##
Кухня, как всегда по утрам, наполнена запахом растворимого кофе и тихим бормотанием радио. За окном – сонный двор, еще не до конца проснувшийся после ночной прохлады. Стою, прислонившись к подоконнику, и наблюдаю за медленным течением будничной жизни. Взгляд мой, блуждая по двору, цепляется за знакомую картину: к подъезду подъезжает черный «Мерседес». Из него вальяжно выходит сосед, господин средних лет, всегда безупречно одетый. Костюм, наверное, стоит как моя месячная зарплата. Движения отточенные, взгляд надменный. Живет, словно в рекламе дорогой жизни.
И вот, этот лощеный денди, этот символ успеха и благополучия, останавливается, достает из кармана белоснежный платок, шумно высмаркивается, а затем, собрав все свои сопли и слюни в комок, совершенно невозмутимо сплевывает под ноги. Прямо на тротуар, рядом со своими начищенными до блеска итальянскими туфлями. Этот контраст между внешним респектабельным видом и этим мерзким плевком, словно удар обухом по голове. Неужели так трудно дойти до урны? Что это – проявление власти, пренебрежение к окружающим или просто отсутствие малейшего чувства гигиены?
Словно по злой иронии судьбы, буквально через пару минут по двору ковыляет местный алкаш, Вася. Его походка – это танец хаоса, ноги заплетаются, взгляд мутный, на лице печать многолетней борьбы с зеленым змием. Одет во что-то неопределенного цвета и формы, от него за версту несет перегаром и дешевыми сигаретами.
Вася добирается до мусорного бака, останавливается, словно прицеливаясь, и с той же небрежной смачностью сплевывает в бак. Его плевок – это не акт пренебрежения, а скорее, отчаянный вызов миру, признание собственного ничтожества. Плевок бедняка, осознающего свое место на дне жизни. Идет дальше, покачиваясь, словно старый корабль в шторм.
Два плевка. Два разных мира. Один – символ достатка и успеха, другой – символ бедности и отчаяния. И оба – на одном и том же тротуаре, утром, под моим окном. Эта зарисовка заставила меня задуматься и навеяла воспоминания о совсем другом времени и о совсем других людях.
Вспомнилось далекое лето, когда меня, еще мальчишкой, отправляли на каникулы в украинское село, в Сумскую область, к бабкиным брату и сестре. Дядя Микола и тетя Галя… Они были старенькие и очень добрые. Во время войны они потеряли двух сыновей. Это была незаживающая рана, которая всегда чувствовалась в их разговорах, в их взглядах. И поэтому, когда я приезжал к ним, они меня буквально залюбливали, старались ни в чем не отказывать.
И вот однажды случилось так, что год выдался урожайным на пшеницу. В колхозе не хватало рабочих рук, чтобы убрать весь урожай. И меня, пацана, тоже привлекли к полевым работам. Моя задача, конечно, была не самой сложной, но требовала выносливости: я стоял на прицепе комбайна и вилами разгребал и утрамбовывал солому. Работа, прямо скажем, не для слабонервных. Целый день под палящим солнцем, в облаке пыли и соломенной трухи. Но я старался, работал на совесть.
Когда прицеп наполнялся, нужно было дернуть за специальный рычаг, чтобы открыть заднюю решетку и вывалить солому на поле. Самое главное было – вываливать солому ровными рядами, чтобы потом было удобно сгребать ее тракторными вилами в большие скирды. Меня учили этому старые опытные комбайнеры. Они говорили, что от этого зависит не только скорость уборки, но и качество сена, которое получится из этой соломы. Так что, работа была не только физическая, но и умственная, как они говорили. Надо было думать головой.
Я трудился так дней десять, от зари до зари. Просыпался с первыми петухами и шел в поле, а возвращался домой, когда уже звезды начинали появляться на небе. Уставал ужасно, но был доволен собой. Чувствовал себя настоящим мужчиной, приносящим пользу обществу. А еще мне нравилось, что я зарабатываю свои собственные деньги. Пусть и немного, но это были мои деньги, заработанные своим трудом.
И вот, после тяжелого трудового дня являлся я домой – весь черный от пыли и грязи, уставший, но счастливый. Бабушка меня отмывала в огромном корыте, стоявшем посреди двора. Сначала поливала прохладной водой из ведра, потом намыливала душистым хозяйственным мылом, а затем снова поливала водой, смывая грязь и усталость. А воду для мытья грела в огромном старинном самоваре, который топился шишками и щепками. Запах дыма и разогретого металла смешивался с запахом мыла и свежескошенной травы. Это был неповторимый аромат моего детства.
А еще я помню, как после мытья бабушка усаживала меня за стол и кормила сытным ужином. На столе всегда стояла большая миска вареной картошки с салом, свежие огурцы и помидоры, и, конечно же, кружка парного молока. Я ел с жадностью, не проронив ни слова, и чувствовал, как ко мне возвращаются силы.
В конце уборки урожая, когда все поля были убраны, и солома лежала аккуратными скирдами, к хате, где я жил с бабкой и дедом, подъехал грузовик. С него сбросили прямо во двор два больших мешка пшеницы. Это был мой заработок за работу в колхозе. Трудодни, как тогда говорили. Моя первая в жизни зарплата.
Я стоял и смотрел на эти мешки с золотистым зерном, и чувствовал себя самым богатым человеком на свете. Этот заработок был для меня дороже всего того, что я потом заработал в своей жизни. В этих мешках была не просто пшеница, в них было воплощение моего труда, моей усталости, моей радости. В них была частичка моей души.
Бабка и дед тоже радовались, словно дети. Они бережно занесли мешки в кладовку и стали перебирать зерно, отсеивая мусор и сорняки. Они относились к этому зерну с особым трепетом, словно это было золото, а не просто пшеница.
Всю зиму они кормили этой пшеницей кур. У них было небольшое хозяйство: куры, гуси, коза, поросенок. Они жили скромно, на мизерную пенсию, которую получали за двух погибших на войне сыновей – всего двадцать рублей в месяц. Сад и огород были их главным источником пропитания.
Каждое утро я просыпался от кудахтанья кур, которые клевали зерно во дворе. И каждый раз, когда я видел, как они едят ту пшеницу, которую я заработал своим трудом, я чувствовал гордость и удовлетворение. Я знал, что эта пшеница помогает им выжить, что она кормит их и дает им силы.
А дед еще занимался пчеловодством. У него была небольшая пасека, расположенная на краю села, в тени старого яблоневого сада. Он очень любил своих пчел и проводил с ними много времени. Говорил, что пчелы – это очень умные и трудолюбивые создания, и что у них есть чему поучиться. Про пасеку деда – это вообще отдельная история, может быть, когда-нибудь я ее тоже расскажу.
Воспоминания о том лете, о тяжелой работе в поле, о бабкиной заботе и дедовской мудрости, о запахе пшеницы и меда, всегда согревают мою душу. Это был простой, но счастливый период моей жизни. В то время я еще не знал о плевках под ноги в дорогих туфлях и о плевках в мусорный бак от отчаяния. Я жил в мире, где люди ценили труд, уважали старших и делились последним куском хлеба. И эти воспоминания помогают мне не терять надежду и веру в лучшее, даже когда мир вокруг кажется серым и безрадостным.
Стою у окна, допиваю свой кофе, и смотрю на двор. Вася уже исчез в неизвестном направлении, а «Мерседес» все так же гордо возвышается у подъезда. Жизнь продолжается. Но плевки остаются. Два плевка, такие разные и такие похожие. Символы времени, символы человеческой природы. И в этот момент я понимаю, что главное – это не плевки, а то, что мы делаем после них. Главное – не опускать руки и верить в то, что мир можно изменить к лучшему. Хотя бы немного.
