– Алин, ты пришла? Ужин на плите.
Голос свекрови доносился из кухни, мягкий и вязкий, как перестоявшее тесто.
Я сняла сапоги, повесила пальто. В прихожей пахло табаком и дешёвыми духами. Лериными. Значит, опять приехали. Без звонка. Без предупреждения. Как всегда.
На кухне горел верхний свет. Галина Аркадьевна сидела на моём месте – у окна. Перед ней стояла чашка, из которой обычно пьёт Дима. Лера развалилась на табуретке, вжавшись спиной в холодильник, и методично водила пальцем по экрану.
Я положила конверт на крышку холодильника. Квартальная премия. Восемьдесят три тысячи. Завтра надо заехать в банк, положить на счёт. Курсы повышения квалификации стоили девяносто, остальное доберу из зарплаты.
– Алин, а чего холодное? – Лера не подняла голову. – Я есть хочу. Разогрей.
– Руки не отвалятся, – ответила я ровно и вышла в комнату.
Дима лежал на диване, уткнувшись в телефон. Из колонки тихо шёл футбол.
– Твои приехали, – сказала я.
– Ага.
– Ты знал?
– Мама звонила. Сказала, заедут на минуту, Лере сумку передать.
Я помолчала. Сумку. Конечно. Обычно после таких «минут» они оставались на три часа, а холодильник худел на треть.
– Дима, там на холодильнике конверт. Я премию получила. Ты посмотри, чтобы никто не взял.
– Мам, ну давайте без скандалов, – сказал он громко, даже не глядя в мою сторону. И добавил тише, мне: – Алин, ну что ты начинаешь. Нормально всё.
Я вернулась на кухню через пять минут.
Конверта на холодильнике не было.
Я постояла секунду, слыша, как тикают настенные часы. Галина Аркадьевна помешивала сахар в чашке. Лера по-прежнему пялилась в телефон.
– Галина Аркадьевна, вы не видели конверт? На холодильнике лежал.
– А, этот, – свекровь отставила чашку, голос её звучал спокойно и буднично, как будто речь шла о пачке макарон. – Я Лере взяла. У неё на ноготочки не хватало, да и сапоги осенние присмотрела. Она же девочка, ей надо выглядеть. А тебе твоя работа, сидишь там в своей бухгалтерии, никто не видит. У нас так принято – делиться. Ты же теперь семья.
Я смотрела на неё. На её аккуратный седой пучок, на идеально выглаженную кофту, на руки, сложенные домиком. Она улыбалась. Спокойно, уверенно, по-хозяйски.
– У кого у нас? – спросила я.
Она моргнула.
– Простите?
– У кого у нас? У вас с Лерой? У вас с Димой? У всех людей на свете? Я уточняю, чтобы понимать, с чьими традициями я столкнулась.
Лера наконец оторвалась от телефона. Посмотрела на меня снизу вверх, насмешливо и лениво.
– У нормальных семей, Алин. Где не считают каждую копейку. Или для тебя восемьдесят тысяч – это прям всё состояние?
– Это моя премия, – сказала я. – Я её заработала. За квартал. За отчёты, которые сдавала по ночам, пока вы смотрели сериалы. И я планировала потратить её на курсы. Которые поднимут мне зарплату. Но тебе, я вижу, сапоги нужнее.
– Ну вот видишь, – Галина Аркадьевна согласно кивнула, будто я только что подтвердила её правоту. – Лера вон без сапог ходит, а ты на курсы. Всё учишься. А детей когда рожать будешь?
Я подошла к столу. Конверт лежал у Лериной сумочки, прямо на табурете, открытый, край надорван. Я взяла его.
– Отдай, – Лера дёрнулась, но я уже убрала конверт в карман домашнего кардигана.
– Это мои деньги. И сапоги ты себе купишь сама. Или твоя мама тебе купит. Потому что у нас в семье, – я выделила голосом слово у нас, – каждый закрывает свои потребности самостоятельно. А если кому-то нужна помощь, он приходит и просит. А не берёт с холодильника, потому что так принято.
Галина Аркадьевна медленно поставила чашку. Улыбка сползла с её лица, оставив вместо себя ровное, плотное недовольство.
– Алина, ты бы поаккуратнее. Я тебе не чужая, не в магазине. Я Диме мать. И если я что-то взяла для его сестры, это не воровство. Это взаимовыручка.
– Взаимовыручка – это когда обе стороны согласны, – ответила я. – Я не согласна.
Я вышла в коридор и закрыла за собой дверь. Руки дрожали, но не от страха. От злости, которая поднималась из живота тугим горячим комом.
Дима сидел на диване в той же позе.
– Ты слышал? – спросила я.
– Слышал, – он не поднял головы.
– И что ты молчал?
Пауза. Он поставил телефон экраном вниз. Посмотрел на меня устало, с лёгким раздражением.
– А что я должен был сказать? Мама, верни деньги, твоей дочери сапоги не положены? Ну купят они тебе эти сапоги. Ну потратят они эти деньги. Что такого страшного? Ты же не с голоду пухнешь. Заработаешь ещё.
– Дело не в деньгах.
– А в чём?
Я смотрела на него. На его впалые щёки, на небритый подбородок, на затёртую футболку. На человека, с которым я прожила три года и который до сих пор не понимал разницы между жадностью и справедливостью.
– В том, что меня не спросили, – сказала я тихо. – В том, что твоя мама заходит в мой дом, берёт мои деньги и раздаёт их, кому считает нужным. В том, что ты за пять минут не смог встать с дивана и сказать: мам, это зарплата Алины, давай сначала спросим.
Дима вздохнул, потёр лицо ладонями.
– Алин, ну ты сама себе проблемы создаёшь. Мама не со зла. Она привыкла, что мы все вместе, семья. Не надо из мухи слона раздувать. Ну приедет она завтра, извинится.
– Не приедет, – сказала я. – Ты сам знаешь, что не приедет.
Он промолчал. И это молчание было красноречивее любых оправданий.
Я прошла в спальню. Села на кровать. Посидела минуту, глядя в стену. Потом встала, подошла к шкафу, достала с верхней полки паспорт.
На кухне всё ещё сидели свекровь и золовка. Галина Аркадьевна что-то негромко говорила Лере, та хмыкала в ответ. Дима включил телевизор погромче.
Я надела пальто, взяла сумку.
– Ты куда? – донеслось из кухни.
– К маме, – ответила я.
– На ночь глядя? – Галина Аркадьевна появилась в проёме, заслонила свет. – Алин, ну правда, не дури. Из-за каких-то сапог семью рушить. Дима, скажи ей.
Дима вышел в коридор. Стоял, ссутулившись, засунув руки в карманы домашних штанов.
– Алин, останься. Давай завтра всё обсудим. Ну серьёзно.
Я посмотрела на него. На его мать, стоявшую чуть позади с видом оскорблённой королевы. На Леру, которая даже не вылезла из-за стола, только голову повернула, чтобы посмотреть, чем кончится спектакль.
– Мы обсудим, – сказала я. – Обязательно. Только сначала я хочу понять, с кем я живу и с чьими традициями мне теперь считаться.
Я закрыла за собой дверь.
В подъезде было тихо. Лампочка на лестничной клетке не горела – уже неделю вызывали мастера, и уже неделю никто не приходил. Я спускалась в темноте, держась за перила.
На улице моросил мелкий ноябрьский дождь. Я достала телефон, набрала мамин номер.
– Мам, ты не спишь?
– Нет, доча. Что случилось?
– Ничего. Можно я приеду?
– Конечно, приезжай. Я чай поставлю.
Я нажала отбой. Сунула телефон в карман, нащупала конверт с премией. Он всё ещё был там, тёплый и плотный, края чуть помялись.
Восемьдесят три тысячи. Курсы, на которые я копила полгода.
И сапоги для девушки, которая никогда в жизни не сказала мне спасибо.
Мама открыла дверь сразу, будто стояла в прихожей и ждала.
– Проходи, доча. Раздевайся. На улице слякоть, сапоги поставь на газету.
Я разулась. Мама забрала пальто, повесила на плечики, привычным движением расправила воротник. Она никогда не задавала вопросов в дверях. Всегда сначала чай, потом разговоры.
На кухне горел старый жёлтый свет. Мама поставила чайник, достала из холодильника пирог с капустой – вчерашний, но ещё мягкий. Я села на табуретку, где сидела двадцать лет подряд, и уткнулась взглядом в клеёнку в мелкий цветочек.
– Рассказывай, – сказала мама, садясь напротив.
Я рассказала.
Про конверт. Про сапоги. Про у нас так принято. Про Диму, который лежал на диване и смотрел в телефон. Про то, как стояла в коридоре и смотрела на свекровь, которая даже не извинилась.
Мама слушала молча, помешивая сахар в чашке. Ложка тихо звякала о края.
– Восемьдесят три тысячи, – повторила она, когда я закончила. – Это же твоя квартальная премия. Ты на курсы собирала.
– Собирала.
– А Лера, значит, сапоги присмотрела.
Я кивнула.
Мама отставила чашку. Посмотрела на меня долгим взглядом – не жалостливым, а оценивающим, как смотрела в детстве, когда я приносила контрольную с четвёркой и говорила, что это случайно.
– Ты конверт забрала?
– Забрала.
– Правильно, – сказала мама. – Деньги любили счёт, а твои деньги – тем более. Завтра отнесёшь в банк, положишь на счёт. Курсы у тебя в декабре?
– В декабре.
– Значит, успеешь.
Она встала, долила кипятку в чайник. Снова села.
– А Дима что?
– Ничего, – я пожала плечами. – Сказал, не раздувай из мухи слона.
– Из мухи, – повторила мама. И замолчала.
Я знала это молчание. Оно означало, что мама собирает мысли, раскладывает их по полочкам, готовится сказать что-то важное. Я ждала.
– Алин, ты когда квартиру покупали, сколько Дима внёс?
Вопрос застал врасплох. Я замялась.
– Ну… мы же вместе ипотеку платим. А первоначальный взнос я вносила. Бабушкины деньги.
– Сколько?
– Два миллиона.
– А Дима?
– У него не было. Он тогда только устроился на работу, стажёрская зарплата. Его мама сказала, что у них сейчас сложности, Лера в колледже, надо платить. Мы и не просили.
Мама кивнула, будто именно этого ответа и ждала.
– А квартира оформлена на кого?
– На меня. Ну, мы в браке, она совместная. Но договор купли-продажи на мне. Я вносила задаток.
– Документы у тебя сохранились?
– Какие?
– Все. Договор, выписки со счёта, где видно, что деньги пришли с продажи бабушкиной квартиры. Ты же её продавала, у тебя договор должен быть.
Я задумалась. Бабушкину квартиру мы продали три года назад, буквально за месяц до свадьбы. Я тогда носилась с папками, собирала справки, бегала в МФЦ. Все документы лежали в ящике письменного стола. Кажется, на антресоли.
– Надо найти, – сказала мама. – И не отдавать никому.
– Мам, ты о чём?
Она посмотрела на меня в упор.
– Алин, ты замужем три года. Три года ты платишь ипотеку. Три года Дима получает пятьдесят тысяч, а ты – восемьдесят, иногда больше. Ты платишь за коммуналку, ты покупаешь продукты, ты откладываешь на отпуск. А его мама приходит и берёт твою премию, потому что так принято.
– При чём здесь квартира?
– При том, что если вы завтра разведётесь, Дима имеет право на половину всего, что нажито в браке. И на половину квартиры тоже. Даже если он не вложил ни копейки. Даже если ты выплатила ипотеку одна. Потому что по закону всё, что куплено в браке, – общее.
Я смотрела на неё и не находила слов.
– Но я же не собираюсь разводиться.
– Я знаю, – мама вздохнула. – Но они об этом не знают. Или знают, но считают, что тебе деваться некуда. Ты сейчас ушла из дома, потому что у тебя есть куда идти. А если бы не было? Сидела бы и молчала. И они бы и дальше брали.
Она помолчала.
– Не в деньгах дело, доча. И даже не в сапогах. Дело в том, что они уже решили, что твоё – это ихнее. И пока ты не поставишь границу, они будут брать. И Дима будет молчать.
Я сглотнула. В горле застрял ком.
– Что мне делать?
– Спать, – сказала мама. – Утро вечера мудренее. Ложись на мою кровать, я на диване.
– Я на диване.
– Не спорь.
Она убрала чашки в раковину, прикрыла пирог полотенцем. На минуту задержалась у окна, глядя на мокрый тёмный двор.
– Завтра, – сказала она не оборачиваясь, – я позвоню Елене Викторовне. Помнишь, она из юридической консультации, мы с ней в ЖЭКе работали. Пусть подскажет, как лучше оформить, чтобы квартира осталась твоей. В рамках закона.
Я не ответила. Сил не было ни спорить, ни соглашаться.
Ночью я лежала на маминой кровати, смотрела в потолок и слушала, как за стеной капает вода из крана. Дима не звонил. Ни смс, ни пропущенного. Я взяла телефон, посмотрела на чёрный экран и положила обратно на тумбочку.
Под утро я провалилась в тяжёлый, без снов, сон.
Разбудил меня звонок в дверь.
Мама уже открывала. Я села на кровати, прислушиваясь. Голоса – один мамин, спокойный и ровный, второй… высокий, с визгливыми нотками.
Галина Аркадьевна.
Я быстро накинула халат, вышла в коридор.
Свекровь стояла на пороге, держа в руках банку, обёрнутую в белый полиэтиленовый пакет. Серая вязаная шапка, капли дождя на плечах. Лицо усталое, но решительное.
– Алиночка, – пропела она, увидев меня. – А я к вам. Думаю, девчонки тут вдвоём, сидят, переживают. А зачем переживать? Надо мириться. Я вареньице привезла, малиновое, своё. Дима очень любит.
Она шагнула в прихожую, не дожидаясь приглашения. Поставила банку на тумбочку, сняла шапку, поправила волосы.
– Ирина Петровна, здравствуйте ещё раз. А у вас уютно. Давно не были, всё некогда. Алин, а ты чего в халате? Нездоровится? Я говорила Диме – купи жене витамины, у нас в аптеке хорошие, со скидкой. Но разве он слушает?
Мама закрыла дверь. Посмотрела на меня коротко – держись.
– Проходите, Галина Аркадьевна, – сказала она спокойно. – Раздевайтесь. Чай будете?
– Ой, не откажусь. Промёрзла вся. Автобусы совсем не ходят, пришлось на маршрутке, а там дует.
Она прошла на кухню, села на табуретку. Мама поставила чайник. Я осталась стоять в проёме.
Галина Аркадьевна обвела взглядом кухню. Старый гарнитур, рассохшиеся фасады, полка с вышитыми салфетками. Улыбнулась понимающе.
– У вас, Ирина Петровна, хорошо, по-домашнему. А наши-то вон, в новой квартире, всё евроремонт сделали, а души нет. Холодно у них.
– Уют дело наживное, – ответила мама, ставя перед гостьей чашку. – Алина у нас хозяйственная, со временем всё устроит.
– Да какое там время! – Галина Аркадьевна махнула рукой. – У них время на работу уходит. Алинка целыми днями в своей бухгалтерии сидит, Дима тоже устаёт. Ипотеку платить надо, вы же понимаете. А если бы они квартиру сдавали, глядишь, и легче стало бы.
Я переглянулась с мамой.
– Какую квартиру? – спросила мама, наливая себе чай.
– Ну ихнюю, – Галина Аркадьевна взяла сахарницу, начала деловито класть ложку за ложкой. – Мы с Лерой подумали: зачем молодой семье две комнаты? Пока детей нет, им и одной хватит. Переедут к нам, в Димину комнату. Она пятнадцать метров, не маленькая. А свою двушку они сдадут. Район хороший, ремонт свежий, можно тысяч сорок выручать. Представляете, какое подспорье?
Она отхлебнула чай, довольно прищурилась.
– Мы с Лерой уже и объявление присмотрели. Там семья с ребёнком ищет, аккуратные. Платят вовремя.
Мама медленно поставила чашку на блюдце.
– Галина Аркадьевна, позвольте уточнить. Квартира, о которой вы говорите, – это та, что Алина купила?
– Ну, купили вместе, – свекровь поправила кофту на груди. – Они же семья. Дима муж, куда он, туда и она.
– И кто, по-вашему, будет распоряжаться деньгами от аренды?
– Как кто? Мы с Лерой. То есть, – она поправилась, – я хочу сказать, в семье. Дима занят, Алина занята, кому заниматься? Я на пенсии, у меня время есть. Буду контролировать, чтобы жильцы не баловали. И деньги копить. Надо же думать о будущем, Ирина Петровна. У нас Лера замуж собирается, приданое нужно. А у Димы с Алиной всё есть.
Я сцепила пальцы под столом так, что побелели костяшки.
– Галина Аркадьевна, – голос мамы был ровным, почти ласковым. – А вы не забыли, на какие деньги эта квартира покупалась?
Свекровь перестала жевать.
– В смысле?
– В прямом. Первоначальный взнос – два миллиона рублей. Это деньги от продажи бабушкиной квартиры. Бабушка Алины, по отцовской линии. Дима, насколько мне известно, не вложил ни рубля.
– Ну, – Галина Аркадьевна замялась, – так они же в браке. Какая разница, чьи деньги? У нас так принято: всё общее. И потом, Дима ипотеку платит.
– Дима платит пятьдесят процентов ипотеки, – мама говорила тихо, чеканя каждое слово. – Вторую половину платит Алина. При этом зарплата Алины выше, и все дополнительные расходы – коммуналка, продукты, ремонт – тоже в основном на ней. Вы хотите, чтобы моя дочь отдала свою квартиру, которую она купила на свои деньги и платит за неё в равных долях, чтобы ваша дочь получила приданое?
Галина Аркадьевна побледнела. Чашка в её руках дрогнула, чай плеснул на скатерть.
– Ирина Петровна, вы меня не так поняли. Я не для Леры, я для всех. Я же мать, я добра хочу.
– Добра, – повторила мама. – А вы спросили у Алины, хочет ли она такого добра?
Свекровь посмотрела на меня. В её взгляде не было растерянности – только холодное, колючее раздражение.
– Алина, ты что молчишь? Я к тебе с миром пришла, варенье привезла, а вы на меня накинулись. Я ведь для вас стараюсь, для семьи. А ты уже матери на меня наговариваешь.
– Я ничего не наговариваю, – сказала я. – Я слушаю.
– И что ты слышишь?
– Я слышу, что вы уже распределили мою квартиру, мои деньги и моё будущее. Не спросив меня.
Галина Аркадьевна отодвинула чашку. Встала.
– Понятно. Значит, я тут лишняя. Ну-ну. Живите как знаете. Только потом не жалуйтесь, что мы не помогали.
Она вышла в коридор, натянула сапоги, накинула пальто. У двери обернулась.
– Дима придёт вечером, – сказала она, глядя на меня. – Заберёт тебя. Или ты так и будешь у мамы сидеть?
– Я буду там, где посчитаю нужным, – ответила я.
Она фыркнула и вышла. Дверь хлопнула.
Мама стояла у окна, глядя во двор. Я подошла ближе. Внизу, под фонарём, Галина Аркадьевна поправляла шарф, потом достала телефон, прижала к уху. Говорила. Кивала. Ругалась? Отсюда было не видно.
– Диме звонит, – сказала мама. – Картину рисует.
Я молчала.
– Ты завтра на работу? – спросила она.
– Завтра суббота. Могу документы поискать.
– Правильно. И позвони Елене Викторовне. Я номер оставлю на столе.
Я кивнула.
Весь день мы почти не разговаривали. Мама перебирала крупы, я сидела с ноутбуком, делала вид, что читаю. На самом деле смотрела в одну точку.
Ближе к вечеру в домофон позвонили.
– Я открою, – сказала мама.
В трубке раздался Димин голос.
– Ирина Петровна, это я. Можно Алину?
Мама нажала кнопку, не оборачиваясь.
Я вышла на лестничную клетку, прикрыв за собой дверь.
Дима стоял внизу, в проёме. Куртка нараспашку, кепка в руках. Под глазами тени.
– Мама сказала, ты не хочешь возвращаться.
– Мама сказала неправду.
– А что правда?
Я спускалась медленно, держась за перила. Остановилась на полпролёта выше него.
– Правда в том, что твоя мама приехала к моей матери и предложила сдать нашу квартиру, а нас переселить к тебе в комнату. Чтобы деньги от аренды копить Лере на приданое. И она считает, что это нормально.
Дима ссутулился.
– Она не так хотела. Она хотела как лучше.
– Для кого?
– Для всех.
– Для Леры, – сказала я. – Она хотела как лучше для Леры. Потому что Лере нужны сапоги и приданое. А я, по её мнению, и так неплохо живу.
Дима молчал.
– Ты знал? – спросила я. – Про квартиру?
– Нет. Она только сегодня сказала.
– И что ты ответил?
Он поднял на меня глаза. Растерянные, усталые.
– Я не знаю, что отвечать. Она же мама.
Я смотрела на него. На его сведённые брови, на пальцы, сжимающие кепку. На человека, который стоял передо мной и не мог выбрать.
– Завтра у меня встреча с юристом, – сказала я. – Мама договорилась.
Дима вздрогнул.
– Зачем?
– Хочу понять, как защитить то, что я заработала.
– Ты защищаешься от меня?
– Я защищаюсь от твоей семьи.
Он шагнул вперёд.
– Алин, давай не будем. Зачем адвокаты? Мы сами разберёмся.
– Мы уже три года разбираемся, – ответила я. – И каждый раз всё заканчивается тем, что я проглатываю обиду, а твоя мама продолжает брать.
Он опустил голову.
– Что мне сделать?
– Завтра в десять у юриста. Если хочешь – приходи. Если нет – не надо. Я справлюсь.
Я развернулась и пошла вверх по лестнице.
– Алин, – окликнул он.
Я остановилась.
– Я приду, – сказал он тихо. – Скинь адрес.
Я проснулась оттого, что мама гремела на кухне кастрюлями.
Свет за окном был серый, плотный, ноябрьский. Телефон на тумбочке молчал. Ни сообщений, ни пропущенных. Я смотрела на чёрный экран, и внутри росло тяжёлое, холодное спокойствие.
– Не спишь? – мама заглянула в комнату. – Иди завтракай. Оладьи сделала.
Я умылась, заправила кровать и прошла на кухню. На столе дымилась стопка оладий, банка сгущёнки, масло в маслёнке. Всё как в детстве, когда суббота пахла выходным и никуда не надо было спешить.
– Ешь, – мама пододвинула тарелку. – Сегодня чем займёшься?
– Документы поищу. Ты говорила, договор купли-продажи нужен.
– И выписки из банка. Чем больше подтверждений, тем лучше.
Я макнула оладушек в сгущёнку. Жевала и смотрела в окно. На мокрые ветки, на серые панельные дома напротив, на редкие фигурки прохожих.
– Ты Елене Викторовне звонила?
– Позвоню после обеда. В субботу у неё половинный день, принимает до трёх.
– Мам, а если… ну, вдруг. Дима не согласится на брачный договор.
Мама отставила чашку.
– Тогда у тебя будет выбор. Остаться с ним и жить так, как есть. Или понимать, что ты вложила в эту квартиру почти всё, а он имеет право на половину. И решать, готова ты к этому или нет.
Я молчала.
– Не думай об этом сейчас, – мама накрыла мою руку своей. – Сначала информация, потом решение. Не наоборот.
Звонок в домофон прозвучал резко, оборвал разговор.
Мама подошла к трубке.
– Да.
– Ирина Петровна, это Галина. Откройте, пожалуйста. Я с миром.
Мама посмотрела на меня. Я кивнула. Она нажала кнопку.
Я осталась за столом. Дверь была открыта, и через минуту я услышала в прихожей её голос – высокий, с напевными интонациями.
– Ой, у вас тут лифт не работает? Я пешком поднялась, третий этаж, для моих ног тяжеловато. Здравствуйте, Ирина Петровна. А я к вам. Думаю, девчонки тут вдвоём сидят, переживают. А зачем переживать? Надо мириться.
Она вошла на кухню, держа в руках банку, замотанную в белый пакет. Сегодня на ней была серая вязаная шапка, пальто с потёртым воротником, сапоги на плоском ходу. Лицо усталое, но бодрое.
– Алиночка, и ты тут. А я вареньице привезла, малиновое, прошлогоднее. Дима очень любит. Будешь ему блины печь – как раз пойдёт.
Она поставила банку на табуретку, не дожидаясь разрешения, сняла шапку, поправила волосы. Улыбалась, но улыбка не доходила до глаз.
– Проходите, Галина Аркадьевна, – мама говорила ровно. – Раздевайтесь. Чай будете?
– Ой, не откажусь. Промёрзла вся, пока доехала. Автобусы, вы знаете, совсем не ходят по расписанию, пришлось на маршрутке, а там дует, и кондукторша грубая.
Она села на табуретку, где вчера сидела я. Сдвинула мою чашку к краю стола, чтобы освободить место. Мама поставила перед ней чистую.
Я сидела молча. Смотрела, как Галина Аркадьевна кладёт в чай три ложки сахара. Сахарница у мамы тяжёлая, хрустальная, ещё бабушкина. Ложка звенела о тонкие стенки.
– А у вас тут, Ирина Петровна, хорошо. Уютно, по-домашнему. Старенькое, но чистое. А у наших-то вон, в новой квартире, всё евроремонт, стерилизация, а души нет. Холодно у них, неуютно.
– Уют дело наживное, – ответила мама, садясь напротив. – Алина у нас хозяйственная, со временем всё устроит.
– Да какое там время! – Галина Аркадьевна махнула рукой. – Они на работу уходят в восемь, приходят в восемь. Сил нет ни на что. Ипотеку надо платить, вы же понимаете. А если бы они квартиру сдавали, глядишь, и легче стало бы. И жили бы не в кабале, а по-человечески.
Я замерла.
Мама медленно поставила чашку на блюдце.
– Какую квартиру?
– Ну ихнюю, – свекровь взяла оладушек, откусила, закивала. – Вкусно, Ирина Петровна. А мои оладьи не получаются, вечно комом. Так вот, я про квартиру. Мы с Лерой подумали: зачем молодой семье две комнаты? Пока детей нет, им и одной хватит. Переедут к нам, в Димину комнату. Она пятнадцать метров, не маленькая. Я там шифоньер передвину, место освободится. А свою двушку они сдадут. Район хороший, ремонт свежий, можно тысяч сорок выручать. Представляете, какое подспорье?
Она отхлебнула чай, довольно прищурилась.
– Мы с Лерой уже и объявление присмотрели. На Циане, знаете, сайт такой. Там семья с ребёнком ищет, пишут – аккуратные, без вредных привычек. Платят вовремя. И не надо никуда бегать, агентство мы сами найдём. Я на пенсии, у меня время есть. Буду контролировать, чтобы жильцы не баловали.
Мама молчала. Я молчала. В тишине было слышно, как за окном проехала машина, взвизгнула шинами по мокрому асфальту.
– Галина Аркадьевна, – голос мамы был тихий, почти ласковый. – Позвольте уточнить. Квартира, о которой вы говорите, – это та, что Алина купила?
Свекровь поправила кофту на груди.
– Ну, купили вместе. Они же семья. Дима муж, куда он, туда и она. Какая разница, кто платил? У нас так принято: всё общее.
– И кто, по-вашему, будет распоряжаться деньгами от аренды?
Галина Аркадьевна замялась на секунду. Только на секунду.
– Как кто? Мы с Лерой. То есть, – она поправилась, – я хочу сказать, в семье. Дима занят, Алина занята, кому заниматься? Я же не чужая. Я для них стараюсь. Буду деньги копить. Надо же думать о будущем, Ирина Петровна. У нас Лера замуж собирается, приданое нужно. А у Димы с Алиной всё есть.
Я сцепила пальцы под столом. Ногти впились в ладони.
– Галина Аркадьевна, – мама говорила всё так же ровно, но я чувствовала, как каменеет её голос. – А вы не забыли, на какие деньги эта квартира покупалась?
Свекровь перестала жевать.
– В смысле?
– В прямом. Первоначальный взнос – два миллиона рублей. Это деньги от продажи бабушкиной квартиры. Бабушка Алины, по отцовской линии. Дима, насколько мне известно, не вложил в тот момент ни рубля.
– Ну, – Галина Аркадьевна отодвинула чашку, – так они же в браке. Какая разница, чьи деньги? У нас так принято: поженились – значит, всё общее. И потом, Дима ипотеку платит. Не забывайте.
– Дима платит пятьдесят процентов ипотеки, – мама чеканила каждое слово. – Вторую половину платит Алина. При этом зарплата Алины выше. И все дополнительные расходы – коммуналка, продукты, ремонт, – тоже на ней. Вы хотите, чтобы моя дочь отдала свою квартиру, которую она купила на свои деньги и за которую платит в равных долях, чтобы ваша дочь получила приданое?
Галина Аркадьевна побледнела. Кожа на лице будто обвисла, глаза сузились.
– Ирина Петровна, вы меня не так поняли. Я не для Леры, я для всех. Я же мать, я добра хочу. А вы сразу на меня с кулаками.
– Я не с кулаками, – мама покачала головой. – Я просто уточняю.
– Алина, – свекровь повернулась ко мне. В её взгляде не было растерянности. Только холодное, колючее раздражение. – Ты что молчишь? Я к тебе с миром пришла, варенье привезла, а вы на меня накинулись. Я ведь для вас стараюсь, для семьи. А ты уже матери на меня наговариваешь.
– Я ничего не наговариваю, – сказала я. – Я слушаю.
– И что ты слышишь?
– Я слышу, что вы уже распределили мою квартиру, мои деньги и моё будущее. Не спросив меня.
Галина Аркадьевна резко встала, задела локтем чашку. Та качнулась, чай пролился на скатерть. Мама промолчала, даже не шевельнулась.
– Понятно. Значит, я тут лишняя. Ну-ну. Живите как знаете. Только потом не жалуйтесь, что мы не помогали, что мы бросили. Я для вас, а вы…
Она не договорила. Вышла в коридор. Я слышала, как она возится с сапогами, как шумно дышит, застёгивая молнию на голенище.
У двери она обернулась.
– Дима придёт вечером, – сказала она, глядя на меня. – Заберёт тебя. Или ты так и будешь у мамы сидеть?
– Я буду там, где посчитаю нужным, – ответила я.
Она фыркнула, дёрнула ручку двери. Дверь хлопнула так, что в коридоре что-то упало. Мамин зонтик с тумбочки.
Мама сидела неподвижно. Смотрела на скатерть, на расплывающееся тёмное пятно.
– Я сейчас уберу, – сказала она и встала.
Мы молчали весь остаток дня.
Я перебирала ящики в комнате, где жила до замужества. В столе нашлись старые тетради, школьные дневники, какие-то открытки. Договор купли-продажи бабушкиной квартиры лежал в синей папке на антресоли, завернутый в целлофан. Я достала его, развернула. Пожелтевшие листы, моя подпись трёхлетней давности. Цифры, адрес, печати.
Мама позвонила Елене Викторовне. Говорила негромко, коротко. Договорилась на понедельник.
– В десять, – сказала она, положив трубку. – Сможешь отпроситься?
– Смогу.
Вечером позвонили в домофон.
Мама нажала кнопку, не спрашивая. Будто знала, кто там.
Я вышла на лестничную клетку. Прикрыла за собой дверь, чтобы не тащить холод в квартиру.
Дима стоял внизу, на площадке первого этажа. Куртка нараспашку, кепка в руках. Лицо серое, под глазами тени.
– Мама сказала, ты не хочешь возвращаться.
– Мама сказала неправду.
– А что правда?
Я спускалась медленно. Ступенька за ступенькой. Остановилась на полпролёта выше него.
– Правда в том, что твоя мама приехала к моей матери и предложила сдать нашу квартиру, а нас переселить к тебе в комнату. Чтобы деньги от аренды копить Лере на приданое. И она считает, что это нормально.
Дима опустил голову.
– Она не так хотела. Она хотела как лучше.
– Для кого?
– Для всех.
– Для Леры, – сказала я. – Она хотела как лучше для Леры. Потому что Лере нужны сапоги и приданое. А я, по её мнению, и так неплохо живу.
Он молчал.
– Ты знал? – спросила я.
– Нет. Она только сегодня сказала. Когда от вас вернулась.
– И что ты ответил?
Он поднял глаза. Растерянные, усталые. Как у ребёнка, который потерялся в магазине и не знает, к кому подойти.
– Я не знаю, что отвечать. Она же мама.
– А я кто?
– Ты моя жена.
– И что это значит, по-твоему?
Он молчал. В подъезде было тихо. Где-то на верхних этажах лаяла собака, слышался приглушённый звук телевизора.
– Завтра у меня встреча с юристом, – сказала я. – Мама договорилась.
Он вздрогнул.
– Зачем?
– Хочу понять, как защитить то, что я заработала.
– Ты защищаешься от меня?
– Я защищаюсь от твоей семьи.
Он шагнул вперёд, приблизился на ступеньку.
– Алин, давай не будем. Зачем адвокаты? Мы сами разберёмся. Я поговорю с мамой. Скажу, чтобы она… ну, чтобы не лезла.
– Ты уже говорил.
– Я серьёзно. Я скажу, что это наша квартира, и мы сами решим.
– А она ответит, что ты плохой сын, что она для тебя старалась, что у неё сердце болит, когда ты с ней так разговариваешь. И ты отступишь.
Дима сжал кепку. Костяшки пальцев побелели.
– Откуда ты знаешь?
– Потому что так было всегда.
Он молчал долго. Я ждала.
– Что мне сделать? – спросил он наконец.
– Завтра в десять у юриста. Если хочешь – приходи. Если нет – не надо. Я справлюсь.
Я развернулась и пошла вверх.
– Алин, – окликнул он.
Я остановилась.
– Я приду, – сказал он тихо. – Скинь адрес.
Я кивнула, не оборачиваясь.
В квартире пахло малиновым вареньем. Банка так и стояла на табуретке, нетронутая. Мама сняла с неё пакет, протёрла стекло тряпкой.
– В холодильник убрать? – спросила она.
– Убери, – сказала я. – Не пропадать же добру.
Мама открыла холодильник, поставила банку на полку. Я смотрела на её руки, на знакомые движения, и вдруг почувствовала, что очень устала.
– Дима придёт завтра к юристу, – сказала я.
– Хорошо, – мама кивнула. – Значит, не всё потеряно.
Она закрыла дверцу холодильника и обернулась.
– Но ты не жди, что он сразу изменится, Алин. Это долго. И больно. И нет гарантии, что он вообще когда-нибудь сможет сказать матери нет.
– Я знаю, – ответила я.
И правда знала.
Ночью я лежала на маминой кровати, смотрела в тёмный потолок и вспоминала, как мы с Димой выбирали эту квартиру. Как он держал меня за руку в новостройке, когда мы поднялись на седьмой этаж и вошли в пустую бетонную коробку с окнами во двор.
– Здесь будет кухня, – сказала я. – Здесь спальня.
– А здесь, – он показал на маленькую нишу в прихожей, – шкаф-купе. Ты же хотела.
Я хотела. Я всё это хотела. Я думала, что это наше общее.
Теперь я не была уверена.
Я достала телефон. Написала ему адрес юридической консультации и время.
Через минуту пришёл ответ: «Хорошо. Спокойной ночи».
Я не ответила. Убрала телефон на тумбочку и закрыла глаза.
Завтра будет новый день.
В воскресенье утром я проснулась рано.
Мама уже ушла в церковь – по субботам она редко ходила, а по воскресеньям всегда. На кухне стоял остывший чайник, на тарелке под марлей лежали три оладушка, прикрытые от заветривания. Я налила кипяток, села у окна.
За ночь дождь кончился. Небо было белое, плотное, низкое. Где-то за домами вставало солнце, но сюда, на четвёртый этаж хрущёвки, оно не пробивалось.
Я пила чай и смотрела на банку с малиновым вареньем. Она стояла на средней полке холодильника, стекло запотело изнутри. Я представила, как Галина Аркадьевна варила его прошлым летом, стоя у плиты в своей маленькой кухне, снимала пену, раскладывала по банкам. Для Димы. Для сына.
Для меня в этом варенье места не было.
В половине десятого я начала собираться.
– Юбку надень тёмную, – сказала мама, вернувшись из церкви. – И волосы убери. Елена Викторовна женщина строгая, ей внешний вид важен.
Я надела тёмно-синюю юбку, водолазку, собрала волосы в пучок. Посмотрела на себя в зеркало. Лицо бледное, под глазами синева. Я не стала краситься.
Елена Викторовна принимала в бывшем ЖЭКе, в маленьком кабинете на первом этаже. Мы приехали за пятнадцать минут. В коридоре пахло краской и ещё чем-то канцелярским, старыми бумагами.
Дима ждал у входа.
Он стоял у батареи, сутулясь, сжимая в руках пластиковый пакет. Увидел меня, шагнул навстречу.
– Привет.
– Привет.
Мама кивнула ему сухо. Дима переступил с ноги на ногу.
– Я документы принёс, – сказал он, протягивая пакет. – Свидетельство о браке, паспорт, наши квитанции по ипотеке. Вдруг понадобятся.
Я взяла пакет. Заглянула внутрь. Квитанции лежали аккуратной стопкой, скреплённые скрепкой. За три года. Все до одной.
– Спасибо, – сказала я.
Он кивнул, опустил глаза.
Дверь кабинета открылась, выглянула невысокая женщина в очках с тонкой оправой. Седые волосы коротко стрижены, взгляд острый, цепкий.
– Ирина Петровна, здравствуйте. Проходите. Это ваша дочь?
– Да, Елена Викторовна. Алина. И её муж, Дмитрий.
– Оба пришли. Хорошо. Заходите.
В кабинете было тесно. Стол, два стула для посетителей, шкаф с папками. Елена Викторовна села в своё кресло, поправила очки, посмотрела на нас поверх них.
– Рассказывайте.
Мама говорила коротко, по делу. Про бабушкину квартиру, про первоначальный взнос, про ипотеку, про зарплаты. Про то, что свекровь уже три года распоряжается нашими деньгами, а теперь добралась до квартиры.
Елена Викторовна слушала молча, только иногда кивала. Когда мама закончила, она повернулась ко мне.
– Договор купли-продажи привезли?
Я достала из сумки синюю папку. Она взяла бумаги, надела очки, углубилась в чтение.
В кабинете было тихо. Дима сидел на краешке стула, сцеплял и расцеплял пальцы. Мама смотрела прямо перед собой. Я смотрела на Елену Викторовну.
– Хорошо, – сказала она наконец. – Договор составлен грамотно, сумма указана, дата до брака. Два миллиона – личные средства. Это ваше имущество, Алина.
Она отложила договор, взяла квитанции по ипотеке.
– Квартира куплена в браке, да. Но при разделе имущества суд учитывает вклад каждого. Если вы сможете доказать, что бóльшая часть средств – ваши личные, доля супруга может быть уменьшена. Не до нуля, но значительно.
– Как это доказать? – спросила я.
– Выписки со счетов. Договор купли-продажи бабушкиной квартиры, подтверждение, что деньги поступили именно оттуда. Квитанции по ипотеке – кто платил. Если вы платили с карты, к которой у мужа доступа не было, это ваш плюс.
Я кивнула. У меня была отдельная карта, зарплатная. Дима никогда не спрашивал пароль.
– И второй момент, – Елена Викторовна посмотрела на Диму. – Брачный договор. Вы можете заключить его в любой момент, даже через три года после свадьбы. Нотариус, заявление, согласие обеих сторон. В договоре можно прописать, что квартира остаётся за супругой, а муж, допустим, получает компенсацию или иное имущество.
Дима поднял голову.
– Я согласен.
Елена Викторовна приподняла бровь.
– Вы понимаете, что это значит? Квартира остаётся у жены. В случае развода вы не имеете на неё прав.
– Я понимаю.
– Вы согласны добровольно?
– Да.
Она помолчала, глядя на него. Потом перевела взгляд на меня.
– Тогда проблем нет. Составим проект, подойдёте к нотариусу. Если, конечно, не вскроются другие обстоятельства.
– Какие? – спросила мама.
– Например, если у супруга есть долги, о которых вы не знаете. Или если имущество уже было кем-то продано или переоформлено.
Дима дёрнулся.
– У меня нет долгов. Кредитов нет, ничего.
– Я не про вас, – Елена Викторовна сняла очки, протёрла стёкла. – Я про ваших родственников.
Она посмотрела на него внимательно, почти изучающе.
– Вы, Дмитрий, знаете, что ваша мать пять лет назад продала дачу, оформленную на отца?
Дима замер.
– Что?
– Дача в СНТ Сосновка. Участок восемь соток, дом бревенчатый, шестьдесят метров. Ваш отец умер четыре года назад, дачу продали через полгода после его смерти.
– Откуда вы…
– Я работала в ЖЭКе двадцать лет, – Елена Викторовна усмехнулась. – У меня память на документы. Ваша мать приходила ко мне за справкой для нотариуса. Я тогда ещё удивилась: отец умер, а дачу оформляют на мать, наследники первой очереди – вы и сестра. Но она сказала, что вы написали отказ, и я не стала вникать. Мало ли, семейные дела.
Дима побледнел.
– Я не писал отказ.
– Вы уверены?
– Да. Отец болел долго, мы с мамой… мы даже не говорили про дачу. Я думал, она осталась, там ничего не продавали.
– Продали, – Елена Викторовна развела руками. – В две тысячи двадцать первом году. За три миллиона восемьсот тысяч.
У меня перехватило дыхание.
– Три миллиона?
– Примерно. По тем временам цена нормальная. Участок хороший, рядом озеро.
Я смотрела на Диму. Он сидел неподвижно, только побелевшие губы дрожали.
– Она сказала, что дача старая, – выговорил он. – Что там делать нечего, лучше продать и деньги вложить. Я думал, она положила на счёт. На чёрный день.
– Положила, – Елена Викторовна кивнула. – Только не на ваш счёт.
– А на чей?
– Понятия не имею. Но знаю, что через месяц после продажи ваша мать купила новую шубу, а ваша сестра ездила в Турцию. Или в Египет. Я не следила.
Дима закрыл лицо руками.
Я смотрела на него и не знала, что чувствовать. Злость? Жалость? Пустоту.
– Елена Викторовна, – мама говорила осторожно, – срок исковой давности по таким делам…
– Три года, – кивнула она. – Прошло. Даже почти четыре. Квартиру уже не вернуть, деньги не взыскать. Но.
Она сделала паузу.
– Но это знание – оно меняет ситуацию. Ваша свекровь, Алина, уже однажды распорядилась имуществом сына без его ведома. Обманом, по сути. И теперь она пытается распорядиться вашей квартирой. Это не случайность. Это система.
Она снова надела очки, посмотрела на меня поверх них.
– Я не адвокат, я юрисконсульт. Но я скажу вам как женщина женщине: вы имеете полное право защищать своё. И если ваш муж сейчас с вами, это его шанс перестать быть жертвой.
Дима сидел, опустив руки. Лицо у него было серое, глаза пустые.
– Я не знал, – повторил он. – Я правда не знал.
– Верю, – Елена Викторовна вздохнула. – Но теперь знаете. И вам решать, что с этим делать.
Мы вышли из кабинета через полчаса. В руках у меня была папка с проектом брачного договора и списком документов для нотариуса.
На улице моросил мелкий дождь. Дима стоял у крыльца, не замечая, что капли падают на непокрытую голову.
– Ты как? – спросила я.
Он не ответил. Смотрел куда-то вперёд, на мокрый асфальт.
– Три миллиона восемьсот, – сказал он тихо. – Я столько за всю жизнь не заработал. А она просто взяла и продала. И даже не сказала.
– Сказала бы – ты бы отказался?
Он промолчал.
– Не знаю, – ответил наконец. – Наверное, нет. Она же мама.
– Она твоя мама. И она тебя обманула.
Дима резко повернулся ко мне.
– А ты чего хочешь? Чтобы я пошёл и заявил на неё в полицию? Чтобы её посадили?
– Я хочу, чтобы ты понял: то, что она сделала тогда, и то, что она пытается сделать сейчас, – это одно и то же. Она не считает, что ты имеешь право на своё. Ни на дачу, ни на квартиру. Ты для неё – ресурс. И Лера тоже ресурс, только её она прокачивает, а тебя – тратит.
Он отшатнулся, будто я ударила его.
– Не смей так про маму.
– Я не про маму. Я про то, что она делает.
Он молчал долго. Я ждала.
– Я поговорю с ней, – сказал он наконец. – Сегодня.
– О чём?
– О даче. О деньгах. О квартире. Обо всём.
Я смотрела на него. На его сжатые челюсти, на упрямый подбородок. Он выглядел решительным. Так он выглядел всегда, когда собирался с ней ссориться. А потом приезжал через час – тихий, усталый, побеждённый.
– Хорошо, – сказала я. – Поговори.
– Ты не веришь, что у меня получится.
– Я хочу верить.
Он кивнул, сунул руки в карманы куртки.
– Я позвоню вечером.
Я не ответила. Мы пошли с мамой к остановке. Дима остался стоять у крыльца, глядя нам вслед.
Весь день я не находила себе места.
Мама ушла к соседке, я осталась одна. Сидела на кухне, пила чай, смотрела в окно. Дождь то начинался, то затихал. По стеклу бежали капли.
В пять часов вечера позвонил Дима.
– Я у мамы, – голос у него был глухой, сдавленный. – Она не хочет говорить.
– Не хочет или не может?
– Она плачет. Говорит, что я её предал. Что я слушаю чужую тётку, а родную мать готов в грязь втоптать.
– И ты?
– Я сказал, что мне нужны документы. На дачу. Хотя бы договор купли-продажи.
– И что она?
– Сказала, что ничего не сохранилось. Всё выбросила. Что я зря копаю прошлое, отцу это не понравилось бы.
Я молчала.
– Алин, – он понизил голос. – Я залез в её комод. Когда она вышла на кухню.
– Зачем?
– Не знаю. Искал что-нибудь. И нашёл.
Пауза. Я слышала, как он дышит.
– Что ты нашёл?
– Квитанции. Из банка. Перевод на полтора миллиона. На имя Леры. Дата – через неделю после продажи дачи.
Я закрыла глаза.
– И ещё. Свидетельство о рождении. Не знаю, зачем она его хранит, оно старое, но… там в графе отец. У Леры.
– Что там?
Дима выдохнул.
– Там не мой отец. Там вообще другой человек. Фамилия не наша. Я не знаю, кто это.
В трубке повисла тишина. Я слышала, как на заднем плане шумит вода, гремит посуда – свекровь на кухне.
– Дима, – сказала я. – Уходи оттуда.
– Я не могу. Она заметит, что я лазил.
– Уходи сейчас. Просто скажи, что тебе плохо, и уходи.
– Алин, я не знаю, что делать.
– Ты ничего не можешь сделать прямо сейчас. Но ты можешь не дать ей сделать с нами то же, что с дачей. Возьми документы, которые нашёл, и приезжай.
Он молчал.
– Дима.
– Да.
– Приезжай.
– Хорошо.
Он отключился.
Я сидела, прижимая телефон к уху, даже когда гудки уже кончились. Потом опустила руку.
На столе остывал нетронутый чай. За окном стемнело.
Мама вернулась через час. Я рассказала ей про дачу, про Леру, про свидетельство о рождении.
Она выслушала молча. Потом сказала:
– Значит, Лера не дочь отца Димы. И свекровь скрывала это много лет. А деньги от дачи ушли Лере.
– И на шубу, – добавила я.
– И на шубу, – согласилась мама. – А Диме – ничего.
Она помолчала.
– Ты думаешь, он справится?
– Не знаю, – ответила я. – Он никогда не пытался по-настоящему.
В половине восьмого в дверь позвонили.
Дима стоял на пороге, промокший до нитки. Куртка набухла от воды, волосы прилипли ко лбу. В руках он сжимал полиэтиленовый пакет, из-под которого торчали углы бумаг.
– Я ушёл, – сказал он. – Она кричала вслед. Сказала, что я предатель и что у неё сердце прихватит.
– Захватит? – уточнила мама из коридора.
– Прихватит. Она так всегда говорит.
– И сколько раз уже прихватывало?
Дима помолчал.
– Ни разу. Но она говорит.
Мама вздохнула, ушла на кухню.
Я взяла у Димы пакет. Он был тяжёлый. Я развернула край – внутри лежали старые квитанции, договоры, какие-то справки. Сверху – заламинированное свидетельство о рождении. Лера Викторовна. Год рождения девяносто пятый. Отец: графа не пустая, заполнена. Фамилия чужая, имя чужое, отчество чужое.
– Ты знаешь этого человека?
– Никогда не слышал. – Дима стоял в прихожей, не снимая куртки. С него натекала лужа. – Я даже не знаю, жив он или нет.
– Надо узнать.
– Зачем?
– Затем, что у него есть права. Наследственные, например. Если он отец, а не был лишён прав, Лера может претендовать на его имущество. Или наоборот – он на её содержание. Я не знаю, как это работает. Но Елена Викторовна скажет.
Дима смотрел на меня, и в его глазах я впервые увидела не растерянность, а что-то другое.
– Ты всё это время была права, – сказал он тихо. – А я не верил.
– Во что?
– Что она не просто строгая. Что она… такая.
Я молчала.
– Три года, – продолжал он. – Три года ты терпела её приезды, её замечания, её у нас так принято. А я говорил тебе: не обращай внимания, мама не со зла. А она всё это время врала. Мне. Нам.
– Не только тебе, – сказала я. – Себе тоже.
– Что ты имеешь в виду?
– Она вложила всё в Леру. Деньги, внимание, ложь. А Лера выросла никем. Сидит в телефоне, ждёт, пока мама привезёт ей сапоги. У неё нет ни работы, ни мужа, ни будущего. Только приданое, которое ты должен оплатить своей квартирой.
Дима опустил голову.
– Я не отдам квартиру, – сказал он. – Никому.
– Тогда подпиши брачный договор.
– Я подпишу. Завтра же.
Я смотрела на него. Он не отводил взгляд.
– Хорошо, – сказала я. – Завтра.
Он кивнул. Снял наконец куртку, повесил на крючок.
– Я могу остаться? – спросил он. – У мамы сегодня?.. Я не хочу туда возвращаться.
Я посмотрела на маму. Она стояла в дверях кухни, скрестив руки.
– Диван раскладной, – сказала она. – Бельё в шифоньере.
– Спасибо, Ирина Петровна.
Она кивнула и ушла в комнату.
Мы остались вдвоём в прихожей. Дима стоял, не зная, куда деть руки.
– Я всё испортил, – сказал он. – Три года я позволял ей решать за нас. А когда ты пыталась защититься, я вставал на её сторону.
– Вставал.
– Прости.
Я молчала. Потом сказала:
– Простить – это не забыть. Я не забуду, как ты сидел на диване и молчал, пока она брала мои деньги.
– Я знаю.
– И я не обещаю, что с завтрашнего дня всё станет хорошо.
– Я знаю.
Он смотрел на меня, и в его глазах было что-то, чего я не видела раньше. Не вина. Не жалость к себе. А страх. Настоящий, взрослый страх потерять меня.
– Но ты остался, – сказала я. – Когда было трудно, ты остался.
Он шагнул ко мне. Я не отодвинулась.
– Я останусь ещё, – сказал он. – Столько, сколько ты разрешишь.
Я кивнула.
На кухне закипел чайник. Мама гремела чашками. Обычный вечер, обычные звуки.
– Иди мой руки, – сказала я. – Чай будешь?
– Буду.
Он пошёл в ванную, а я осталась стоять в коридоре. Сжимала в руках пакет с документами, которые перевернут жизнь его семьи.
Или уже перевернули.
Ночью я не спала.
Дима лежал на разложенном диване, я слышала его дыхание – неровное, прерывистое. Тоже не спал.
Я смотрела в потолок и думала о Лере. О девочке, которую свекровь двадцать семь лет называла дочерью, а она, может быть, даже не знала, что у неё другой отец. О деньгах, которые уплыли на её счёт. О сапогах, которые ей были нужнее моих курсов.
В три часа ночи я встала, нашла в сумке телефон. Написала Елене Викторовне сообщение:
«Если у человека нет наследственных прав на имущество отца, потому что он не является биологическим ребёнком, но его мать получила это имущество обманным путём и продала, можно ли что-то сделать?»
Ответ пришёл через десять минут.
«Сроки давности. Но есть ст. 159 УК РФ – мошенничество. Если докажете, что мать заведомо скрыла факт отсутствия родства и ввела нотариуса в заблуждение – дело может быть пересмотрено. Это сложно, долго, но возможно. Вам это надо?»
Я посмотрела на экран. Потом на диван, где лежал Дима.
«Не знаю, – написала я. – Но хочу понимать, какие у нас варианты».
«Тогда приезжайте во вторник. Будем разбираться».
Я убрала телефон.
За окном занимался рассвет. Серый, мокрый, ноябрьский.
Я закрыла глаза и провалилась в сон без сновидений.
В понедельник утром я проснулась от звука кофемолки.
Мама уже хлопотала на кухне. Дима сидел на краю дивана, сжимая в руках папку с документами, и смотрел в одну точку на стене. Он не брился со вчерашнего дня, волосы торчали в разные стороны.
— Чай будешь? — спросила я.
— А? Да. Спасибо.
Я налила ему чай. Он взял чашку, подержал в ладонях и поставил обратно на стол, так и не отпив.
— Нам к нотариусу в одиннадцать, — сказала я. — Успеем.
— Я помню.
Он помолчал. Потом поднял на меня глаза.
— Алин, я вчера всю ночь думал. Про маму, про дачу, про Леру. Про то, как она мной всю жизнь крутила.
— И к чему пришёл?
— К тому, что я дурак. Тридцать два года дурак.
Я села напротив.
— Ты не дурак. Ты привык. Тебя так воспитали.
— Это не оправдание.
— Я и не оправдываю. Просто объясняю.
Он сжал пальцы в кулаки.
— Я подпишу этот договор. И больше никогда не позволю ей решать за меня. За нас.
Я кивнула.
— Хорошо. Тогда собирайся. Нотариус ждать не будет.
Нотариус оказалась женщиной лет пятидесяти, с гладким зачёсанным пучком и ровным, лишённым эмоций голосом. Она прочитала проект договора, уточнила несколько пунктов, посмотрела на нас поверх очков.
— Вы понимаете, что в случае расторжения брака квартира остаётся в единоличной собственности супруги? Супруг не имеет права на компенсацию, если иное не будет доказано в судебном порядке.
— Понимаю, — сказал Дима.
— Вы отдаёте себе отчёт, что добровольно отказываетесь от доли в имуществе, которое приобреталось в браке?
— Отдаю.
— Вы не находитесь под давлением? Вас никто не принуждает?
— Нет.
Она посмотрела на меня. Потом снова на Диму.
— Редко, знаете ли, мужчины так легко соглашаются. Обычно жёнам приходится уговаривать.
Дима сглотнул.
— Я должен это сделать. Потому что иначе мы не сохраним семью.
Нотариус кивнула, будто услышала исчерпывающий ответ.
— Тогда подписывайте.
Дима взял ручку. Посмотрел на меня. Я не отводила взгляд.
Он подписал.
Потом подписала я. Нотариус заверила, поставила печать, вложила договор в пластиковую папку.
— Поздравляю. Можете заказать выписку из ЕГРН через три дня. Изменения внесут в реестр.
Я взяла папку. Документы, которые три года назад казались мне формальностью, теперь весили как кирпичи.
Мы вышли на улицу. Дима остановился на крыльце, достал пачку сигарет, хотя не курил уже полгода.
— Закурил? — спросила я.
— Нервы.
Он прикурил с третьей попытки, закашлялся, но не выбросил.
— Что дальше? — спросил он.
— Дальше мы едем домой. К нам.
— К нам?
— Да. Хватит прятаться. Я хочу, чтобы твоя мама знала: квартира — моя. И распоряжаться ею буду я.
Он посмотрел на меня долгим взглядом.
— Ты её не боишься?
— Боюсь. Но это не остановит.
Он кивнул. Выбросил сигарету в урну.
— Поехали.
Квартира встретила нас запахом затхлости и тишиной.
Я открыла окна. В комнате было холодно, но я не стала включать обогреватель. Воздух должен был выстудить всё, что скопилось за три дня.
Дима ходил по комнатам, трогал вещи, будто видел их впервые. Остановился у книжной полки, провёл пальцем по корешкам.
— Я тут жил три года, — сказал он. — А чувствую себя чужим.
— Это пройдёт.
— Пройдёт, — повторил он. — Наверное.
Я достала телефон. Написала свекрови:
«Галина Аркадьевна, приходите сегодня в семь вечера. Надо поговорить. Алина».
Ответ пришёл через полчаса.
«А Дима где?»
«Дима будет дома».
Ещё через десять минут:
«А Леру можно взять?»
«Можно».
Ответа больше не было.
Мама позвонила в пять.
— Ты уверена, что хочешь делать это без меня?
— Уверена. Ты и так сделала достаточно.
— Если что — звони сразу.
— Позвоню.
— И Алин…
— Да, мам.
— Не кричи. Спокойные люди всегда выигрывают.
— Я помню.
Я положила трубку.
Дима сидел на кухне, снова перебирал квитанции, которые принёс от матери. Я подошла к нему, положила руку на плечо.
— Ты как?
— Думаю.
— О чём?
— О том, что я всю жизнь считал Леру сестрой. Мы росли вместе, я защищал её в школе, отдавал последние карманные деньги. А она даже не родная мне.
— Это что-то меняет?
— Не знаю. Наверное, нет. Но обидно.
— Обидно, — согласилась я.
В семь часов раздался звонок в домофон.
Я нажала кнопку, не спрашивая кто.
Галина Аркадьевна вошла в квартиру, как в собственную. Сняла сапоги, повесила пальто на крючок, который считала Диминым. Лера стояла позади, уткнувшись в телефон, даже не поздоровалась.
— Ну что, — свекровь прошла на кухню, села на тот же стул, что и в прошлый раз, — поговорим?
— Поговорим, — сказала я.
Дима стоял у окна, скрестив руки на груди. Он не смотрел на мать.
— Чай будешь? — спросила я.
— Не отказалась бы.
Я поставила чайник. Достала чашки. Лера села за стол, положила телефон экраном вверх.
— Алин, — начала свекровь, — я понимаю, ты обижена. Но сколько можно дуться? Я пришла с миром, варенье принесла. А ты даже не позвонила, не спросила, как мы. Дима у тебя живёт? — Она посмотрела на сына. — У матери не ночевал. Я всю ночь не спала, сердцем чуяла.
— Я ночевал у Алениной мамы, — сказал Дима, не поворачиваясь.
— У чужих людей.
— Они не чужие. Ирина Петровна — моя тёща.
— Тёща, — Галина Аркадьевна усмехнулась. — Тоже мне, родня. Она нас не жалует, я сразу поняла. Всё Алинку настраивает против семьи.
— Никто меня не настраивает, — сказала я. — Я сама вижу, что происходит.
— И что же ты видишь?
Я налила кипяток в чашки. Поставила заварник на середину стола. Села напротив свекрови.
— Я вижу, что три года вы приходите в этот дом, берёте то, что считаете нужным, и не спрашиваете разрешения. Я вижу, что вы уже распределили мою квартиру, мою зарплату и моё будущее. Я вижу, что Дима для вас — не сын, а ресурс. А Лера — ваш проект, в который вы вложили всё.
Галина Аркадьевна побледнела.
— Что ты себе позволяешь?
— Я позволяю себе говорить правду. Хотите — слушайте, хотите — нет. Но сначала я покажу вам кое-что.
Я достала из сумки пластиковую папку. Вынула брачный договор, развернула на первой странице.
— Это документ, заверенный нотариусом сегодня в одиннадцать утра. Квартира, в которой мы находимся, — моя личная собственность. Дима добровольно отказался от своей доли.
Свекровь уставилась на бумагу, не веря.
— Что за глупости? Ты заставила его подписать?
— Я попросила. Он согласился.
— Дима! — Галина Аркадьевна повернулась к сыну. — Ты что, с ума сошёл? Это же твоя квартира! Ты платишь ипотеку!
— Плачу, — сказал Дима. — Половину. А вторая половина — Алина. И первоначальный взнос — её.
— Но вы же семья!
— Семья — это когда уважают друг друга. А не когда мама приходит и раздаёт женины деньги сестре на сапоги.
Лера подняла голову от телефона.
— А что сразу сапоги? Я просила? Она сама предложила.
— Я не предлагала, — сказала я. — Твоя мама взяла конверт с холодильника. Без спроса.
— Ну подумаешь, конверт, — Лера скривилась. — Заработаешь ещё.
— Заработаю. Но не для тебя.
Лера хотела что-то ответить, но свекровь жестом остановила её.
— Допустим, — сказала она, медленно, с нажимом. — Допустим, квартира теперь твоя. Но ипотека-то общая? Пока вы в браке, вы платите вместе. А если разведётесь, он имеет право на компенсацию. За три года выплат. Я у людей спрашивала, мне объяснили.
— Имеет, — кивнула я. — Но мы не разводимся. И Дима не требует компенсации. Правда, Дима?
Он посмотрел на мать.
— Правда.
— Ты просто пешка в её руках, — Галина Аркадьевна покачала головой. — Она тебя окрутила, а ты и рад. Собственной матери перечишь.
— Я не перечу. Я просто говорю, как будет.
— И как же будет?
— Так, как решит Алина. Потому что это её квартира. А я... я здесь живу, потому что она разрешает.
Свекровь смотрела на сына так, будто видела впервые. Будто он только что признался в чём-то чудовищном.
— Ты не мужчина, — выдохнула она. — Ты тряпка.
— Может быть, — Дима не отвёл взгляд. — Но я хотя бы перестал врать себе.
В кухне повисла тишина. Я слышала, как за окном проехала машина, как где-то наверху заиграла музыка.
— Это ещё не всё, — сказала я.
Галина Аркадьевна медленно перевела на меня взгляд.
— Что ещё?
Я достала из другой папки копии квитанций, которые Дима принёс от матери. И свидетельство о рождении Леры.
— Расскажите, Галина Аркадьевна, куда ушли три миллиона восемьсот тысяч от продажи дачи.
Она дёрнулась, будто я ударила её.
— Какая дача? Ты о чём?
— Дача в Сосновке. Которую вы продали через полгода после смерти мужа. Дима наследство не получал, отказ не писал. А деньги исчезли.
— Я... я не обязана перед тобой отчитываться. Это мои дела.
— Это дела вашей семьи. Дима — наследник первой очереди. Вы продали имущество, которое принадлежало в том числе ему.
— Он бы всё равно получил копейки, — свекровь заговорила быстрее, голос сорвался на визг. — Дача старая была, денег бы на ремонт ушло больше, чем она стоила. Я по-хорошему сделала, продала, пока покупатель был. А деньги... деньги на Леру пошли. Ей нужно было образование, вы же знаете, она в колледже училась.
— Лера в колледже училась семь лет назад, — сказал Дима. — Дачу продали четыре года назад. Она уже закончила.
— Ну и что? Я ей помогала. Ты же не помогал, вечно в своей работе, на семью времени нет. Я одна тянула.
— Вы тянули на деньги, которые принадлежали отцу. И мне.
Галина Аркадьевна замолчала. Грудь её тяжело вздымалась, пальцы теребили край скатерти.
— Ты на мать в суд подашь? — спросила она тихо. — Родную мать?
Дима молчал.
— Я не хочу в суд, — сказал он. — Но я хочу, чтобы ты знала: я всё знаю. И про дачу, и про Леру.
— Что про Леру? — насторожилась свекровь.
Дима выложил на стол свидетельство о рождении. Ламинированная карточка легла поверх квитанций.
— Кто её отец?
Галина Аркадьевна смотрела на бумагу, и краска медленно отливала от её лица.
— Откуда... ты лазил в мои вещи?
— Лазил. И нашёл.
— Это не твоего ума дело.
— Это моё дело, — сказал Дима. — Потому что двадцать семь лет я считал Леру сестрой. А она мне не сестра. И отец мой ей не отец. А вы всю жизнь врали.
Лера отложила телефон. Посмотрела на мать, потом на свидетельство.
— Мам, что это?
— Ничего, — Галина Аркадьевна попыталась забрать документ, но Дима прижал ладонь. — Это старая бумажка, ошибка там была, я потом исправила.
— Где исправление? — спросила я. — В графе отец записан человек по фамилии Костров. Анатолий Сергеевич. В свидетельстве о браке вашем с покойным Дмитрием Петровичем другой мужчина. Значит, Лера родилась до вашего брака или во время, но не от него.
— Ты что, слежку за мной устроила? — свекровь вскочила, стул с грохотом отъехал назад. — Ты кто такая, чтобы в моей семье копаться?
— А вы кто такая, чтобы мою семью разрушать? — я не повысила голос. — Вы пришли в мой дом, сели за мой стол и заявили, что я должна отдать квартиру, потому что у вас так принято. А сами двадцать семь лет скрывали от сына правду. И деньги его украли.
— Я не крала! Я мать! Я имею право!
— Вы имеете право только на то, что вам принадлежит. Дача принадлежала вашему мужу. После его смерти половина принадлежала вам, половина делилась между наследниками — Димой и, как вы считали, Лерой. Но Лера не была дочерью вашего мужа, значит, она не имела наследственных прав. Вы ввели нотариуса в заблуждение, скрыв этот факт. Это мошенничество. Статья сто пятьдесят девять Уголовного кодекса.
Галина Аркадьевна смотрела на меня с ужасом.
— Ты... ты что, заявишь на меня?
— Это решит Дима. Но я хочу, чтобы вы поняли: у меня достаточно информации. И если вы ещё раз приблизитесь к нашей квартире, если ещё раз возьмёте что-то без спроса, если ещё раз скажете мне «у нас так принято» — я передам все документы в полицию.
— Дима, — свекровь повернулась к сыну, — ты позволишь ей так с матерью?
Дима поднял на неё глаза. В них не было злости. Только усталость.
— Мам, ты сама это сделала. Не я, не Алина. Ты.
— Я для тебя старалась!
— Для меня? — он усмехнулся, горько и коротко. — Три миллиона ты отдала Лере. Мне не досталось ни копейки. Ты даже не спросила, нужны ли мне деньги. Ты просто решила, что я не заслужил.
— Ты всегда был самостоятельный, — быстро заговорила она. — А Лера девочка, ей сложнее. Я думала, ты поймёшь.
— Я понимаю, — сказал Дима. — Я всё понимаю. И поэтому больше не буду тебе мешать. Живи как хочешь. Но к нам не приходи.
Галина Аркадьевна замерла.
— Ты выгоняешь меня?
— Я прошу не приходить без приглашения.
— Это из-за неё? — она ткнула пальцем в мою сторону. — Из-за этой выскочки?
— Из-за себя, — ответил Дима. — Из-за того, что я тридцать два года боялся тебя огорчить. И чуть не потерял жену, семью, дом. Хватит.
Он встал.
— Забери свои документы. И варенье забери. Оно на нижней полке в холодильнике.
Свекровь стояла неподвижно, сжимая в руках свидетельство о рождении. Лера поднялась из-за стола, натянула куртку, не глядя на мать.
— Пойдём, — бросила она. — Что с ними разговаривать.
Галина Аркадьевна медленно, будто во сне, надела пальто. У двери обернулась.
— Ты ещё приползёшь, — сказала она сыну. — Когда она тебя выгонит. Или когда поймёшь, что семья важнее бабских амбиций.
Дима не ответил.
Она вышла. Дверь захлопнулась.
В прихожей стало тихо.
Я стояла, опираясь руками о столешницу. Сердце колотилось где-то в горле. Дима не двигался.
— Ты как? — спросила я.
Он повернулся. Лицо у него было белое, глаза влажные.
— Не знаю, — сказал он. — Кажется, я только что осиротел.
— Ты не осиротел. Ты просто перестал быть ребёнком.
Он кивнул. Потом шагнул ко мне и уткнулся лбом в моё плечо.
— Я держался, — сказал он глухо. — Всю неделю держался. Сейчас, кажется, не могу.
Я обняла его.
— Можешь. Ты всё можешь.
Он вздохнул, судорожно, прерывисто. И замер.
Мы стояли в прихожей нашей квартиры, обнявшись, и слушали, как за окном моросит ноябрьский дождь.
Через полчаса я включила чайник.
Дима сидел на диване, сжимая в руках ту самую папку с брачным договором. Не читал, просто держал.
— Ты жалеешь? — спросила я.
— О чём?
— О договоре.
Он покачал головой.
— Нет. Я жалею, что не сделал этого раньше.
Я разлила чай. Села рядом.
— У нас всё будет по-другому, — сказал он. — Я обещаю.
— Не обещай. Просто делай.
— Хорошо.
Он отпил глоток.
— Алин, а что теперь с Лерой? С её отцом?
— Не знаю, — ответила я. — Это их жизнь. Если она захочет узнать правду — узнает. Если нет — не наше дело.
— А если мама…
— Твоя мама теперь будет тихой, — сказала я. — По крайней мере, на какое-то время. Она испугалась.
— Думаешь?
— Уверена. Она блефовала всю жизнь, но сейчас поняла, что у неё нет козырей.
Дима помолчал.
— Ты правда пошла бы в полицию?
Я посмотрела на него.
— Правда. Если бы она не отступила.
Он кивнул.
— Я знал.
— И что ты об этом думаешь?
— Думаю, что ты сильнее меня.
— Не сильнее. Просто у меня не было выбора.
Он взял мою руку, переплёл пальцы.
— Выбор есть всегда. Ты просто не боишься его делать.
Я не ответила.
За окном стемнело окончательно. Включились фонари, и свет от них падал на потолок длинными жёлтыми полосами.
— Я у мамы завтра заберу остальные вещи, — сказал Дима. — И ключи попрошу.
— Хорошо.
— И позвоню Елене Викторовне. Насчёт той консультации. Про Лериного отца.
— Зачем?
— Не знаю. Хочу понять, есть ли у меня какие-то права. Не для того, чтобы отсудить деньги. Просто чтобы поставить точку.
— Поставь, — сказала я.
Он кивнул.
Мы сидели в тишине. Чай остывал в чашках.
— Алин, — сказал он вдруг.
— Да.
— Спасибо.
— За что?
— За то, что не ушла. За то, что дала шанс.
Я посмотрела на наши переплетённые пальцы.
— Ты сам выбрал остаться.
— Выбрал, — согласился он. — И теперь уже не передумаю.
Я верила ему. Не до конца, не безоговорочно. Но верила.
Ночью мне приснилась бабушка.
Она стояла в той самой старой квартире в Орле, которую я продала три года назад, и перебирала рассаду на подоконнике.
— Продала? — спросила она, не оборачиваясь.
— Продала, ба.
— И правильно. Мне уже не нужна, а тебе пригодится.
Она повернулась. Улыбнулась.
— Ты молодец, Алинка. Не давай себя в обиду.
Я хотела ответить, но проснулась.
За окном светало. Дима спал рядом, на своей половине кровати, свернувшись калачиком и уткнувшись носом в подушку.
Я полежала немного, слушая его дыхание. Потом встала, накинула халат и вышла на кухню.
Банка с малиновым вареньем стояла на столе. Дима забыл отдать.
Я взяла её, поставила на полку холодильника. Не выбросила.
Когда-нибудь, может быть, мы его откроем. Не сейчас. Но когда-нибудь.
Я включила чайник.
Впереди был длинный день. И много дней после него.
Но теперь у меня был брачный договор в пластиковой папке, муж, который наконец научился говорить нет, и мама, которая ждала звонка.
Я набрала её номер.
— Мам, мы в порядке. Всё закончилось.
— Совсем?
— Пока да.
Она помолчала.
— Ты сама как?
— Устала. Но хорошо.
— Приезжайте вечером. Пирог испеку.
— Приедем.
Я положила трубку.
За окном начинался серый ноябрьский день. Где-то в городе ехали автобусы, открывались магазины, люди спешили на работу.
А я стояла у окна в своей квартире, смотрела на мокрые ветки и чувствовала, как внутри разливается спокойствие.
Тяжёлое, выстраданное, но настоящее.
В комнате зашевелился Дима. Скрипнула кровать, потом шаги.
— Не спишь? — спросил он, останавливаясь в дверях.
— Уже нет.
Он подошёл, встал рядом.
— Дождь идёт.
— Идёт.
— А у тебя чай горячий?
— Сейчас будет.
Я налила ему кипяток. Он взял чашку, сел за стол.
— Сегодня созвонюсь с Еленой Викторовной, — сказал он. — И вещи заберу.
— Я с тобой.
— Не надо. Я сам.
Я посмотрела на него.
— Уверен?
— Да. Пора.
Я кивнула.
Он отпил чай, поморщился – обжёгся.
– Ещё горячий, – сказал я.
– Ничего. – Он подул на кружку. – Живой.
За окном шёл дождь. Начинался новый день.