Это случилось не в стародавние времена и не в забытой богами деревне, а в Москве, в Битцевском парке, осенью 2019 года. Я пишу это с одной целью — предупредить. Если когда-нибудь ты найдешь в лесу, в траве или в дупле старую дудочку — не бери её. Даже если она кажется тебе красивой. Даже если внутри тебя зазвучит настойчивый, сладкий голос: «Возьми меня, это судьба». Беги.
Моего друга звали Антон. Мы учились в одной группе в МГТУ им. Баумана. Он был тихим, немного замкнутым парнем с вечно растрепанными русыми волосами и привычкой грызть колпачок ручки. Жил он один в двушке, доставшейся от бабушки, на окраине Ясенева. Соседями по лестничной клетке были старики, которые к вечеру уже спали, так что Антон мог слушать музыку допоздна.
В тот день, 12 октября, он поехал в парк за вдохновением. Он учился на инженера, но в душе был музыкантом. Брал с собой синтезатор на пробежки, что всегда нас смешило. В тот раз синтезатор он не взял. Просто бродил по усыпанным листвой тропинкам, пил дешевый кофе из термоса и смотрел, как белки таскают шишки.
Он нашел дудочку в овраге, у корней поваленной березы.
Я видел её потом своими глазами. Она была не похожа на обычные свирели. Длина — примерно двадцать сантиметров, материал — не дерево и не глина. Что-то среднее: тяжелая, прохладная, с перламутровым отливом, будто кость, долго лежавшая в известняке. На боку были вырезаны знаки — не славянские руны и не ноты, а извилистые линии, похожие на карту рек, если смотреть с высоты. Антон тогда подумал: «Кто-то из реконструкторов потерял». Он свистнул в неё пару раз. Звук вышел тонкий, дрожащий, без четкой тональности. Вокруг, как назло, никого не было, даже белки куда-то исчезли. Антон сунул находку в карман куртки и поехал домой.
Вечером, перед сном, он решил её как следует рассмотреть. Протер мягкой тряпкой. Странно: грязь не оттиралась полностью, оставляя сероватый налет, который, казалось, был частью материала. Он поднес дудочку к губам и сыграл простую гамму — до, ре, ми, фа, соль, ля, си. Ничего не произошло. Он положил её на книжную полку, между томиком Стругацких и статуэткой черепахи, и лег спать.
Первое странное событие случилось через два дня.
Антон собирался на пару, но никак не мог найти ключи от квартиры. Он обыскал рюкзак, карманы куртки, коридор — пропали. Выругавшись, он уже хотел звонить мне, чтобы предупредить, что не появится сегодня, как вдруг услышал шаги на лестнице. В щель замка вставили ключ. Дверь открылась, и на пороге стояла старуха-соседка снизу, баба Зоя. Ей было под девяносто, ноги почти не ходили, она передвигалась с ходунками и даже до лифта доходила с трудом.
— Антошенька, — прошамкала она, протягивая ключи на белом шнурке, — ты забыл в двери снаружи. Я услышала, как ветер стучит, вышла, а они висят. Грех-то какой, оказия.
Антон поблагодарил, но внутри у него всё похолодело. Он никогда не оставлял ключи снаружи. Он был педантичен до занудства. И еще: как она поднялась? С её-то больными ногами, без лифта, который работает через раз? На четвертый этаж?
Вечером того же дня он хотел переложить дудочку в ящик стола. Когда взял её в руки, ему показалось, что она слегка вибрирует, будто в ней гуляет воздух. Он по привычке дунул — один короткий, резкий свист. В тот же момент на кухне зазвонил старый бабушкин телефон с диском. Антон удивился: номер был отключен года два. Он поднял трубку. Тишина. Только далекий, похожий на шум леса шелест.
Через неделю он понял, что дудочкой можно управлять людьми.
Случилось это спонтанно. Антон сидел в кафе у дома, пил американо и сжимал дудочку в кармане — теперь он носил её с собой постоянно, как талисман. Просто сжимал в кулаке, грел. За соседним столиком сидел здоровенный мужик, который громко матерился в телефон, мешая всем посетителям. Официантка боялась к нему подойти.
Антону это надоело. Он не думал, не анализировал — он просто вытащил дудочку, поднес к губам и едва слышно дунул, изобразив простую трель, даже не мелодию, а так — насвистывание.
Мужик за соседним столиком вдруг замолчал. Положил трубку. Посмотрел на официантку пустыми глазами, встал, подошел к барной стойке, положил тысячу рублей за кофе, который даже не пил, и вышел. Тишина. Антон смотрел на дудочку, и внутри него разрасталось что-то горячее и липкое — не страх, а восторг.
Эксперименты продолжились. Сначала невинные: он заставлял продавщицу в «Пятерочке» пробить ему лишнюю пачку печенья бесплатно. Дудочка издавала тихий, почти ультразвуковой писк — женщина замирала на секунду, зрачки её расширялись, и она послушно сканировала товар, не глядя на экран. Потом Антон начал играть на людях в метро. Никто не слышал мелодии, но она действовала безотказно. Он проходил турникет за спасибо. Билетерши улыбались ему вслед.
В институте он заставил профессора по сопромату поставить ему «автомат», хотя Антон не появлялся на семинарах месяц. Стоило достать дудочку и чуть слышно дунуть — пожилой мужчина вдруг поднял голову от ведомости, посмотрел на Антона долгим, немигающим взглядом, кивнул и поставил «отлично».
Я стал замечать, что Антон меняется. Он перестал грызть колпачки. Взгляд стал тяжелым, маслянистым. Когда я заходил к нему, в комнате всегда было неестественно тихо. Телевизор работал без звука. Дудочка лежала на самом видном месте, на полке, и казалось, что в комнате она — единственный живой предмет, который наблюдает.
— Слушай, выбрось эту фигню, — сказал я ему как-то. — Ты сам не свой ходишь.
— Ты просто завидуешь, — усмехнулся Антон. Он сидел в кресле и вертел дудочку в пальцах. — Люди — это музыкальные инструменты. Просто никто не знает нот.
Дальше — хуже. Он увлекся девушкой из параллельной группы, Катей. Она встречалась с другим парнем, Игорем, и не обращала на Антона внимания. Антон страдал неделю, а потом взял дудочку. Я не знаю, что он сыграл. Он не рассказывал. Но через три дня Катя пришла к нему сама. Бросила Игоря без объяснений, забрала вещи из общежития и переехала к Антону. Игорь пытался скандалить, но Антон вышел на лестничную клетку, сыграл короткое стаккато — и Игорь заплакал, развернулся и ушел, бормоча, что ему нужно срочно к маме.
Мы перестали общаться. Я звонил, но Антон отвечал сухо, сквозь зубы. Он перестал появляться в университете, но оценки ему каким-то чудом ставили. Катя ходила за ним тенью. Я видел их в парке однажды — она шла на полшага позади, молчала, смотрела в землю. Антон шел впереди и нес дудочку в руке, как дирижерскую палочку.
А потом начали умирать люди.
Первым ушел профессор, который поставил Антону автомат. Сердечный приступ, сказали врачи. Здоровый мужик, шестидесяти двух лет, без хронических заболеваний. Просто шел домой из университета, упал на лавочке и не проснулся.
Через неделю продавщица из «Пятерочки» попала под машину. Вышла на пешеходный переход на зеленый — и вдруг шагнула прямо под колеса. Свидетели говорили, что у женщины было странное, отрешенное лицо, будто она услышала далекую музыку и пошла на зов.
Я пришел к Антону. Он открыл дверь сразу, будто ждал. На нем был старый свитер, волосы сальными патлами свисали на лоб. В комнате горел только торшер. На диване, поджав ноги и уставившись в стену, сидела Катя.
— Выключи, — прошептал я, глядя на дудочку. Она стояла на полке, и мне показалось, что на её перламутровой поверхности проступили темные прожилки, как вены. — Антон, выключи это.
— Я не могу, — ответил он тихо. — Я пробовал. Два дня назад я отнес её обратно в парк. Положил под ту березу. Вернулся домой — она уже лежала на полке. Я не знаю, как.
— Сломай.
Он покачал головой. Я подошел к полке, схватил дудочку. Она была холодная, тяжелая и скользкая. Я со всей силы ударил её о край стола. Ни царапины. Тогда я наступил на неё каблуком. Дудочка даже не скрипнула. А в комнате вдруг погас свет. Катя на диване тоненько завыла.
— Уходи, — сказал Антон. Голос у него стал ниже, глуше. — Пока не поздно. Спасибо, что пришел. Но мне уже никто не поможет.
Я ушел. Я испугался. Это самое страшное — признаю. Я испугался и бросил друга.
Финальная ночь случилась в середине декабря. Антон не спал трое суток. Дудочка лежала у него на груди. Катя сидела в углу комнаты на полу и раскачивалась. Антон смотрел в потолок и слышал звуки. Сначала ему казалось, что это шумят трубы отопления, но звук становился всё отчетливей: это был не вой, не скрип, а мелодия. Сложная, многоголосная. Он понял: дудочка играет сама.
Она требовала.
Она хотела, чтобы Антон взял её и сыграл. Один раз. Самую сильную ноту. На той частоте, где стирается не воля одного человека, а сама грань. Он знал, что если сыграет сейчас — получит всё. Власть над городом. Над страной. Он станет тем, кто дергает за ниточки.
Антон сел на кровати. Катя перестала раскачиваться. Дудочка пульсировала в его пальцах теплом. Он поднес её к губам.
И вдруг в комнате раздался другой звук. Старый, ржавый, похожий на скрип несмазанной двери. Это запела статуэтка черепахи на книжной полке. Томик Стругацких дрогнул и упал. Из-под плинтуса полезла сухая, серая трава, какой не бывает в декабре в городской квартире. Пахло сырой землей, оврагом, лесом.
Антон посмотрел на дудочку — и впервые за долгие недели увидел не инструмент, а существо. В перламутровых переливах проступил узор: не реки и тропы, а лицо. Древнее, бесполое, с пустыми глазницами.
— Ты думал, ты играешь на мне, — прошелестело в воздухе. — Но это я всё это время играла на тебе.
Антон хотел отбросить дудочку, но пальцы приросли к ней. Он хотел закричать, но легкие наполнились не воздухом, а тишиной. Катя поднялась с пола и подошла к нему. В её глазах стояли слезы, но губы улыбались. Она взяла его свободную руку.
— Теперь мы вместе, — сказала она чужим, не своим голосом. — Навсегда.
На следующее утро соседи вызвали полицию. Из квартиры Антона раздавался странный, тонкий, заунывный свист. Дверь взломали.
В комнате никого не было. Пол был усыпан серой трухой, похожей на перепревшие листья. На полу валялась перевернутая статуэтка черепахи. На книжной полке, между пыльными томами, лежала дудочка. Перламутровая, холодная, чистая.
Катя и Антон исчезли. Камеры в подъезде зафиксировали, как в 3:15 ночи из квартиры вышли двое. Они спускались по лестнице очень медленно, держась за руки. Антон нес дудочку у губ, и даже на беззвучной записи было видно, как двигаются его пальцы — он играл.
Они вышли из подъезда, пересекли двор и направились в сторону Битцевского парка. Там следы теряются.
Дудочку изъяли как вещественное доказательство. Следователь, молодой парень, который не верил в мистику, держал её в сейфе три дня. На третий день он зашел в кабинет начальника, положил рапорт об увольнении и уехал к родителям в Тверь. Что он видел — не рассказывает, пьет. Дудочку передали в архив.
Прошел год. Я иногда приезжал в Битцевский парк. Садился на лавочку у поваленной березы, слушал ветер. Я знал: однажды услышу знакомую, тонкую, дрожащую трель.
В прошлый вторник я сидел там допоздна. Уже смеркалось. Вдруг ветер стих, и в полной тишине раздался звук. Тонкий, высокий, чистый. Кто-то играл гамму — до, ре, ми, фа, соль, ля, си.
Я обернулся. На лавочке, метрах в двадцати от меня, сидел мальчик лет десяти. В руках он вертел что-то блестящее, перламутровое. Подносил к губам.
Я вскочил и побежал к нему. Но парк большой, тропинок много. Мальчик поднял голову, посмотрел на меня и улыбнулся. В сумерках мне показалось, что у него очень знакомые, растрепанные русые волосы, хотя это, конечно, был не Антон.
— Дяденька, — спросил мальчик, — а вы знаете, как на этом играть?
Я остановился. Дудочка в его руках блеснула в последнем луче солнца. Она ждала. Она всегда ждет.
Я молча развернулся и пошел к выходу. Мне нужно было бежать, звонить его родителям, предупредить, вырвать эту гадость из рук.
Но я не побежал. Потому что, обернувшись в последний раз, я увидел, как мальчик уверенно, будто делал это тысячу раз, поднес дудочку к губам и подул.
В ту же секунду над парком взлетела стая ворон. Они закружились в черном хороводе, и в их крике мне послышался смех.
Иногда я думаю: а может быть, эта история никогда не закончится. Может быть, дудочка всегда была здесь, с самого основания этого города. Её находят, играют, исчезают, а потом она терпеливо ждет следующего.
Главное — не бери её. Если увидишь в траве блестящее — проходи мимо. Не слушай голос, который шепчет: «Это судьба».
Это не судьба.
Это ловушка.