аня? – голос Дениса был хриплым, чужим. – Где вы?
– В безопасном месте.
– Что значит – в безопасном? Вы от меня прячетесь?
– Да, Денис. Прячемся.
Тишина. Слышно было только дыхание – частое, сбивчивое.
– Я не понимаю. Ты ушла? Совсем?
– Да.
– Из-за мамы? Из-за вчерашнего? Аня, мама больна, у неё крышу сносит, она не со зла…
– Не только из-за мамы.
– А из-за чего?
Анна посмотрела в окно. За стеклом висела чёрная ноябрьская ночь, без звёзд.
– Помнишь, три года назад я отдала тебе четыре миллиона двести тысяч? Бабушкины деньги. Квартиру продала, чтобы мы расширились.
– Помню.
– Где расписка?
– Какая расписка? Ань, ты мне деньги дала, я их внёс. Мы же семья была. Зачем расписка?
– Затем, что сейчас твоя мама говорит: нет расписки – нет денег. И в договоре, который я вчера подписала, сумма компенсации не указана. Я получу только то, что смогу доказать. А докажу я триста тысяч. Остальное – подарок? Ты так считаешь?
– Ань, ну как ты можешь? Я же не собирался тебя обманывать…
– Но ты и не собирался защищать. Вчера твоя мама привела риелтора и юриста. Ты даже не пришёл поддержать меня. Стоял у окна и молчал. Ты всегда молчишь, Денис. Четыре года ты молчишь, когда она называет Матвея чужим ребёнком. Четыре года ты молчишь, когда она говорит, что я нищая и пришла с улицы. Ты молчишь, и твоё молчание – это твой ответ.
– Аня, я…
– Нет, послушай. Я не злюсь. Я устала. Я устала ждать, когда ты наконец станешь мужем, а не сыном. Я устала доказывать, что имею право здесь жить. Я устала бояться, что завтра меня с Матвеем вышвырнут на улицу без копейки. И я сделала единственное, что могла.
– Что ты сделала?
– Я перестала быть удобной. Я подписала ваш договор и ваш отказ. Я дала вам то, что вы хотели. А теперь разбирайтесь сами. У тебя арестованы счета? У мамы арестована доля? Это не я. Это ваши долги, которые вы копили три года, пока я думала, что мы строим семью.
– Откуда ты знала про арест? – голос Дениса дрогнул. – Ты знала? Знала и молчала?
– Я узнала три дня назад, случайно. Зашла в кредитную историю – хотела рефинансировать старый кредит. Увидела твоё поручительство и просрочку. И решила: пусть всё идёт как идёт. Вы хотели квартиру – вы её получите. Вместе с долгами.
– Аня… ты меня убиваешь.
– Нет, Денис. Это жизнь тебя убивает. Я просто перестала тебя спасать.
Она нажала отбой и выключила звук.
В комнате было темно. Матвей во сне перевернулся на другой бок, что-то прошептал, прижал к себе плюшевого зайца.
Анна легла рядом, поверх одеяла, и закрыла глаза.
Следующие две недели пролетели как один длинный, тяжёлый день.
Она встречалась с адвокатом, собирала документы, ездила к нотариусу за дубликатами. Нашла риелтора, который вёл сделку три года назад. Иван Петрович, пожилой мужчина с усталыми глазами, сначала отнекивался – не хочу в чужие разборки лезть. Но Анна принесла ему коробку хорошего чая и фотографию Матвея.
– Это мой сын, – сказала она. – Если я проиграю, мы останемся на улице. Вы единственный, кто видел, как я передавала деньги. Просто скажите правду в суде.
Он посмотрел на фотографию, вздохнул.
– Ладно. Приду.
Она подала заявление о разводе в мировой суд. Отдельно – иск о разделе совместно нажитого имущества и о выделении долей по материнскому капиталу в районный суд. Адвокат советовала не затягивать: чем быстрее, тем меньше шансов, что ответчики перепишут имущество на третьих лиц.
Денис звонил каждый день. Сначала требовал, потом умолял, потом снова требовал. Анна отвечала редко, сухо, по делу. Когда он приезжал к Галиному дому, она не открывала дверь. Галя выходила сама и говорила тихо, но твёрдо: уезжайте, не позорьтесь.
Валентина Петровна выписалась из больницы через неделю. Первым делом она позвонила Анне. Голос был слабый, но ядовитый, как всегда.
– Ты довела меня до инфаркта. Ты этого добивалась?
– У вас было высокое давление, Валентина Петровна. Это не инфаркт.
– Ты ещё будешь учить меня, что у меня было?! Я из-за тебя в больнице лежала!
– Вы лежали в больнице из-за собственных долгов. Я тут ни при чём.
– Долги… – свекровь задохнулась. – Ты специально всё подстроила. Заставила меня подписать отказ от претензий, а сама…
– Я вас не заставляла. Вы сами пришли с риелтором и юристом. Вы сами положили передо мной договор. Я просто согласилась. Разве не этого вы хотели? Чтобы я не претендовала на вашу долю?
– Я хотела, чтобы ты убралась из нашей жизни! А ты… ты нас разорила!
– Валентина Петровна, – Анна говорила спокойно, раздельно, как с ребёнком, – я ничего не делала. У вас был кредит, вы его не платили. Вы привлекли сына в поручители, не сказав ему, что бизнес прогорел. Это ваш выбор. Я просто оказалась рядом.
– Ты… ты чудовище.
– До свидания, Валентина Петровна. Поправляйтесь.
Она положила трубку.
Первое заседание по разделу имущества назначили на середину декабря.
Анна вошла в зал суда ровно в десять. На ней было то самое тёмно-синее платье – единственное приличное, что у неё осталось. Матвей остался с Галиной мамой, соседкой-пенсионеркой, которая согласилась посидеть за сто рублей и шоколадку.
Денис уже сидел на скамье ответчиков. Рядом с ним – адвокат, мужчина в дорогом костюме, с уверенными жестами. Валентины Петровны не было – сказалась больной.
Денис поднял голову, посмотрел на Анну. Лицо у него было серое, под глазами тени. Он хотел что-то сказать, но адвокат тронул его за рукав, и Денис отвернулся.
Судья, женщина лет пятидесяти с усталым, внимательным взглядом, открыла дело.
– Истица Анна Сергеевна К. требует раздела совместно нажитого имущества: квартиры, расположенной по адресу… Ответчик – Денис Александрович К. Стороны, вам понятны ваши права и обязанности?
– Да, – сказала Анна.
– Да, – глухо ответил Денис.
– Истица, обоснуйте иск.
Мария Сергеевна, адвокат Анны, поднялась, разложила бумаги.
– Ваша честь, в период брака сторонами была приобретена квартира путём объединения двух смежных квартир. Часть средств – личные средства истицы, полученные от продажи добрачной квартиры, доставшейся ей по наследству. Сумма – четыре миллиона двести тысяч рублей. Документально подтверждено триста тысяч рублей – перевод на карту ответчика. Остальные средства были переданы наличными в присутствии свидетеля, который сегодня находится в зале и готов дать показания. Кроме того, у истицы имеется сертификат на материнский капитал, который не был реализован. Истица настаивает на выделении ей и несовершеннолетнему ребёнку долей в праве собственности на квартиру, соразмерных вложенным средствам и средствам материнского капитала.
Адвокат Дениса встал, усмехнулся.
– Ваша честь, доказательств передачи четырёх миллионов нет. Триста тысяч – да, были переведены, мы не отрицаем. Но это мог быть подарок, заём, что угодно. Квартира оформлена на моего доверителя, ипотека выплачивалась им. Истица в период брака не работала, находилась в декретном отпуске. Её вклад в семейный бюджет не доказан.
Судья подняла глаза.
– Свидетель Иван Петрович М. приглашается в зал.
Риелтор вошёл, сел на свидетельское место, положил руки на трибуну. Он волновался – это было видно по тому, как он мял в пальцах край пиджака.
– Иван Петрович, расскажите суду, что вам известно о передаче денежных средств.
– Я… э-э… три года назад я сопровождал сделку по продаже квартиры истицы и покупке доли в смежном помещении. Анна Сергеевна приехала в банк с деньгами. Она сняла их со счёта, положила в ячейку. Потом приехал Денис Александрович. Они вдвоём переложили деньги в другую ячейку. Я видел, как Анна Сергеевна передавала пачки денег Денису Александровичу. Сумма была большая. Она сказала: здесь четыре миллиона двести, это мои вложения.
– Вы уверены в сумме?
– Да. Я запомнил, потому что удивился: обычно люди безналом переводят, а тут наличка. Она объяснила, что так быстрее.
– Спасибо, свидетель. У сторон есть вопросы?
Адвокат Дениса поднялся.
– Скажите, Иван Петрович, вы пересчитывали деньги? Вы видели, чтобы Денис Александрович их пересчитывал?
– Нет, не пересчитывал.
– Может быть, там было не четыре миллиона, а три? Или два?
– Я не знаю. Я видел пачки. Пачек было много.
– То есть вы не можете с уверенностью утверждать, что сумма составляла именно четыре миллиона двести тысяч?
– Я слышал, как Анна Сергеевна сказала эту сумму. Но лично не пересчитывал, нет.
– Спасибо, вопросов нет.
Судья записала показания, кивнула.
– Есть ли у истицы ещё доказательства?
Мария Сергеевна поднялась.
– Ваша честь, у нас есть скриншот перевода на триста тысяч рублей, выписка из банка о снятии наличных в тот же день на сумму четыре миллиона двести тысяч, а также сертификат на материнский капитал. Просим приобщить к делу.
– Приобщается.
Судья посмотрела на Дениса.
– Ответчик, вы признаёте, что истица вносила личные средства на приобретение квартиры?
Денис встал. Голос его дрожал.
– Я… признаю, что Аня давала мне деньги. Я не помню точно сумму. Но она давала. Я никогда не говорил, что не брал у неё деньги.
Адвокат дёрнул его за рукав, но Денис отстранился.
– Я просто… я думал, мы семья. Зачем расписка? Я хотел потом переоформить, но мама… у нас были сложные отношения… Я не справился.
Он посмотрел на Анну. В глазах у него стояли слёзы.
– Аня, прости меня. Я был слабаком. Я боялся маму, боялся тебя потерять, боялся всего. Я не умел быть мужем. Но я никогда не хотел тебя обмануть.
В зале повисла тишина.
Судья кашлянула.
– Ответчик, ваше признание заносится в протокол. Стороны, у вас есть желание заключить мировое соглашение?
Анна медленно поднялась.
– Ваша честь, я хочу, чтобы справедливость была восстановлена. Я не требую ничего лишнего. Только то, что вложила. И долю моего сына по материнскому капиталу.
– Ответчик?
Денис опустил голову.
– Я согласен на раздел. Пусть будет по закону.
Через месяц суд вынес решение.
Квартира признана совместно нажитым имуществом. С учётом вклада сторон и необходимости выделения долей несовершеннолетнему, суд постановил: произвести раздел, выделив Анне Сергеевне К. компенсацию в размере трёх миллионов восьмисот тысяч рублей – с учётом подтверждённых трёхсот тысяч, свидетельских показаний и доли материнского капитала. Исполнительный лист направлен в службу судебных приставов.
Поскольку квартира находилась под арестом по долгам Валентины Петровны и Дениса как поручителя, она была выставлена на торги. Вырученная сумма пошла на погашение кредита перед банком, остаток – Анне.
Денис и его мать остались должны банку ещё около миллиона – того, что не покрыла продажа.
Они съехали в съёмную однокомнатную квартиру на окраине.
Анна с Матвеем переехали в собственную двушку.
Это была скромная квартира в панельном доме на севере Москвы, с маленькой кухней и узким балконом. Но она была её.
Бабушкиных денег – тех самых, четырёх миллионов двести тысяч – хватило на первоначальный взнос и небольшой ремонт. Остальное Анна взяла в ипотеку, но уже на своё имя. Платёж был посильный, она вышла на работу – устроилась бухгалтером в небольшую компанию, с гибким графиком.
Матвей ходил в садик рядом с домом. По вечерам они гуляли во дворе, кормили голубей, считали машины. По выходным Анна пекла блинчики.
В марте, когда снег уже почти растаял и набухли почки на тополях, она получила сообщение от Дениса.
«Мамы не стало. Инсульт. Похороны во вторник».
Анна долго смотрела на экран. Потом убрала телефон в сумку и пошла на кухню ставить чайник.
На похороны она не пошла. Послала цветы и пять тысяч рублей – на помин.
Матвей спросил:
– Мама, а где баба Валя?
– Баба Валя улетела на небо, сынок.
– А она там не будет кричать?
– Нет. Там никто не кричит.
Матвей подумал и сказал:
– Это хорошо.
Прошло ещё два месяца.
Анна сидела на кухне, пила чай и смотрела, как Матвей рисует за своим маленьким столиком. За окном цвели яблони, ветки тянулись к самому стеклу.
– Мама, смотри, я бабочку нарисовал!
Он протянул ей лист. Синяя бабочка с огромными крыльями летела над зелёным лугом.
– Красивая, – сказала Анна. – Повесим на холодильник?
– Повесим!
Он убежал за магнитиками. Анна осталась одна.
Телефон мигнул – уведомление из банка. Пришла зарплата. Она открыла приложение, проверила баланс, оплатила коммуналку.
Обычный вечер обычного спального района.
Она допила чай, встала, подошла к окну.
За окном был огромный, шумный, равнодушный город. Где-то там, в съёмной однушке на окраине, жил теперь Денис. Где-то там люди ссорились, мирились, делили квартиры, рожали детей, умирали.
А здесь, на двенадцатом этаже панельной девятиэтажки, у неё была своя жизнь.
Не идеальная. Не богатая. Не такая, как ей обещали в юности.
Но своя.
– Мама! – крикнул Матвей из кухни. – А у нас сгущёнка кончилась!
– Завтра купим.
– А сегодня?
– Сегодня потерпим.
– Ладно, – вздохнул он. – А блинчики с вареньем можно?
– Можно.
Она закрыла окно и пошла к плите.
Завтра будет завтра.
А сегодня – блинчики с вареньем, синяя бабочка на холодильнике и маленький человек, который держит её за руку и верит, что мама справится со всем на свете.
И она справится.
Обязательно справится.