Следующая смена началась через два дня. Морозов пришёл к восьми вечера. Оля уже была в боксе, раскладывала на столе печенье из пакета.
— Лёха, привет. Угощайся. Домашнее.
Морозов взял одно, сел за стол. Оля налила чай из термоса — настоящий, горячий, не из чайника.
— Этот термос ещё мой отец мне подарил, — сказала она. — Когда я на скорую устроилась. Сказал: «Пригодится». Вот уже двенадцать лет со мной.
Морозов пил чай молча. Оля смотрела на него.
— Как ты?
— Нормально.
— Не ври.
Морозов не ответил. Пищалка ожила.
— Седьмой экипаж, на выезд. Улица Садовая, дом восемь, квартира три. Женщина, семьдесят шесть лет, жалобы на общее недомогание.
Оля поднялась, взяла укладку. Морозов допил чай, пошёл следом.
Степаныч довёз быстро. Дом был старым, двухэтажным, деревянным. Поднялись на второй этаж. Дверь открыла старушка — маленькая, сухонькая, в вязаном платке.
— Здравствуйте. Проходите.
Они вошли. Квартира была тесной, но чистой. Запах старых вещей, нафталина, чая. На столе — чашка, недопитая. На стене — фотографии: молодые люди, свадьба, дети.
— Присаживайтесь, — сказала старушка. — Спасибо, что приехали.
Оля села на стул, Морозов остался стоять.
— Что вас беспокоит?
— Да так... голова кружится немного. И слабость. Боюсь, вдруг давление.
Морозов достал тонометр, измерил. Сто тридцать на восемьдесят. Норма.
— Давление в порядке. Когда в последний раз ели?
Старушка задумалась.
— Вчера вечером. Сегодня не хотелось как-то.
— Вам нужно поесть. Слабость от голода, скорее всего.
Старушка кивнула. Помолчала. Потом:
— А вы чаю не хотите? Я вот только заварила.
Оля посмотрела на Морозова. Тот кивнул. Старушка обрадовалась, заторопилась на кухню. Оля тихо:
— Лёха, подожди немного. Давай посидим.
Они сидели за столом. Старушка принесла чай, сахар, печенье. Села напротив.
— Давно одна живёте? — спросила Оля.
— Пять лет. Муж умер. Дети в другом городе. Внуки тоже. Приезжают раз в год, на день рождения. Или не приезжают.
Она говорила тихо, без жалоб. Просто констатировала.
— А вы часто вызываете скорую?
— Бывает. Когда совсем страшно становится. Один раз упала, лежала, не могла встать. Думала, всё, умру. Но доползла до телефона, вызвала. Приехали, помогли.
Оля кивнула. Пила чай. Слушала.
— Вы знаете, — продолжала старушка, — когда одна, каждый день думаешь: а вдруг сегодня? Вдруг упаду, и никто не узнает. Вдруг сердце остановится, и найдут через неделю. Соседи по запаху.
Морозов смотрел на неё. Оля положила руку на её руку.
— Вы не одна. Мы рядом. Если будет плохо — звоните. Приедем.
Старушка кивнула. Глаза блеснули.
— Спасибо вам. Вы добрые.
Они посидели ещё минут десять. Допили чай. Оля оставила старушке свой номер — служебный, с диспетчерской.
— Если что — звоните напрямую. Скажете, что от Ольги. Вас сразу переключат.
Старушка взяла бумажку, прижала к груди.
— Спасибо.
Ехали обратно молча. Морозов смотрел в окно. Оля сидела рядом.
— Оль, а мы часто к таким ездим?
— К одиноким? Постоянно. Каждую смену по два-три вызова. Им не всегда плохо. Просто страшно.
— И ты всегда сидишь с ними?
— Стараюсь. Для них это важно. Они вызывают не скорую. Они вызывают людей.
Морозов кивнул. Оля посмотрела на него.
— Знаешь, что самое страшное в нашей работе? Не смерть. А одиночество. Мы приезжаем к людям, которым некому позвонить. Которые умирают одни. Или просто живут одни. И мы — единственные, кто их видит.
Морозов молчал.
— Та бабушка... она не больна. Она одинока. И мы для неё — не врачи. Мы просто... люди. Которые пришли.
Пищалка ожила снова.
— Седьмой экипаж, на выезд. Улица Мира, дом двенадцать, квартира шесть. Мужчина, пятьдесят пять лет, жалобы на сильную боль в груди, затруднённое дыхание.
Степаныч включил мигалки, развернулся.
Приехали за восемь минут. Дом новый, многоэтажный. Лифт работал. Поднялись на шестой этаж. Дверь была приоткрыта.
— Скорая! Можно войти?
— Да, заходите! — крикнули изнутри.
Вошли. В коридоре стоял мужчина лет тридцати — сосед, видимо. Лицо испуганное.
— Он в комнате. Я услышал крики, постучал. Он открыл, сказал, что умирает. Я вызвал вас.
Они прошли в комнату. На диване сидел мужчина лет пятидесяти пяти — худой, бледный, держался за грудь. Дышал часто, хрипло. Глаза широко открыты.
Морозов подошёл, присел рядом.
— Здравствуйте. Я врач. Что случилось?
— Сердце... — выдавил мужчина. — Колит... не могу дышать... умираю...
Оля уже измеряла давление. Посмотрела на экран.
— Сто сорок на девяносто. В норме.
Морозов достал стетоскоп, прослушал сердце. Ритм учащённый, но ровный. Хрипов в лёгких нет.
— Оля, кардиограф.
Оля быстро наложила электроды. Аппарат выплюнул ленту. Морозов посмотрел. Синусовая тахикардия, ЧСС сто двадцать. Но без признаков ишемии.
— Когда началась боль?
— Десять минут назад. Резко. Я сидел, смотрел телевизор. И вдруг... как будто в грудь ударили.
— Вы раньше страдали болезнями сердца?
— Нет. Никогда.
Морозов посмотрел на него внимательнее. Руки дрожат. Зрачки расширены. Дышит часто, поверхностно.
— Вы сейчас чего-то боитесь?
Мужчина посмотрел на него — долго, растерянно. Потом кивнул.
— Боюсь. Думал, что умираю. Что сердце остановится. И никто не узнает.
Морозов кивнул. Оля достала из укладки успокоительное — лёгкое, безрецептурное. Дала мужчине.
— Выпейте. Вам станет легче.
Мужчина выпил. Морозов сел рядом, говорил спокойно:
— У вас не инфаркт. Это паническая атака. Ваше сердце здорово. Просто организм испугался чего-то. И запустил реакцию страха.
— Но боль... она же была...
— Была. Но она не от сердца. Она от мышц. Вы дышали слишком часто, мышцы сдавили грудную клетку. Отсюда боль.
Мужчина смотрел на него, не веря.
— Я не умру?
— Нет. Вы здоровы физически.
Мужчина опустил голову, закрыл лицо руками. Дышал ровнее. Через минуту посмотрел на Морозова.
— Извините. Просто... жена ушла месяц назад. Забрала детей. Я один. И я подумал: если что-то случится, некому позвонить. Некому сказать. Только скорую.
Оля смотрела на него. Молчала. Морозов тоже молчал.
— Вам нужно к психотерапевту, — сказал он тихо. — Мы можем вас отвезти в больницу. Там вас осмотрят, дадут рекомендации.
Мужчина покачал головой.
— Не нужно. Мне уже лучше. Спасибо.
Морозов кивнул. Оля оставила ему памятку с номерами психологической помощи.
— Если снова станет плохо — звоните. Или туда.
Мужчина взял листок, кивнул.
Ехали обратно молча. Оля смотрела в окно. Морозов думал о мужчине. О том, как он сказал: «Некому позвонить. Только скорую».
— Оля.
— Да?
Морозов смотрел в окно. Молчал. Потом тихо:
— Ты права, Оль.
— О чём?
— Мы нужны. Не потому что герои. А потому что приходим.
Оля улыбнулась.
— Ты понял.
Вернулись на станцию в половину двенадцатого. Зашли в бокс. Лариса выходила из диспетчерской. Увидела их, остановилась. Лицо серьёзное.
— Морозов, тебя спрашивали из больницы.
Морозов замер.
— Что случилось?
— Тот пациент с отёком лёгких. Которого вы вчера привезли. Мужчина с улицы Мира.
— Умер?
Лариса кивнула.
— Час назад. Не успели стабилизировать.
Тишина.
Оля смотрела на Морозова. Морозов стоял, не двигался.
Лариса ушла. Оля тихо:
— Лёха, мы сделали всё правильно.
Морозов не ответил.
— Мы не виноваты.
Морозов посмотрел на неё:
— Если бы я сразу говорил с ним... если бы ты не тратила время на убеждение вместо меня... может, успели бы.
Оля молчала. Потому что он прав.
Морозов развернулся, пошёл в раздевалку. Сел на скамейку. Опустил голову в руки.
Оля зашла следом. Села рядом. Не говорила ничего. Просто сидела.
Морозов тихо:
— Он умер, Оль. Из-за меня.
— Нет.
— Да. Я боялся. Я не мог настоять. Ты сделала это вместо меня. Потеряли время. И он умер.
Оля положила руку на его плечо.
— Лёха, ты не можешь спасти всех. Даже если будешь делать всё идеально.
— Но я не делал идеально. Я вообще ничего не делал. Я просто стоял и боялся.
Оля молчала. Морозов поднял голову, посмотрел на неё.
— Я больше не могу так. Понимаешь? Я либо должен измениться, либо уйти. Потому что так — это не работа. Это убийство. Медленное.
Оля кивнула.
— Тогда меняйся.
— Не знаю как.
— Научишься.
Морозов не ответил. Сидел, смотрел в пол.
За окном город спал. Смена продолжалась. А он больше не знал, кто он: врач или труп.
Продолжение следует...