Марина открыла дверь ключом и сразу поняла: на кухне кто-то есть. Она слышала, как открывается и закрывается дверца холодильника, звякнула стеклянная полка. Сердце привычно сжалось, но она тут же себя успокоила. Игорь уже на работе, дочка в школе. Значит, свекровь зашла проверить счётчики, она предупреждала.
Марина разулась, повесила пуховик в шкаф и пошла на звук.
На пороге кухни она остановилась.
У открытого холодильника стояла Света, сестра Игоря. На ней была расстёгнута дублёнка, длинный шерстяной шарф свисал почти до пола. Она держала в руках тарелку с сырной нарезкой, которую Марина купила вчера в «Перекрёстке» за восемьсот сорок рублей. Пармезан, маасдам, чуть голубого сыра с плесенью. На день рождения Полины.
Света обернулась. Улыбнулась легко, без тени смущения.
— О, а ты уже встала? А я тоже решила в твоём холодильнике порыться, тебе же в моём можно? Мы же свои.
Она отправила в рот кусочек пармезана и прищурилась, словно пробовала вино на дегустации.
Марина сглотнула. Сказать хотелось много всего. Например, что в холодильник не врываются, как в трамвай. Что сыр — не общее имущество. Что если она полезла к Свете в ящик за салфетками, это не значит, что Света имеет право хозяйничать здесь с утра пораньше.
Но Марина молчала.
Света поставила тарелку на столешницу, оперлась бедром о тумбу.
— Ты чего такая смурная? Выспаться не дали? А я вот мимо проезжала, думаю, заскочу, Игорь говорил, у вас там ремонт в прихожей, хотела посмотреть. Ну и захотелось пить. А у тебя там, — она кивнула на холодильник, — сок в прозрачном кувшине. Я налила. Ты же не против?
Марина посмотрела на кувшин. Сока стало меньше на треть.
— Пей, — сказала она. Голос прозвучал глухо, будто не её.
Света допила сок, поставила кружку в раковину. Не помыла, просто поставила.
— Ладно, побегу я. А это, — она показала на сыр, — убери, а то заветрится. Вкусный, кстати. Где брала?
Марина сказала где. Света кивнула, чмокнула воздух в знак прощания и ушла. В прихожей хлопнула дверь.
Марина осталась стоять посреди кухни. Она смотрела на открытую дверцу холодильника, из которой тянуло холодом, на мокрое пятно на столешнице от кружки, на надкусанный уголок сыра, который Света отломила и бросила обратно на тарелку.
Она закрыла холодильник. Потом открыла снова, достала тарелку, завернула сыр в плёнку. Пальцы дрожали. Она не понимала — от злости или от бессилия.
Весь день Марина ходила сама не своя. Игорь пришёл с работы, спросил, что ужин. Она подала котлеты и гречку, села напротив, но есть не стала. Игорь ел, смотрел телевизор в телефоне, иногда кивал чему-то в наушниках.
Марина ждала, когда он спросит, что случилось.
Он не спросил.
Ночью она не спала. Лежала на спине, смотрела в потолок. Рядом тихо посапывал Игорь, повернувшись к ней спиной. Где-то за окном проехала машина, свет фар скользнул по стене и погас.
Она вспомнила прошлое лето.
Свадьба двоюродной сестры Светы, загородный банкет. Марина купила новое платье — голубое, с открытыми плечами. Очень шло, она даже сфотографировалась в примерочной и отправила подруге. Подруга написала: вау, бери. Она взяла.
На свадьбе Света подошла к ней с бокалом.
— Какое платье красивое, — сказала Света. — А я своё ненавижу, сидит плохо. Дай померить?
Марина растерялась.
— Мы одного размера, — Света уже тянула руки к молнии. — Я только гляну, как на мне.
Марина пошла в туалетную комнату, сняла платье, отдала в щёлку двери. Ждала в чужом халате, прислонясь спиной к холодной плитке. Света вышла через пятнадцать минут.
— А оно и мне идёт, — сказала она, крутясь перед зеркалом. — Ты же всё равно его никуда не носила.
Марина носила. Уже два раза. Но спорить не стала.
— Может, продашь? — Света смотрела на своё отражение. — Я куплю. Сколько дашь?
Марина тогда сказала: три тысячи. Света скривилась: за такое платье? Подумаешь, шифон. Ну, как хочешь.
Платье Света так и не вернула. Через неделю Марина увидела его в инстаграме невестки: та стояла в нём в центре города, на набережной. Подпись: мой стиль.
Марина тогда ничего не сказала Игорю. Подумала — мелочь. Платье и платье. Подумала — неудобно, ещё подумает, что она жадная. Подумала — Света же его сестра, свои люди.
Теперь, глядя в потолок, Марина думала: сыр — это тоже мелочь. И сок — мелочь. И платье — мелочь.
Только почему от этих мелочей так горько.
Она повернулась на бок и увидела, что на тумбочке у Игоря горит экран телефона. Муж спал, а телефон уткнулся экраном в подушку и светил сквозь ткань. Марина осторожно потянула телефон, чтобы выключить звук.
Там открыт был мессенджер.
Чат с сестрой. Последнее сообщение от Светы пришло в одиннадцать вечера, час назад.
Марина не хотела читать. Она правда не хотела. Палец уже потянулся к кнопке блокировки, но взгляд зацепился за первую строку.
«...зашла сегодня, а она на меня волком. Я говорю: Марин, ну что ты? А она молчит, губки надула. Игорь, поговори с ней, а то чувствую себя чужой в вашем доме. Я же для неё стараюсь, как для сестры».
Марина замерла.
Ответ Игоря был ниже.
«Да нормальная она, не бери в голову. Просто устала на работе. Ты же знаешь Маринку, она не жадная, ей просто переключиться надо. Не обижайся».
Света написала ещё одно сообщение, оно не было прочитано.
«Ладно, спи. Но ты ей скажи, что так нельзя. Я ведь не враг ей».
Марина положила телефон на место. Легла на спину. Сердце билось ровно, спокойно, и это было странно. Она думала, что сейчас разрыдается. Но слёз не было.
Она просто лежала и смотрела в потолок.
Игорь считает её нормальной. Не жадной. Просто устала. Он не сказал сестре: «Не лезь в наш холодильник». Он сказал: «Она не жадная». Он транслировал в свою семью, что её нежелание делить сыр и платья — это усталость и нервы. Капризы. Мелочи.
Значит, в следующий раз Света придёт и возьмёт не сыр. Потому что сестра же, свои люди. А Марина опять надует губки, и Игорь скажет: она не жадная, просто переутомилась.
Утром Марина встала раньше будильника. Игорь ещё спал. Она вышла на кухню, включила чайник и открыла холодильник.
На средней полке стоял керамический контейнер, которого вчера не было. Прозрачная крышка, внутри творог и упаковка кефира. На крышке стикер с ценой, приклеенный неровно. «ВкусВилл». Дата вчерашняя.
Света оставила продукты. Чтобы не таскать туда-сюда, значит. Чтобы были свои запасы на случай, если зайдёт и захочет есть.
Марина достала контейнер. Постояла с ним в руках. Потом открыла мусорное ведро, вытряхнула туда творог. Кефир опрокинула следом. Белая жидкость растеклась по пакету с картофельными очистками, смешалась с луковой шелухой.
Марина вымыла контейнер с мылом, вытерла насухо и поставила на верхнюю полку холодильника — туда, где стояли соленья. Чистый, пустой.
Достала телефон, открыла камеру.
Первый кадр: мусорное ведро, творог на кожуре картошки.
Второй кадр: контейнер на полке, пустой, стикер с ценой прилип к раковине.
Третий кадр: холодильник целиком. Сыр, который купила она. Сок, который она выжала вчера из апельсинов. Котлеты, которые она налепила в пятницу.
Ничего чужого.
Марина закрыла холодильник, облокотилась о столешницу и перевела дух.
В комнате зазвонил будильник мужа. Сейчас он встанет, придёт на кухню, скажет: кофе есть? Она нальёт. Спросит, не видела ли она контейнер Светы. Она скажет: нет, не видела. Наверное, она забрала.
Она скажет это спокойно. Без истерики. Без губок, надутых, как сказала Света.
Потому что больше она не будет никому ничего объяснять.
Игорь вышел на кухню, зевая. Почесал спину, щурясь от света.
— Кофе есть? — спросил он.
Марина налила кофе.
Прошло три недели.
Марина почти убедила себя, что та история с холодильником была просто вспышкой. Света больше не приходила. Контейнер так и стоял на верхней полке, пустой и чистый, и Марина перестала обращать на него внимание. Игорь ни разу не спросил про творог. Может, Света ему ничего и не говорила. Может, решила не обострять.
Марина тоже молчала. Скриншоты переписки она удалила, фотографии мусорного ведра оставила в скрытой папке. На всякий случай. Сама не зная, зачем.
В среду, в середине рабочего дня, зазвонил телефон. Номер был саратовский, незнакомый.
— Марина Игоревна? — голос в трубке был женский, глуховатый, с хрипотцой. — Я Нина Петровна, соседка тёти Лены. Вы меня не помните, наверное. Мы с Леночкой в одном доме пятьдесят лет живём.
Марина замерла. Тётя Лена, мамина сестра, жила в Саратове одна. Последний раз они виделись два года назад, когда Марина возила Полину на каникулы. Тётя Лена тогда испекла шарлотку, угощала их чаем из старого сервиза с золотым ободком. Полина разбила чашку, тётя Лена сказала: «К счастью».
— Что случилось? — спросила Марина. Голос сел.
— Леночка вчера отошла, — сказала соседка. — Инсульт. Скорая приехала быстро, но не спасли. У неё в документах ваш телефон был, как близкой родственницы. Вы уж простите, что так сообщаю.
Марина сидела в опенспейсе, вокруг стучали клавиши, кто-то разговаривал по телефону за соседним столом. Она смотрела на монитор, в открытую таблицу Excel, и цифры расплывались перед глазами.
— Приезжайте, — сказала Нина Петровна. — Квартиру надо освободить, вещи разобрать. Там хозяйство небогатое, но всё своё, родное. Леночка вас очень ждала прошлым летом. Думала, опять приедете.
Марина положила трубку. Пошла в туалет, закрылась в кабинке и проплакала полчаса.
Вечером она сказала Игорю.
Он слушал молча, сидя на диване с пультом в руках. Пульт он так и держал, не выключая телевизор, просто убавил звук. По экрану бегали футболисты, беззвучно, как рыбы в аквариуме.
— Соболезную, — сказал Игорь. — Хорошая была женщина.
Марина кивнула.
— Я поеду. Надо вещи разобрать, документы.
— Далеко ведь, — Игорь потянулся, хрустнул шеей. — Надолго?
— Не знаю. Дней на пять. Отпуск за свой счёт возьму.
Игорь снова посмотрел на телевизор. Футболисты бегали по кругу.
— Ну, съезди. Раз надо.
Он не спросил, нужна ли помощь. Не предложил поехать вместе. Марина вдруг остро, до рези в груди, поняла: он не поедет. Ему это неинтересно. Тётя Лена была чужой женщиной, маминой сестрой, не его. Он её видел два раза в жизни.
Марина пошла на кухню, открыла шкаф, достала старую спортивную сумку. Стала бросать туда вещи: джинсы, свитер, зарядку. Руки двигались сами.
Она услышала, как в прихожей открылась дверь. Полина вернулась с тренировки.
— Мам, я есть хочу. А что случилось? Ты плакала?
Марина обернулась. Дочь стояла на пороге кухни, всё ещё в куртке, с мокрыми от снега волосами.
— Тётя Лена умерла, — сказала Марина.
Полина молчала несколько секунд. Потом подошла, обняла, уткнулась лицом в плечо. От неё пахло морозом и хлоркой из бассейна.
— Помнишь, я разбила у неё чашку? — глухо спросила Полина. — А она сказала: к счастью.
— Помню.
— Я ту чашку в магазине искала. Такой сервиз уже не продают.
Марина прижала дочь крепче.
— Ничего. Я её платье привезу. Помнишь, она в нём на лавочке сидела, в горошек?
Полина кивнула.
— Привези.
Марина уехала в пятницу вечером. Поезд, нижняя полка, соседка с двумя сумками и котом в переноске. Марина смотрела в окно, на тёмные станции, на жёлтые огни полустанков. Думала о тёте Лене. О том, что мамы уже десять лет нет, а теперь и сестры её не стало. О том, что она стала старшей в роду. Хранительницей сервизов и выцветших фотографий.
В Саратове было холоднее. Ветер гнал позёмку по перрону, снег скрипел под колёсами такси. Квартира тёти Лены встретила её запахом таблеток и засохшей герани на подоконнике.
Марина открыла окно, села на табуретку и долго сидела, глядя на серый двор, на качели, обледеневшие за зиму.
Вещи разбирать не хотелось.
Она начала на следующий день. Медленно, методично: шкаф, комод, сервант. Всё такое знакомое. Вафельное полотенце с петухом, которым тётя Лена вытирала посуду сорок лет. Подстаканник с выцветшей эмалью. Фотография мамы и тёти Лены молодых, в платках, на фоне какого-то завода.
Марина складывала вещи в стопки: оставить, выбросить, забрать с собой.
На третий день позвонила Света.
Марина стояла с телефоном у окна, смотрела на серое небо. Гудок, ещё гудок.
— Привет, — голос Светы звучал бодро, слишком бодро. — Слышала, у тебя горе. Соболезную.
— Спасибо, — коротко сказала Марина.
— Ты в Саратове, да? Игорь сказал. Там сейчас холодина, наверное.
— Нормально.
— Слушай, я чего звоню. Ты квартиру-то эту будешь продавать?
Марина молчала. В трубке потрескивало.
— Ты меня слышишь? — спросила Света. — Я говорю, ты с квартирой что будешь делать?
— Ещё не решила, — сказала Марина.
— Ну, ты это, не затягай. Налоги там, коммуналка. Я узнавала, наследство — это сейчас невыгодно. Лучше продать и деньги в дело вложить.
Марина сжала трубку так, что побелели костяшки.
— Света, я сама разберусь.
— Да я что, я помочь хочу. — В голосе Светы появились обидчивые нотки. — Ты же наша семья, мы за тебя переживаем. Я тебе риелтора хорошего порекомендую, проверенного. Мой двоюродный брат жены партнёра, он быстро продаст, без обмана.
— Не надо риелтора.
— Ну как хочешь. Ты только не занижай цену, ладно? Я тебе потом ссылки накидаю, посмотришь.
Марина сбросила звонок. Руки дрожали.
Она вернулась к разбору шкафа. Достала стопку старых простыней, выглаженных и сложенных ровными квадратами. Тётя Лена гладила даже наволочки. Марина уткнулась лицом в ткань, вдохнула запах. Лаванда. Тётя Лена всегда клала в шкаф саше с лавандой.
Телефон снова завибрировал. Света прислала сообщение.
«Я тут посмотрела на Циане, у вас район хороший. Двушка, сорок пять метров, лифт, рядом школа. Можно смело два с половиной просить. Ну, два двадцать, если быстро. А что там с документами? Ты вступила уже в наследство? Тебе нотариус нужен, я могу узнать».
Марина не ответила. Она заблокировала номер Светы, положила телефон экраном вниз.
Вечером пришло ещё одно сообщение, уже с другого номера.
«Марин, это Игорь. Ты чего трубку не берёшь? Света говорит, ты с ней резко разговариваешь. Она же помочь хотела. Что у вас опять?»
Марина набрала ответ, стерла. Набрала снова.
«Игорь, я на похоронах. У меня тётя умерла. Я разбираю вещи. Мне не нужны риелторы от Светы, не нужны советы по продаже. Мне нужна тишина».
Она отправила. Почти сразу пришёл ответ.
«Ну и ладно. Я просто спросил. Ты не нервничай».
Она не ответила.
На пятый день, когда Марина уже собирала сумку, в дверь позвонили. Громко, настойчиво, длинно.
Марина открыла.
На пороге стояла Света. Дублёнка, шарф, большая сумка через плечо. За спиной у неё висел рюкзак.
— Привет, — сказала Света. — Решила тебя поддержать. Думаю, ты тут одна, тяжело тебе. Я на выходные отпросилась, поезд ночной, в плацкарте, но ничего, переживу.
Она шагнула в коридор, не дожидаясь приглашения. Поставила сумку на пол, огляделась.
— Скромненько у вас. Тётя небогато жила. Но квартира хорошая, тёплая. Ой, а это что за портьеры? Страшные, выкинуть надо.
Марина стояла в прихожей, прислонясь спиной к стене. Она смотрела, как Света снимает дублёнку, как вешает её на крючок, единственный свободный. Как поправляет волосы, оглядывая себя в зеркале тёти Лены.
— Ты зачем приехала? — спросила Марина.
Света обернулась, удивлённо подняла брови.
— Как зачем? Помочь. Тут же работы на неделю. А ты одна не управишься. Я Игорю сказала, он согласился.
— Игорь не спрашивал меня.
— А чего спрашивать? Мы же свои. Я тебе помогу вещи собрать, мусор вынести. Заодно посмотрю, что тут к чему.
Света прошла на кухню. Увидела стопки коробок, мусорные пакеты, старую мебель.
— Ты это продавать будешь? — она тронула пальцем сервант. — Или с собой повезёшь? Мебель дорого не продашь, советское старьё никому не нужно. Я бы вообще всё выкинула, честно говоря.
Марина вошла следом. Остановилась в дверях.
— Света. Я тебя не звала.
Света повернулась. Посмотрела на неё долгим взглядом.
— Ты чего? Совсем одна тут сидишь, с ума сходишь. Я к тебе с душой, а ты опять.
— Что опять?
— Нервничаешь. Дёргаешься. Я же вижу, тебе помощь нужна. Ты вечно всё сама, сама, а потом обижаешься, что никто не помогает.
Марина молчала. Света вздохнула, отвернулась к окну.
— Слушай, я чего на самом деле приехала. Ты не думай, мне ничего не надо. Но у мамы ремонт, крыша течёт, мы с Игорем скидывались, а он говорит, у вас сейчас туго. А тут такое наследство. Ты бы, может, продала квартиру и маме немного помогла? Ну, не в долг, а просто так. Она же старенькая.
Марина смотрела на Светин затылок. На аккуратный пучок, на ровный пробор.
— Твоя мама получает пенсию, — сказала Марина. — У неё есть муж. У неё есть ты и Игорь. Почему ремонт ей должна делать я?
Света резко обернулась.
— Потому что у тебя есть возможность! Квартира тебе даром досталась, ты за неё копейки не платила. А мама всю жизнь на нас потратила. Неужели жалко?
— Это квартира моей тёти.
— Ну и что? Тётя твоя уже умерла. А мама живая. Ты что, родную свекровь не уважаешь?
Марина почувствовала, как внутри поднимается горячая волна. Она сжала кулаки, вдохнула, выдохнула.
— Света. Я не буду продавать квартиру. Я не буду давать деньги на ремонт. И тебе здесь делать нечего.
Света прищурилась.
— А кто тебе сказал, что тебе решать? Ты замужем, имущество совместное. Игорь тоже имеет право.
Марина шагнула вперёд. Спокойно, почти медленно.
— Света, наследство полученное в браке — это личная собственность. Не совместная. По закону.
— Ой, да ладно, законы ты мне не рассказывай, — Света махнула рукой. — Я в интернете читала, если во время брака, то всё пополам.
— Ты неправильно читала. Статья 36 Семейного кодекса. Имущество, полученное в дар или по наследству, принадлежит тому, кто его получил. Игорь не имеет к этой квартире никакого отношения. И ты — тем более.
Света смотрела на неё, приоткрыв рот.
— Ты что, адвокатов на меня натравишь? — голос её дрогнул. — Я тебе говорю как человеку, по-родственному, а ты мне — статьи? Да кто ты вообще такая, чтобы мне указывать?
— Я хозяйка этой квартиры, — сказала Марина. — Собственник. Как только вступлю в наследство.
Света засмеялась. Смех вышел нервным, срывающимся.
— Собственница. Ну-ну. Посмотрим, что Игорь скажет, когда узнает, как ты его сестру выгоняешь.
— Я тебя не выгоняю. Я прошу уйти.
Света стояла, вцепившись в спинку стула. Костяшки пальцев побелели.
— А если не уйду? — тихо спросила она. — Что ты сделаешь? Полицию вызовешь? На родственницу?
Марина достала телефон. Медленно, глядя Свете в глаза, разблокировала экран.
— Вызову, — сказала она. — Давай проверим.
Света смотрела на телефон, на открытую клавиатуру набора номера. Несколько секунд ничего не происходило. Потом она резко схватила с вешалки дублёнку, сдёрнула рюкзак с пола.
— Сумасшедшая, — бросила она, уже стоя в дверях. — Совсем с катушек съехала. Игорю расскажу, как ты тут со мной.
— Расскажи, — сказала Марина. — И передай ему, что я приеду через два дня. Мы поговорим.
Света вылетела в подъезд. Дверь хлопнула так, что задребезжало стекло в серванте.
Марина стояла в пустой прихожей. Слышала, как за стеной у соседей лает собака, как лифт увозит Свету вниз. Потом наступила тишина.
Она вернулась на кухню, села на табурет. Обхватила себя руками.
В холодильнике тёти Лены оставалась банка варенья и начатая пачка масла. Марина закрыла дверцу холодильника. Посидела ещё немного. Потом встала, нашла в стопке документов свидетельство о смерти, положила в сумку.
Она решила: квартира останется Полине.
Никакой продажи. Никаких ремонтов для свекрови. Никаких риелторов от Светы.
Она сделает дарственную, как только дочери исполнится восемнадцать. А пока будет платить коммуналку и раз в год приезжать, проветривать, вытирать пыль. Сохранит всё, как было при тёте Лене. Портьеры, которые Света назвала страшными. Сервант, который никому не нужен. Фотографии в рамках.
Это не старьё. Это память.
Вечером она позвонила Игорю.
— Я приеду послезавтра, — сказала она. — Нам нужно поговорить.
— О чём? — голос мужа звучал устало.
— О Свете. О квартире. О нас.
Игорь молчал долго.
— Она сказала, ты её чуть ли не выгнала, — наконец произнёс он. — Прямо на порог выставила. Нормально?
— Нормально, — ответила Марина. — Даже хорошо.
— Ты бы помягче с ней. Она же помочь хотела.
— Я не просила о помощи.
— Ну и зря. Она умная, могла бы дельный совет дать. А ты сразу в штыки.
Марина смотрела в окно. За стеклом падал снег, крупными хлопьями, медленно.
— Игорь, — сказала она. — Ты знаешь, что по закону моя тётя — не родственница Свете?
— Ну, знаю.
— И что наследство не совместное?
— Ну.
— И что у неё нет никаких прав на эту квартиру?
Игорь вздохнул в трубку.
— Марин, ты опять начинаешь. Кто говорит о правах? Обычная человеческая помощь. Сестра же не враг тебе.
— А кто она мне? — спросила Марина. — Кто она мне, Игорь?
Игорь не ответил.
— Я приеду, — сказала Марина. — Поговорим.
Она положила трубку.
Поезд был в одиннадцать вечера. Марина ещё раз обошла квартиру, проверила окна, перекрыла воду. Оставила ключ соседке Нине Петровне — поливать цветы, которых уже не было.
— Приезжай ещё, — сказала соседка. — Леночка была бы рада.
Марина кивнула.
В такси она смотрела на тёмные улицы, на спящий город. Вспоминала, как тётя Лена провожала их с Полиной два года назад. Стояла у подъезда в своём платье в горошек, махала рукой, пока такси не свернуло за угол.
Полина тогда спросила: «Мам, а тётя Лена долго ещё проживёт?» Марина ответила: «Долго». Она не знала, что видит её в последний раз.
В поезде она долго не могла уснуть. Соседка по купе уже спала, укрывшись пледом с железнодорожной символикой. Марина лежала на верхней полке, смотрела в потолок и думала.
Хватит.
Хватит быть удобной. Хватит терпеть, проглатывать, улыбаться. Хватит объяснять, что её личные вещи — её. Что холодильник — не общественная столовая. Что квартира тёти — не добыча.
Она не знала, что скажет Игорю. Не знала, чем закончится этот разговор. Но знала точно: назад дороги нет.
Она закрыла глаза.
Поезд стучал колёсами, унося её из Саратова в Москву, из прошлого в будущее, из тихой женщины, которая боится обидеть родственников, — в ту, которая больше не боится.
Марина приехала утром воскресенья.
В прихожей пахло Игоревым одеколоном и ещё чем-то незнакомым, чужим. Она сняла сапоги, поставила сумку у вешалки и сразу пошла на кухню. Открыла холодильник.
Контейнер стоял на верхней полке. Пустой, чистый, с сухим дном. Стикер с ценой, который она тогда прилепила к раковине, исчез. Значит, Света всё-таки приходила. Забирала что-то? Или просто смотрела?
Марина закрыла дверцу.
Игорь вышел из комнаты, зевая, в растянутых трениках и майке. Волосы торчали в разные стороны. Он посмотрел на неё, на сумку в прихожей, на её руки, которые она сцепила в замок.
— Приехала, — сказал он. Не вопрос, констатация.
— Приехала.
— Как съездила?
— Нормально.
Он постоял, ожидая продолжения. Она молчала. Тогда он развернулся и пошёл варить кофе. Марина смотрела ему в спину. Он не обнял её. Не спросил, как она себя чувствует. Не сказал ни слова о тёте Лене.
Она положила ключи в ящик тумбочки, рядом с его запасными. Аккуратно, без стука.
— Игорь, — сказала она. — Нам нужно поговорить.
— Давай вечером, — бросил он, не оборачиваясь. — У меня созвон в десять.
— У тебя всегда созвон.
Он обернулся. Посмотрел на неё с лёгким раздражением, как смотрят на ребёнка, который мешает важному делу.
— Ну что опять?
Марина сбросила куртку, повесила на плечики. Сказала спокойно, глядя ему в глаза:
— Я не буду продавать квартиру. Я оставлю её Полине. Когда она вырастет, подарим.
Игорь прислонился к косяку, скрестил руки на груди.
— Решила уже? А со мной посоветоваться?
— Это моё наследство, Игорь. Не наше. Моё.
Он хмыкнул.
— Ну, если по закону, то да. Только мы же семья. Я мог бы слово сказать.
— Ты его уже сказал. Через Свету.
Игорь нахмурился, сощурился.
— При чём здесь Света?
— Она приезжала в Саратов. Сказала, что ты согласен. Сказала, что мы должны помочь твоей маме с ремонтом. Из денег за квартиру.
Он молчал. Потом отвернулся к плите, щёлкнул кнопкой чайника.
— Она хотела как лучше, — глухо сказал он. — Ты вечно на неё наезжаешь.
— Я не наезжаю. Я просто не пускаю её в свою жизнь.
— Это не её, это наша жизнь.
Марина шагнула ближе.
— Наша — да. Но квартира в Саратове — не наша. Это моё. И я не позволю ни Свете, ни твоей маме, ни тебе решать, что с ней делать.
Игорь резко обернулся.
— А что решать? Она стоит мёртвым грузом. Налоги, коммуналка, если что случится — ты за свой счёт туда летать будешь? У нас дочь растёт, деньги нужны.
— Я справлюсь.
— Чем? Твоей зарплатой? Или кредитку опять возьмёшь?
Марина сжала губы.
— Это не твоя забота.
— Не моя? — он усмехнулся, коротко, зло. — Мы в браке, Марина. У нас общий бюджет. Если ты вбухаешь деньги в саратовскую двушку, это отразится на семье. Или ты живёшь сама по себе?
— Я хочу сохранить память о тёте.
— Память — это фотографии в альбоме. А не квартира, за которую надо платить.
— Для меня — и квартира тоже.
Он смотрел на неё долго, изучающе, будто видел впервые.
— Ты не изменишь решение? — спросил он.
— Нет.
— Тогда зачем разговор? Ты уже всё решила. Просто ставишь меня перед фактом.
Марина не ответила. Он ждал. Она молчала.
Игорь развернулся, взял кружку, плеснул кипятка, кинул пакетик чая. Не предложил ей.
— Я позвоню маме, — сказал он в стену. — Она переживает. Ты пропала на неделю, потом Света приехала вся в слезах. Нормально, да?
— Света сама приехала, без приглашения. Я её не звала.
— Она хотела помочь.
— Я не просила о помощи.
— Ты никогда не просишь! — Он резко повернулся, кружка дрогнула в его руке, чай расплескался на пол. — Ты терпишь, молчишь, а потом взрываешься. Света говорит, ты на неё набросилась, чуть ли не выгнала. А она, между прочим, отпросилась с работы, ночь в поезде тряслась. Для тебя старалась.
— Я её не звала.
— Да слышал уже! — Он поставил кружку на стол, тяжело, с глухим стуком. — Ты вообще никого не зовёшь. Тебе никто не нужен. Ты сама справляешься, сама зарабатываешь, сама решаешь. А мы, семья, так, мебель в твоей квартире.
Марина смотрела на него. На его красные пятна на шее, на вздувшуюся вену на виске. Он был зол. По-настоящему. Не потому, что она выгнала Свету. А потому, что она не подчинилась.
— Игорь, — сказала она тихо. — Твоя мама не осталась без ремонта. Вы со Светой скинулись. Я здесь ни при чём.
— При чём! — Он рубанул воздух ладонью. — У нас сейчас не лучшее время, ты сама знаешь. Кредит за машину, Полина секции. А у тебя вдруг появляется халявная квартира, и ты её просто заколачиваешь. Не продаёшь, не сдаёшь. Зачем? Из принципа?
— Из памяти.
— Память, — он усмехнулся. — Тётя твоя умерла, ей уже всё равно. А мы тут живые.
Марина медленно выдохнула. Разжала пальцы, которые сама не заметила, как сцепила в кулак.
— Я устала, — сказала она. — Я поеду заберу Полину у подруги.
Она развернулась и пошла в прихожую. Игорь что-то крикнул вслед, но она не разобрала слов. Надела сапоги, накинула куртку, вышла на лестницу.
Дверь закрылась за ней бесшумно.
Она постояла минуту на площадке, прислонясь спиной к холодной стене. Слышала, как за дверью гремит посудой Игорь. Потом стихло.
Полина была у Кати, одноклассницы. Марина забрала дочь, по дороге купила пирожных, хотя был только одиннадцатый час утра. Полина смотрела на неё вопросительно, но ничего не спрашивала.
Дома они пили чай на кухне. Игорь заперся в комнате, из-под двери доносились звуки телевизора. Полина грызла эклер, пачкая кремом подбородок.
— Мам, а мы летом поедем в Саратов? — спросила она.
Марина замерла с чашкой у губ.
— Зачем?
— Ну, тётя Лена же там. Я хочу на могилку сходить.
Марина поставила чашку. Осторожно, чтобы не звякнуть.
— Поедем, — сказала она. — Обязательно поедем.
Полина кивнула и потянулась за вторым пирожным.
В понедельник Марина вышла на работу. Во вторник вечером позвонила свекровь.
Марина смотрела на экран телефона. Горело «Свекровь». Она взяла трубку.
— Здравствуй, Марина, — голос Анны Ивановны был ровный, без обычной приторности. — Не отвлекаю?
— Здравствуйте. Говорите.
— Игорь сказал, ты из Саратова вернулась. Как съездила? Как Леночку проводила?
— Нормально. Спасибо.
— Тяжело тебе, наверное. Она же тебе почти мать была.
Марина молчала.
— Я вот что звоню, — свекровь помолчала. — Ты не сердись на Свету. Она дурочка, горячая, но от души всё. Переживает за вас. Мы все переживаем.
— За что вы переживаете?
— Ну как же. Ты одна там, в чужом городе, с вещами разбираешься. А у нас принято родственникам помогать. Не чужие же.
— Я справилась.
— Да, Игорь сказал. Ты у нас сильная, всегда всё сама. Только, Мариночка, это не всегда хорошо. Надо иногда и просить помощи. И принимать её.
— Анна Ивановна, — Марина перевела дыхание. — Вы по делу звоните?
Свекровь вздохнула, протяжно, с присвистом.
— По делу. Света мне рассказала про квартиру. Ты, говорят, решила её не продавать. Это правда?
— Правда.
— А зачем она тебе? В Саратове ты не живёшь, переезжать не собираешься. Квартира без присмотра ветшать будет. Может, лучше продать, а деньги вложить? Полинке на учёбу, например. Или в ипотеку докинуть.
— Я подумаю.
— Долго думать-то? — в голосе свекрови прорезалась лёгкая колкость. — Я понимаю, тётя родная, жалко. Но жизнь продолжается. Леночка бы не хотела, чтобы ты из-за неё с мужем ссорилась.
— Мы не ссорились.
— А Игорь говорит — ссоритесь. Из-за этой квартиры. И Света говорит — ты на неё обиделась. А она ведь помочь хотела, риелтора нашла, цену хорошую. Ну, погорячилась, с языка сорвалось. Но ты же умная женщина, должна понимать: она не со зла.
Марина смотрела в окно. За стеклом шёл дождь, мелкий, холодный, апрельский. По стеклу стекали капли, перегоняя друг друга.
— Анна Ивановна, — сказала Марина. — Я позвоню Игорю. Мы поговорим. Не беспокойтесь.
— Да как не беспокоиться, вы же семья. Я мать, мне ваши ссоры сердце рвут. Ты, Марина, не держи камень за пазухой. Света извинится, если ты её простишь. Она же девочка добрая, просто эмоциональная.
— Я подумаю, — повторила Марина.
— Ну, думай. Только недолго. Квартиру надо решать быстро, пока рынок не упал. А то потом и за два миллиона не продашь.
— До свидания, Анна Ивановна.
Марина нажала отбой.
Она сидела в прихожей на пуфике, всё ещё в куртке, с телефоном в руке. Пальцы заледенели, хотя в квартире было тепло.
Свекровь никогда не говорила с ней таким тоном. Раньше была мягкость, лёгкое снисхождение, но не давление. Теперь она перестала играть. Рынок, цена, ипотека. Словно речь шла о диване, который можно выгодно продать.
Марина встала, прошла на кухню. Открыла холодильник, достала контейнер. Пустой, всё так же стоящий на полке. Она взяла его, вымыла с мылом, вытерла насухо. Потом открыла шкаф и поставила на самую дальнюю полку, за кастрюли, где его не будет видно.
В пятницу Игорь сказал, что в воскресенье они едут к маме на обед.
— Я не хочу, — ответила Марина.
— Это не обсуждается, — он даже не повысил голос. — Мама зовёт, Полину давно не видела. Света тоже будет. Хватит уже дуться.
— Я не дуюсь.
— Тогда едем. В час.
Она посмотрела на него. Он стоял в проходе между кухней и коридором, уже в уличной обуви, держа ключи в руке. Смотрел на неё сверху вниз, ждал.
— Хорошо, — сказала Марина. — Мы приедем.
Он кивнул, развернулся и ушёл.
В воскресенье Марина долго собиралась. Перемерила три кофты, два платья, в конце концов надела джинсы и свободный свитер. Волосы убрала в пучок. Минимум макияжа.
Полина крутилась рядом, завязывала бант на куртке.
— Мам, а бабушка пирог испечёт?
— Наверное.
— С яблоками?
— Не знаю, доченька.
— А тётя Света придёт?
— Придёт.
Полина замолчала, покусывая край банта.
— Мам, а почему тётя Света к нам перестала приходить?
Марина замерла с расчёской в руке.
— Она занята, наверное.
— А мне сказала, что ты её прогнала.
Марина повернулась к дочери.
— Кто сказал?
— Бабушка. По телефону. Я слышала.
Марина положила расчёску на тумбочку. Присела на корточки, взяла Полину за руки.
— Солнышко, это неправда. Я никого не прогоняла. Просто у взрослых иногда бывают разногласия. Это не твоё дело, хорошо? Ты не переживай.
— А вы помиритесь?
— Мы не ссорились, — сказала Марина. — Просто тётя Света иногда забывает, что есть вещи, которые без спроса брать нельзя. Я ей напомнила. Всё.
Полина подумала.
— Как у нас в классе, — сказала она. — Ленка взяла у Иры ластик и не отдала. Ира обиделась. Потом Ленка отдала, и они помирились.
— Примерно так, — Марина погладила дочь по голове. — Только взрослые иногда обижаются дольше.
— Глупо, — вздохнула Полина.
— Глупо, — согласилась Марина.
Она поднялась, взяла сумку. В прихожей накинула плащ, проверила, взяла ли ключи.
— Идём, папа уже в машине.
У свекрови пахло пирогами и ещё чем-то сладким, ванильным. Анна Ивановна хлопотала у плиты, то и дело заглядывая в духовку. Игорь сразу прошёл в комнату к отцу, включил телевизор. Марина осталась стоять в прихожей, не зная, куда деть руки.
Света пришла через полчаса. Шумно, с двумя пакетами из супермаркета, с яркой помадой и неестественно громким смехом.
— Привет! Ой, Полиночка, иди сюда, какая ты большая стала! А Марина... — Она запнулась, встретившись взглядом с Мариной. — Привет.
— Здравствуй, — сказала Марина.
Света прошла на кухню, загремела пакетами.
— Мам, я салат принесла, как ты любишь. И торт. «Прага», дорогой, но вкусный. Ты же у нас сладкоежка.
— Ой, спасибо, доченька, — заворковала свекровь. — А Мариночка тоже, наверное, что-то принесла?
Марина размотала шарф.
— Я испекла шарлотку.
— Из чего? — спросила Света, не оборачиваясь.
— Из яблок.
— А, — Света коротко глянула на неё через плечо. — Понятно.
Она достала из пакета свой торт, поставила на видное место в центре стола. Маринина шарлотка осталась лежать в хлебнице, прикрытая полотенцем.
Сели за стол. Свекр разливал по рюмкам, Игорь накладывал Полине салат. Свекровь суетилась, подвигала то селёдку, то грибы.
— Светочка, а расскажи, как ты съездила в Питер? Я в инстаграме фотографии видела, такой отель красивый.
Света оживилась, заговорила о набережных, о ресторанах, о том, как каталась на катере. Марина ела молча, слушала вполуха.
— ...а еда там, скажу я вам, так себе. Зато атмосфера. Мы с подругой по тридцать тысяч за вечер оставляли, и не жалко. Это же впечатления.
Свекровь ахала, качала головой. Полина ковыряла вилкой салат.
— А ты, Марина, — вдруг повернулась к ней свекровь, — как в Саратове? Всё разобрала?
Марина положила вилку.
— Почти.
— И что решила с квартирой?
Тишина повисла тяжёлая, как мокрое одеяло. Игорь уставился в тарелку. Света замерла с вилкой на полпути ко рту.
— Я же говорила, — сказала Марина. — Оставлю Полине.
— Ну, это когда ещё будет, — свекровь всплеснула руками. — Она же маленькая. Восемнадцать лет ждать. А вдруг там трубы прорвёт? Или крыша потечёт? Кто ремонтом заниматься будет? Ты? Из Москвы?
— Буду приезжать.
— Ой, Мариночка, это же такие расходы! Дорога, коммуналка, налог на имущество. Ты считала?
— Посчитаю.
— А может, лучше сдать? — вмешалась Света. Голос у неё был вкрадчивый, мягкий. — Я тебе говорила, есть риелтор хороший. Сдашь, и деньги капают. Полинке на карманные расходы.
— Я не хочу чужих людей в тётиной квартире.
— Да какие чужие? Нормальные квартиранты. Без детей, без животных. Я проверю.
— Нет, — сказала Марина.
Света откинулась на спинку стула. Глаза её сузились.
— А что ты хочешь? Чтобы квартира простаивала? Это же недвижимость, она должна работать.
— Она уже работает. Она хранит память о моём родном человеке.
Света усмехнулась.
— Память, — повторила она. — Ты прямо как не из нашего времени. Сейчас никто так не делает.
— Я делаю.
Свекровь переводила взгляд с одной на другую. Потом вздохнула, покачала головой.
— Девочки, ну что вы. Давайте не будем за столом. Поедим спокойно.
— А я спокойно, — сказала Света. — Просто не понимаю. Квартира — это актив. Актив должен приносить доход. Это же очевидно.
— Тебе очевидно, — ответила Марина. — Мне — нет.
Игорь кашлянул.
— Давайте сменим тему, — сказал он. — Пап, как у тебя на даче?
Свекр заговорил о рассаде, о помидорах, которые в этом году не взошли. Света молчала, уткнувшись в тарелку. Свекровь подкладывала ей то курицу, то картошку.
Полина дёргала Марину за рукав.
— Мам, можно я пойду мультики посмотрю?
— Иди.
Полина ушла в комнату, щёлкнул пульт, зазвучали знакомые голоса.
Марина сидела, сцепив руки под столом. Чувствовала, как стынет шарлотка в хлебнице, как тает крем на торте «Прага». Чувствовала взгляд Светы — злой, обиженный, непонимающий.
— А знаешь, — вдруг сказала Света, не поднимая глаз, — я ведь правда хотела как лучше. А ты меня чуть ли не врагом номер один сделала. За что?
Марина подняла голову.
— Я не делала тебя врагом.
— А что ты сделала? Контейнер мой выкинула, молчала потом неделями. В Саратове чуть ли не выгнала. Игорю на меня нажаловалась.
— Я не жаловалась.
— А он мне сказал: Марина считает, ты лезешь не в своё дело. Ну, извини, что я твоей семьёй интересуюсь. Извини, что помогаю.
Света говорила громко, с надрывом, края губ дрожали. Свекровь заохала, замахала руками.
— Света, не надо, успокойся...
— Нет, мам, пусть скажет. Я двадцать восемь лет прожила, меня никто не выгонял. А тут прихожу к брату, а его жена мне дверь указывает. За что? Что я такого сделала?
Марина медленно выдохнула. Сняла руки со стола, положила на колени.
— Ты хочешь услышать? — спросила она. — Правда хочешь?
Света вскинула подбородок.
— Хочу.
— Ты взяла моё платье, — сказала Марина. — Три года назад. Надела и не отдала. Ты брала мои косметические средства, когда мы жили у родителей Игоря. Ты приходила в мой дом и открывала холодильник без спроса. Ты ела продукты, которые я купила на день рождения дочери. Ты оставляла свои продукты в моём холодильнике, потому что тебе так удобно. Ты приехала в Саратов, куда тебя никто не звал, и начала учить меня, что делать с наследством. Ты звонила и предлагала риелтора, хотя я просила тебя не вмешиваться. Ты обсуждала меня с моим мужем, с его мамой, с кем угодно, только не со мной. Ты сказала моей дочери, что я тебя выгнала. И сейчас ты сидишь и спрашиваешь, за что?
Тишина стала плотной, как вата.
Света смотрела на неё, открыв рот. Краска медленно отливала от её лица, оставляя белые пятна на скулах.
— Я платье... — начала она. — Ты сама согласилась. Ты сказала — три тысячи. Я думала, мы договорились.
— Ты не отдала три тысячи. Ты не отдала платье. Ты просто взяла его.
— Я думала, мы по-родственному...
— По-родственному — это спросить. А ты не спрашивала. Ни разу. Ни про платье, ни про сыр, ни про квартиру.
Света часто заморгала. Под глазами выступила влага.
— Ты меня ненавидишь, да? — голос её дрогнул. — За что? Я же тебе ничего плохого не делала.
Марина смотрела на неё. На дорогую помаду, на аккуратный маникюр, на слезинку, которая уже побежала по щеке, оставляя тёмный след.
— Я тебя не ненавижу, — сказала Марина. — Я просто устала.
Она встала из-за стола.
— Полина, мы уходим.
Полина выбежала из комнаты, на ходу натягивая куртку. Игорь поднялся, отодвинув стул.
— Марина, стой. Давай поговорим нормально.
— Я сказала всё, что хотела.
Она помогла дочери застегнуть молнию. Взяла сумку. Свекровь стояла в дверях кухни, прижав руки к груди.
— Господи, — прошептала она. — Господи, что же это делается. Игоречек, что же это...
— Я позвоню, — бросил Игорь.
Марина не ответила.
Она вышла в подъезд. Полина шла рядом, молча, держа её за руку. На лестнице пахло кошками и жареной картошкой.
В машине Полина спросила:
— Мам, ты плачешь?
— Нет, — сказала Марина. — Это дождь.
За окном действительно шёл дождь. Крупные капли били по стеклу, стекали вниз, путались с дворниками.
Марина смотрела на мокрую дорогу, на красные огни впереди, и думала о том, что теперь точно всё изменится. Она не знала, как именно. Не знала, останется ли Игорь с ней. Не знала, простит ли её свекровь. Не знала, заговорит ли с ней когда-нибудь Света.
Она знала только одно: назад дороги нет.
Дома она разделась, прошла на кухню. Открыла холодильник — там было пусто, почти пусто, только яйца, молоко и вчерашний суп. Закрыла. Потом открыла шкаф, достала с дальней полки контейнер, поставила на стол.
Полина заглянула с порога.
— Мам, а что это?
— Ничего, — ответила Марина. — Пустое.
Она убрала контейнер обратно, за кастрюли. Закрыла дверцу шкафа.
— Иди уроки делать.
— Я уже сделала.
— Тогда почитай.
Полина кивнула и ушла в комнату.
Марина стояла посреди кухни и слушала, как за стеной шумит дождь. Она думала, что надо позвонить Игорю. Но телефон лежал в сумке, тяжёлый, чужой.
Она не стала его брать.
Ночью ей приснилась тётя Лена. Она сидела на лавочке у подъезда, в своём платье в горошек, и грела руки о кружку с чаем.
— Ты не бойся, — сказала тётя Лена. — Всё правильно делаешь.
— Я боюсь, — ответила Марина. — Я одна.
— Ты не одна. Ты с собой.
Марина проснулась в три часа ночи. Рядом, на своей половине кровати, спал Игорь. Он вернулся, пока она спала. Лежал на спине, дышал ровно, глубоко.
Она смотрела на него долго. Потом отвернулась к стене и закрыла глаза.
Дождь закончился. За окном начиналось утро.
Утро понедельника началось с тишины.
Игорь встал раньше будильника, молча собрался на работу. Марина слышала, как он гремит кружкой на кухне, как открывает и закрывает холодильник. Она лежала неподвижно, глядя в стену.
Он не зашёл попрощаться.
Щёлкнул замок входной двери, и квартира опустела.
Марина поднялась, накинула халат, вышла на кухню. На столе стояла чашка с недопитым кофе, остывшая, с плёнкой на поверхности. Рядом лежала записка, вырванный из блокнота листок.
«Позвоню вечером. И.»
Она скомкала бумагу, положила в карман халата. Потом достала, разгладила, посмотрела ещё раз. Аккуратный, почти каллиграфический почерк. Таким почерком Игорь писал заявления в загс семь лет назад.
Она убрала записку в ящик стола, к старым квитанциям и инструкциям от техники.
На работу Марина ушла раньше обычного. В пустом вагоне метро сидела, глядя в чёрное окно, за которым мелькали огни туннеля. В голове было пусто и чисто, как в вымытом контейнере.
Днём, в обеденный перерыв, она набрала номер юриста.
Девушка на ресепшене соединила с консультантом. Голос в трубке был молодой, деловитый, женский.
— Юридическая консультация, Ольга Сергеевна, слушаю вас.
Марина откашлялась.
— Мне нужна консультация по наследству. Я вступила в права, получила свидетельство. Хочу оформить дарственную на несовершеннолетнюю дочь.
— Вы замужем?
— Да.
— Супруг согласен?
Марина помолчала.
— Я ещё не спрашивала.
— Дарение недвижимости несовершеннолетнему требует согласия обоих родителей. Если отец не даст согласие, придётся решать вопрос через органы опеки или суд.
— Я понимаю.
— Приходите завтра к десяти. Возьмите паспорт, свидетельство о рождении ребёнка, свидетельство о браке и документы на квартиру. Я посмотрю.
— Спасибо.
Марина положила трубку.
Вечером Игорь не позвонил.
Она ждала до одиннадцати, сидела на кухне с книгой, не читая. Полина уже спала. Телефон молчал.
В половине двенадцатого щёлкнул замок. Игорь вошёл в прихожую, не зажигая свет. Марина слышала, как он снимает ботинки, вешает куртку. Потом шаги затихли у двери в комнату.
Он не зашёл на кухню.
Утром он снова ушёл рано.
Так прошла неделя.
Они жили в одной квартире, спали в одной кровати, но между ними выросла стена. Игорь не заговаривал первым. Марина тоже молчала. Полина переводила взгляд с отца на мать, ходила тихая, почти не слышная.
В пятницу вечером Марина достала из шкафа контейнер. Поставила на стол, долго смотрела на него. Потом открыла крышку — внутри было сухо, пахло пластиком и моющим средством.
Она закрыла контейнер, завернула в бумажный пакет и положила в сумку.
В субботу утром она сказала Полине:
— Мы едем к бабушке.
— К какой? — Полина насторожилась.
— К твоей. К Анне Ивановне.
— А папа?
— Папа придёт позже. Мы без папы.
Полина хотела спросить ещё что-то, но передумала. Молча надела куртку.
Анна Ивановна открыла дверь не сразу. Сначала за дверью было тихо, потом послышались шаркающие шаги, щелчок замка.
— Марина? — свекровь смотрела на неё с порога, придерживая край халата. — Ты одна? А где Игорь?
— Игорь на работе. Можно войти?
Анна Ивановна посторонилась, пропуская. Полина прошмыгнула в комнату, к деду, который сидел в кресле с газетой. Марина осталась в прихожей.
— Я ненадолго, — сказала она. — Хочу оставить кое-что.
Она достала из сумки контейнер, протянула свекрови.
— Передайте Свете, пожалуйста. Это её.
Анна Ивановна взяла контейнер, повертела в руках.
— А что это?
— Она знает.
Свекровь смотрела на контейнер, на Марину, снова на контейнер.
— Мариночка, — тихо сказала она. — Ты бы присела. Чайку попьём.
— Спасибо, я не голодна.
— Посиди со мной. Я старая, мне много не надо. Ты хоть скажи, что у вас с Игорем.
Марина молчала.
— Я всё понимаю, — продолжала свекровь. — Света у нас горячая, язык без костей. Я ей говорила: не лезь, у них своя семья. Но она же дочь, разве ей объяснишь? Думает, как лучше, а выходит как всегда.
— Анна Ивановна, я не за этим приехала.
— А зачем? Контейнер отдать? Это не через порог передаётся, это разговор надо вести. Садись.
Марина села на краешек пуфа. Анна Ивановна опустилась на стул напротив, контейнер поставила на журнальный столик, между ними.
— Ты на Свету зря обижаешься, — сказала она. — Она тебя уважает. Просто не умеет показать.
— Уважение — это спросить, прежде чем взять.
— Глупая она. Вырастет — поймёт.
— Ей двадцать восемь лет, — сказала Марина. — Она старше меня на год.
Свекровь вздохнула.
— Старше, да. А ума как не было, так и нет. Всё в облаках витает, всё ей подружки да кафешки. Я Игорю говорю: женился бы на ком поспокойнее, а он тебя выбрал. И правильно сделал. Ты хозяйственная, серьёзная. Такую жену искать надо.
Марина подняла голову.
— Вы считаете, что Игорь сделал неправильный выбор?
— Я считаю, — осторожно сказала свекровь, — что семья — это труд. Вы друг друга выбрали, теперь надо жить мирно. А вы ссоритесь, Мариночка. Игорь вон какой ходит, сам не свой. Я мать, мне больно смотреть.
Марина сцепила пальцы в замок.
— Я не хочу ссориться. Я хочу, чтобы меня слышали.
— Слышат, — свекровь покачала головой. — Только ты очень громко говоришь.
— Я молчала семь лет.
— Ну и зря. Надо было сразу говорить. А ты копила, копила, а теперь взорвалась. Разве так можно?
Марина посмотрела на контейнер. Он стоял на столе, пустой, чистый, ничей.
— Я пришлю Свете деньги за платье, — сказала она. — Три тысячи.
— Да не надо денег, — отмахнулась свекровь. — Платье то давно уже выкинули, наверное.
— Всё равно пришлю.
Она поднялась.
— Я пойду. Полина, мы уходим.
Полина выскочила из комнаты, на ходу застёгивая куртку. Анна Ивановна осталась сидеть на стуле, глядя на контейнер.
— Марина, — окликнула она, когда гостья уже взялась за ручку двери. — Ты на квартиру дарственную делать будешь? На Полину?
Марина обернулась.
— Буду.
— Игорь знает?
— Ещё нет.
Свекровь помолчала.
— Он не согласится, — тихо сказала она. — Он тебе не скажет, но ему обидно. Ты его из наследства вычеркнула.
— Это не его наследство.
— По закону — да. А по-человечески? Он твой муж, отец твоего ребёнка. Вы одно целое.
Марина открыла дверь.
— До свидания, Анна Ивановна.
Она вышла на лестницу. Полина бежала впереди, прыгая через ступеньки. На улице моросил дождь.
Вечером она сказала Игорю.
Он пришёл раньше обычного, без звонка. Разделся, прошёл на кухню, сел на свой стул. Марина стояла у плиты, помешивала суп.
— Я была у твоей мамы, — сказала она. — Отнесла контейнер Светы.
Он молчал.
— Я пойду к юристу в понедельник, — продолжала она. — На консультацию по дарственной.
— На кого? — голос у него был хриплый, простуженный.
— На Полину.
Он сидел неподвижно, смотрел на свои руки, сложенные на столе.
— Ты даже не спросила меня, — сказал он. — Просто решила.
— Я спрашивала. Ты сказал, что я ставлю тебя перед фактом.
— И ты решила, что моё мнение не важно.
Марина выключила плиту, повернулась к нему.
— Твоё мнение важно для меня, Игорь. Но это не отменяет того факта, что квартира принадлежит мне. Я не хочу её продавать. Я не хочу её сдавать. Я хочу, чтобы она осталась Полине. Это моё решение.
— А где в этом решении я? — он поднял на неё глаза. — Где моё место?
Марина смотрела на него. На тёмные круги под глазами, на небритые щёки, на морщину между бровей, которой раньше не было.
— Твоё место там же, где и было, — сказала она. — Рядом со мной. Если ты этого хочешь.
— Я не знаю, чего я хочу, — глухо ответил он. — Ты меня отодвинула. Раньше мы всё решали вместе. А теперь ты сама. Всё сама.
— Раньше ты не замечал, как твоя сестра распоряжается моими вещами. Ты говорил: она не со зла, она помочь хочет, ты просто устала. Раньше ты не защищал меня, Игорь. Ты защищал их.
Он молчал долго. Так долго, что Марина уже решила — разговора не будет. Потом он заговорил, тихо, глядя в стол.
— Я не знал, что тебе это важно. Думал, ну платье, ну контейнер — ерунда. Ты никогда не говорила, что тебя это задевает. Ты улыбалась, молчала. Я думал, тебе всё равно.
— Мне не было равно.
— А я не умею читать мысли.
Марина села напротив него. Положила руки на стол, рядом с его руками, не касаясь.
— Я боялась, — сказала она. — Боялась показаться жадной, мелочной. Думала, если скажу, ты подумаешь — ну вот, Маринка опять недовольна. А Света — твоя сестра, вы росли вместе. Кто я такая, чтобы вставать между вами?
— Ты моя жена.
— Я знаю. Но я не была в этом уверена.
Он поднял голову, посмотрел на неё.
— А сейчас уверена?
Марина встретила его взгляд.
— Сейчас я уверена, что устала бояться. Если я для тебя чужая — скажи. Если ты считаешь, что Света имеет право на мою квартиру — скажи. Если ты хочешь развестись — скажи. Я выдержу. Я всё выдержу, только не это молчание.
Игорь отвёл глаза. Долго смотрел в окно, на тёмную улицу, на редкие огни.
— Я не хочу разводиться, — сказал он.
— А чего ты хочешь?
Он молчал.
— Я хочу, чтобы ты меня слышал, — сказала Марина. — Не защищал меня от Светы. Не решал за меня. Просто слышал. Когда я говорю «мне это больно» — верил. Когда я говорю «нет» — принимал.
— А если я не согласен?
— Тогда мы спорим. Ищем компромисс. Но не делаем вид, что проблемы нет.
Он кивнул. Медленно, словно пробуя это движение на вкус.
— Я пойду с тобой к юристу, — сказал он. — В понедельник.
Марина замерла.
— Ты согласен на дарственную?
— Я согласен, чтобы моя дочь получила квартиру. — Он посмотрел на неё. — Но я хочу, чтобы мы это делали вместе. Не ты отдельно, я отдельно. Вместе.
Она кивнула.
— Хорошо.
Они сидели на кухне, друг напротив друга. Суп остывал в кастрюле. За окном начинался дождь.
В понедельник утром они пришли к юристу вдвоём.
Ольга Сергеевна оказалась молодой женщиной в строгом костюме, с короткой стрижкой и быстрым взглядом. Она разложила документы на столе, бегло просмотрела.
— Свидетельство о наследстве получили, хорошо. Теперь дарственная. Дарите вы, Марина Игоревна, одаряемая — ваша дочь. Нотариальное удостоверение обязательно. Понадобится согласие супруга.
Игорь кивнул.
— Я согласен.
Ольга Сергеевна посмотрела на него поверх очков.
— Вы понимаете, что после дарения квартира станет собственностью ребёнка? Вы не сможете её продать, обменять, заложить без разрешения органов опеки. До восемнадцатилетия дочери вы только собственники по документам, но распоряжаться имуществом будете с согласия опеки.
— Понимаю.
— И после восемнадцатилетия дочь сама решит, что делать с квартирой. Вы не сможете повлиять на её решение.
— Понимаю, — повторил Игорь.
Ольга Сергеевна перевела взгляд на Марину.
— Вариант с дарственной — самый надёжный. В случае раздела имущества квартира не подлежит разделу, потому что не является совместно нажитым имуществом. Сейчас, при жизни обоих родителей, вы передаёте её дочери. Никаких споров о наследстве в будущем.
— Я знаю, — сказала Марина.
— Тогда вот список документов для нотариуса. — Юрист протянула лист. — Запишитесь в течение месяца.
На улице светило солнце. Апрельское, ещё холодное, но уже яркое. Игорь стоял на крыльце, щурился.
— Ты не передумал? — спросила Марина.
— Нет.
— Твоя мама будет недовольна.
— Моя мама всегда чем-нибудь недовольна. — Он усмехнулся, коротко, будто репетируя. — Я ей скажу сам.
Марина смотрела на него.
— Спасибо, — сказала она.
Он кивнул.
Через неделю они подписали дарственную у нотариуса.
Через две — Марина получила выписку из ЕГРН. В графе «собственник» значилось: Полина Игоревна Смирнова, двадцать пятого мая две тысячи тридцать четвёртого года рождения.
Марина сложила выписку в папку, где уже лежало свидетельство о смерти тёти Лены, старая фотография мамы и тёти Лены у завода, засушенный цветок из саратовского гербария.
Она закрыла папку и убрала в шкаф.
В конце мая позвонила Света.
Марина смотрела на экран. Имя высветилось знакомое, но чужое. Она взяла трубку.
— Привет, — голос Светы звучал неуверенно, без обычной бойкости. — Это я.
— Я вижу.
— Ты можешь говорить?
— Могу.
Пауза. В трубке потрескивало.
— Мам мне рассказала... про дарственную. — Света запнулась. — Я подумала, может, ты на меня всё ещё злишься.
— Я не злюсь.
— Правда?
— Правда. Я устала злиться.
Света молчала долго. Так долго, что Марина подумала — разговор окончен.
— Я контейнер забрала, — вдруг сказала Света. — Мама передала. Я не знала, что ты его сохранила.
— Это твоя вещь.
— Я думала, ты выкинула.
— Я вымыла и убрала в шкаф.
Света снова замолчала.
— Слушай, — сказала она наконец. — Я это... насчёт платья. Я не отдала тебе три тысячи. Я вообще забыла. Ты скажи номер карты, я переведу.
— Не надо.
— Нет, надо. Я помню, ты говорила — три тысячи.
— Уже неважно.
— Важно. Я переведу.
Марина вздохнула.
— Хорошо. Я пришлю номер.
Света ещё помедлила.
— Марин, — голос её вдруг стал тихим, почти детским. — А мы теперь враги?
Марина смотрела в окно. За стеклом качались ветки, молодые, липкие, майские.
— Нет, — сказала она. — Не враги.
— А кто?
— Не знаю. Родственники.
Света выдохнула, шумно, с облегчением.
— Ладно, — сказала она. — Я побегу. Ты это... если что, звони.
— Хорошо.
Марина положила трубку.
Вечером пришло уведомление из банка. Перевод на три тысячи, отправитель Светлана. Назначение платежа: «За платье. Извини».
Марина посмотрела на экран, убрала телефон в карман.
Деньги она потратила на продукты. Купила сыр, пармезан, маасдам, голубой с плесенью. Игорь вечером открыл холодильник, удивился.
— Праздник какой?
— Нет, — сказала Марина. — Просто захотелось.
Он не стал спрашивать. Достал сыр, нарезал, положил на тарелку.
Они ужинали на кухне. Полина рассказывала про контрольную по математике, Игорь кивал, Марина слушала.
Ночью, когда все уснули, она вышла на кухню, открыла холодильник. Сыр лежал на полке, завёрнутый в плёнку. Рядом — сок в прозрачном кувшине, котлеты в контейнере, молоко.
Она закрыла дверцу. Постояла минуту. Потом открыла шкаф, где за кастрюлями стоял тот самый контейнер — пустой, чистый, дожидавшийся хозяйку, которая его забрала.
Теперь там было пусто.
Марина закрыла шкаф и пошла спать.
В субботу они поехали в Саратов.
Поезд, плацкарт, верхние и нижние полки. Полина сидела у окна, считала столбы. Игорь читал новости в телефоне. Марина смотрела, как за окном сменяются пейзажи: лес, поле, полустанки.
Квартира встретила их запахом пыли и сухих трав. Марина открыла окна, впустила лето. Игорь прошёлся по комнатам, оглядывая мебель.
— Хорошая квартира, — сказал он. — Светлая.
— Да.
— Тётя твоя хорошо её содержала.
Марина кивнула.
Они провели в Саратове три дня. Вытерли пыль, вымыли полы, полили цветы, которые соседка Нина Петровна так и не дала засохнуть. Съездили на кладбище, положили гвоздики на могилу тёти Лены.
— Я вырасту и буду сюда приезжать, — сказала Полина. — Буду ухаживать.
— Хорошо, — ответила Марина.
В поезде обратно Полина уснула, уткнувшись носом в плечо отца. Игорь смотрел в окно, на тёмные поля, подсвеченные луной.
— Я тебя подвёл, — тихо сказал он. — Все эти годы.
Марина не ответила.
— Я думал, если не замечать проблем, они исчезнут. А они копились. И ты копила.
— Я тоже виновата, — сказала Марина. — Я должна была говорить раньше.
— Я должен был слушать раньше.
Поезд стучал колёсами, унося их в Москву.
— Мы справимся, — сказал Игорь. Не спросил, утвердил.
Марина посмотрела на него, на спящую дочь, на отражение в тёмном стекле.
— Справимся, — сказала она.
Дома, разбирая сумки, она нашла в боковом кармане рюкзака засушенный цветок герани. Тот самый, с подоконника тёти Лены. Полина сунула, наверное.
Марина положила цветок в папку, к выписке из ЕГРН и старой фотографии.
Память не в квартире. Память — в том, как пахнут сухие травы, как поёт чайник на плите, как дочь завязывает бант на куртке, собираясь к бабушке.
Но квартира — это место, где память живёт. И оно будет ждать, пока Полина вырастет и решит, что делать дальше.
А пока — просто ждать.
Марина закрыла папку и убрала в шкаф.
На кухне Игорь наливал чай. Полина раскладывала на тарелке печенье.
— Мам, ты идёшь чай пить?
— Иду.
Она вошла на кухню, села на своё место. Игорь подвинул ей чашку.
За окном темнело. Начинался июнь.