Понедельник начался с запаха пережаренного лука.
Лена стояла у плиты, переворачивая пельмени. Сковорода шипела, выплевывая масло на белую плитку фартука. Она не вытирала. Все равно свекровь найдет к чему придраться.
Дмитрий вышел из спальни в трусах, потянулся и хлопнул холодильником. Достал сок, напился прямо из горла. Лена молча поставила перед ним тарелку.
Он не заметил.
— Зайчик, у меня сегодня срочная встреча, я без обеда. Ты маме суп разогрей, она вчера жаловалась на давление.
Лена кивнула.
Она всегда кивала.
Димка ушел в ванную, оставив дверь открытой. Брызги воды полетели на зеркало. Лена слышала, как он насвистывает какую-то дурацкую мелодию. Потом звук перекрыл голос свекрови.
— Димочка, а где мои таблетки? Я вчера на тумбочку клала, а сегодня нет! Лена, ты опять все переложила?
Татьяна Михайловна стояла на пороге кухни в махровом халате, поджав губы. Ей было шестьдесят три, но держалась она ровно, только пальцы мелко дрожали. Для убедительности она прижала ладонь к груди.
— Я не трогала ваши таблетки, — Лена выключила конфорку. — Они в аптечке, во втором отделении.
— Во втором отделении у тебя бардак. Ничего не найти. У человека сердце больное, а ей все равно.
Из ванной вышел Димка. На нем была свежая рубашка, та самая, голубая в полоску, которую Лена купила ему на годовщину. Он возился с запонками — пальцы не слушались.
— Лен, помоги.
Она подошла. Заправила запонку в левый рукав, потом в правый. Он смотрел поверх ее головы в телефон, который лежал на стиральной машине. Экран загорался каждые десять секунд.
— Ты вчера поздно пришел, — тихо сказала Лена.
— Работа, зай. Аврал.
Он чмокнул ее в макушку и отодвинулся. Схватил со спинки стула пиджак, накинул на плечо. Зазеркалье в прихожей отразило его быстрые сборы: ключи, кошелек, беглый взгляд на себя — причесан, свеж, доволен.
Лена смотрела на шарф. Серый, кашемировый, подаренный ею два года назад на Новый год. Он висел на крючке, и от него пахло чужими духами. Сладкими, приторными, дешевыми. Запах въелся в ткань намертво.
Она не спросила, чей это запах.
Димка запахнул дверцу шкафа, загораживая шарф плечом.
— Я вечером освобожусь пораньше. Мам, ты не скучай.
— А мне с ней скучать, что ли? — свекровь уже сидела на табурете, зачем-то переставляя солонку и перечницу местами. — У нее вон пельмени магазинные. Я при муже каждый день свежие лепила. А этой лень.
Лена взяла тряпку и молча протерла стол. Провела там, где было чисто.
Дмитрий вздохнул, закатил глаза к потолку — жест, означающий мам, ну хватит, но вслух ничего не сказал. Он никогда не говорил вслух.
— Я побежал.
Дверь хлопнула.
Тишина повисла тяжелая, как мокрое белье.
Татьяна Михайловна посидела еще минуту, громко дыша носом, потом поднялась.
— Пельмени эти выбрось. У Димы от них изжога.
Она ушла в свою комнату и включила телевизор. Оттуда заорала реклама кредитов.
Лена осталась одна.
Она постояла у окна, глядя во двор. Димка как раз выходил из подъезда. Он не пошел к машине. Он достал телефон, поднес к уху и заулыбался. Шел и улыбался. Даже со второго этажа было видно, как сияет его лицо.
Лена отошла от окна.
Она открыла шкаф в прихожей. Там, на верхней полке, под коробкой с новогодними игрушками, лежала папка.
Красная, картонная, купленная еще в институте для диплома.
Лена достала ее, села на пуфик, положила папку на колени. Внутри было не толсто. Выписки из банка за полгода. Переводы на одну и ту же карту. Пять тысяч, десять, снова пять. Регулярно, как зарплата. В назначении платежа — пусто. Просто цифры с карты на карту.
Скриншоты из телефона. Она делала их ночью, когда Димка спал и видел сны, в которых она точно не присутствовала.
«Малыш, мать опять ноет. Давай сегодня увидимся?»
«Я так устал от этой серой мыши. Она даже секс встречает с лицом, будто отчет сдает».
«Купила тебе запонки, как ты хотела. Вечером покажу».
Лена перечитала последнее сообщение. Запонки. Те самые, голубые, которые она только что заправляла в рукава его рубашки.
Аккуратно, будто работала с бухгалтерской отчетностью, она сложила листы обратно в папку. Завязала тесемки.
Димкина мама говорила: серая мышь. Наверное, со стороны так и казалось. Серое платье, серый характер, серая жизнь. Но мыши, если присмотреться, тихие только с виду. Они прогрызают стены. Они таскают запасы. Они выживают там, где кошки дохнут от голода.
Лена встала, поставила папку на место, задвинула коробкой с игрушками.
На кухне закипел чайник. Она выключила газ, налила себе чашку. Села за стол. Солонка и перечница стояли не на своих местах — свекровь переставила. Лена вернула их обратно. Потом взяла телефон и набрала номер.
— Игорь, привет. Ты сегодня занят?
Брат ответил не сразу. На заднем фоне что-то гудело, позвякивали чашки.
— В первой половине занят, после обеда свободен. А что?
— Приезжай, как освободишься. Нужно поговорить.
Пауза. Игорь всегда чувствовал, когда сестра не просто звонит поболтать.
— Что случилось?
— Ничего нового, — Лена помешивала чай, глядя, как крутится воронка. — Просто я наконец-то решилась.
— На что?
— На развод. И на все, что к нему прилагается.
Игорь выдохнул. Слишком шумно, будто ждал этого звонка год.
— Документы все собрала?
— Да. Брачный договор у нотариуса, копия у меня. Квартиру оценили.
— Покупатель есть?
— Ты.
Снова тишина. Потом Игорь усмехнулся — коротко, одобрительно.
— Хитро. Я приеду к шести. Маме пока не говори.
— Не скажу.
Она отключилась.
Телевизор в комнате свекрови продолжал орать. Татьяна Михайловна переключила на ток-шоу, там две женщины выясняли, кто кому должен алименты. Лена прислушалась к голосам, но слова сливались в густой неразборчивый шум.
Она допила чай. Вымыла чашку, поставила в сушку. Потом взяла с полки банку с кофе и долго смотрела на этикетку. Димка любил растворимый, дешевый, а она терпеть не могла. Каждое утро варила себе отдельно в турке. И каждое утро он не спрашивал, хочет ли она кофе.
Сегодня она снова сварила себе в турке.
Медленно, смакуя, выпила.
Потом подошла к вешалке и сняла серый шарф. Запах духов ударил в нос, приторный, сладкий, липкий. Она завязала шарф узлом и положила в пакет. В мусорное ведро не понесла — запах будет. Просто засунула пакет в дальний угол кладовки, под старые кроссовки.
Димка купит себе новый.
В конце концов, он же теперь на зарплате любовницы.
Лена вернулась на кухню, открыла ноутбук. Начала готовить отчет за прошлый квартал — работа сама себя не сделает. Пальцы бегали по клавиатуре, цифры складывались в ровные столбцы.
Она не плакала.
Она вообще никогда не плакала при свидетелях. Только ночью, в подушку, беззвучно, чтобы не разбудить того, кто спит рядом и видит сны о другой женщине.
В шесть вечера в дверь позвонили.
Татьяна Михайловна высунулась из комнаты.
— Кто там?
— Игорь, — Лена уже открывала дверь.
Брат вошел, громоздкий, в пальто, пахнущий холодом. Кивнул свекрови.
— Здрасьте, Татьяна Михална.
— Здравствуй, Игорек. Что-то ты к нам зачастил? У сестры проблемы?
— Дела у сестры. У нее, между прочим, свое ИП, налоги сдавать надо.
Свекровь фыркнула, но ушла к себе, демонстративно громко хлопнув дверью.
Игорь сбросил пальто на пуфик, прошел на кухню. Сел на тот же табурет, где утром сидела свекровь.
— Ну, выкладывай.
Лена достала папку. Красную, картонную, с тесемками.
Игорь читал долго. Листал выписки, вглядывался в скриншоты, перепроверял даты. Потом отложил бумаги и посмотрел на сестру.
— Три года терпела?
— Три.
— И ни разу не заикнулась?
— А кому? Маме с отцом? У них своих проблем вагон. Тебе? Ты бы приехал и набил ему морду. А мне нужен не мордобой, Игорь. Мне нужно, чтобы он ушел и не вернулся.
— Он может не уйти добровольно.
— Не уйдет, — согласилась Лена. — Поэтому его уйдут.
Она пододвинула к брату договор купли-продажи. Адрес их квартиры, три комнаты, улучшенная планировка, итальянский гарнитур на заказ. Все, что они с Димкой копили десять лет.
— Я выставлю на торги. Ты выкупишь по минимальной цене.
Игорь присвистнул.
— Он же оспорит.
— Пусть пробует. Квартира оформлена на меня. Да, она куплена в браке, значит, совместная. Но я докажу, что первоначальный взнос был моим личным. Материнский капитал. Добрачные накопления. Отцовская помощь.
— Подтверждения есть?
— Все справки в папке. И договор дарения от мамы на первый взнос.
Игорь покачал головой.
— А ты, сестричка, темная лошадка.
— Я бухгалтер, — пожала плечами Лена. — Моя работа — считать чужие деньги. А свои считать меня жизнь научила.
Она снова открыла ноутбук, нашла нужный файл.
— После продажи я погашу остаток ипотеки. Димкина доля превратится в ноль, потому что маткапитал не делится. Ему достанется только то, что нажито за три года. А нажито, сам видишь…
Игорь хмыкнул.
— Запонки да шарф с чужими духами.
— Вот именно.
На стене тикали часы. Старые, еще бабушкины, с кукушкой. Лена их не любила, но Димка сказал повесить — антиквариат, статус. Кукушка выскакивала каждый час и противно орала.
— Когда начнешь? — спросил Игорь.
— Завтра позвоню риелтору. Оценка уже есть. Покажем квартиру, подпишем предварительный. Дима в разъездах, он ничего не заметит.
— А если заметит?
Лена посмотрела на брата. Взгляд у нее был спокойный, почти скучающий.
— Он меня не видит, Игорь. Я для него — фон. Мебель. Серая мышь. Такие вещи, как продажа квартиры, замечают только тогда, когда спотыкаются.
Игорь вздохнул, убрал бумаги обратно в папку.
— Ладно. Я с тобой до конца. Но ты уверена, что не передумаешь завтра?
— Уверена.
— Послезавтра?
— Абсолютно.
— Через неделю, когда он приползет на коленях и скажет, что Алинка ему надоела, а мама без твоих пельменей умирает?
Лена улыбнулась. Улыбка вышла кривая, невеселая.
— Он не скажет. У него гордость.
— Гордость у него, — согласился Игорь. — А бабки он любит. Бабки он любит больше гордости.
— Уже не будет бабок. Все, что мог, он потратил на запонки и цветы для любовницы. А остальное я спрятала так, что он и не найдет.
Она помолчала.
— Иди уже. Поздно.
Игорь поднялся, надел пальто. В прихожей обернулся.
— Лен.
— Что?
— Ты молодец.
Она ничего не ответила.
Дверь закрылась, отсекая брата и уличный холод. Лена прислонилась спиной к косяку. С минуту стояла неподвижно, глядя в потолок.
Из комнаты свекрови доносился храп. Татьяна Михайловна уснула под ток-шоу.
Лена выключила свет в прихожей и пошла в спальню.
Димкина сторона кровати была аккуратно застелена. Подушка лежала ровно, покрывало натянуто без складки. Она всегда так застилала, даже когда он не ночевал.
Особенно когда он не ночевал.
Лена легла на свою половину, укрылась одеялом до подбородка. Глаза закрывать не хотелось — там, под веками, прокручивался один и тот же кадр. Димка выходит из подъезда, подносит телефон к уху и улыбается. Улыбается так, как не улыбался ей три года.
Телефон на тумбочке моргнул экраном. Она потянулась, взяла.
СМС от Димки.
Зайчик, я сегодня задержусь на работе. Не жди. Целую.
Лена нажала кнопку блокировки.
Экран погас.
Она положила телефон экраном вниз и повернулась к стене.
За стеной тикали бабушкины часы. Кукушка молчала — время еще не пришло.
Но оно придет.
Обязательно придет.
Димка вышел из подъезда и сразу достал телефон.
Пальцы сами набрали сообщение. Он даже не смотрел на экран, мускульная память сработала: Алинка, сердечко, текст.
Я выехал, малыш. Кофе свари.
Отправил и заулыбался.
Утро вдруг перестало быть серым. Пельмени, мамины капризы, Ленкино молчаливое лицо над туркой — все осталось там, за тяжелой металлической дверью. А здесь, на улице, пахло свободой.
Он сел в машину, прогрел двигатель. Включил радио, погромче. Какой-то мужик орал про любовь до гроба. Димка подпевал в такт, барабаня пальцами по рулю.
Ленка вчера опять постель не застелила. Или застелила? Он уже не помнил. Он вообще перестал замечать, что происходит дома. Дом — это где мама, пельмени и чувство вины. А жизнь — здесь, в машине, по пути к Алинке.
Она ждала его в халате.
Не в том старом махровом, в котором мама по утрам ходит, а в шелковом, коротком, с кружевом по краю. Димка такие халаты раньше только в кино видел. Алинка открыла дверь, зевнула, потянулась, и халат распахнулся ровно настолько, чтобы у него пересохло в горле.
— Ты долго, — капризно протянула она. — Я уже второй раз кофе грею.
— Пробки, малыш. Сам понимаешь, час пик.
Он чмокнул ее в висок, прошел на кухню. Квартирка была маленькая, тесная, вся заставленная коробками. Алинка снимала ее третий месяц, но до сих пор не разобрала вещи. Димку это раздражало, но он молчал.
— Кофе на плите, — она уселась на подоконник, скрестив голые ноги. — Ты обещал про развод поговорить.
Димка сделал глоток. Кофе был жидкий, Алинка вечно не досыпала ложек. Но он улыбнулся.
— Поговорим. Конечно, поговорим.
— Когда? У меня терпение лопается. Я не для того с тобой сошлась, чтобы в однушке мыкаться.
— Скоро. Она сама поймет, что нам надо разойтись.
— Сама! — Алинка фыркнула и дернула плечом. — Твоя мышь ничего не понимает. Она ждет тебя с ужином, пылинки сдувает. Ты ей скажи прямо: разлюбил, ухожу.
— Не могу я так, — Димка поставил чашку на стол. — Она же маме все расскажет. У мамы сердце.
— А у меня сердце не болит, да? Я, между прочим, тоже живой человек. Мне двадцать четыре, я замуж хочу, детей хочу, квартиру свою, а не эту конуру.
Она всхлипнула, но ловко, без слез. Так, для убедительности.
Димка вздохнул. Подошел, обнял, погладил по спине. Халат приятно скользил под пальцами.
— Ну все, все. Я решу. Дай мне немного времени.
— Сколько? Еще три года, как той дуре?
Он дернулся.
— Не называй ее дурой.
— А кто она? Сидит, терпит. Другая бы давно вещи собрала и ушла. А эта молчит. Значит, все ее устраивает. Или она не знает?
— Не знает, — быстро сказал Димка. — Я аккуратно.
Алинка посмотрела на него долгим взглядом. Хотела что-то сказать, но передумала. Соскочила с подоконника, налила себе кофе.
— Ладно. Давай потом. У меня сегодня съемка, мне лицо в порядок приводить. Ты на обед придешь?
— Не смогу. У меня совещание.
— А вечером?
— Вечером постараюсь. Если маме лучше станет.
Алинка закатила глаза, но смолчала.
Димка допил кофе, посмотрел на часы. Восемь сорок пять. На работу он собирался к десяти. Еще час можно просто поваляться, ничего не делая. Он прошел в комнату, упал на диван, включил телевизор.
Алинка возилась в ванной. Звук фена заглушал голоса ведущих.
Димка смотрел в потолок и думал.
Ленка. Она правда молчит. Три года назад, когда он впервые задержался на работе и пришел в три ночи, она не спросила ни слова. Просто встала, разогрела ужин, налила чай. Он тогда врал неумело, путался в показаниях. Она кивала. С тех пор он перестал врать — просто не говорил ничего. А она перестала спрашивать.
Удобно.
Мама говорит: Лена тебя не стоит. Ходит вечно как в воду опущенная, улыбнется через силу, словно одолжение делает. И готовит без души. Мама готовит с душой. У мамы борщ настаивается сутки, а у этой — пельмени магазинные.
Димка вздохнул.
Алинка готовит хуже. Вчера пыталась пожарить яичницу, сожгла масло, пришлось проветривать квартиру. Но Алинка хотя бы старается. И она красивая. И ей двадцать четыре.
Ленке тридцать два.
Разница в восемь лет вдруг стала огромной, непреодолимой. Димка смотрел на Алинку, такую свежую, звонкую, и не понимал, как прожил с Ленкой десять лет. Десять лет! Целая жизнь.
А Ленка все молчит.
Может, правда не знает?
В половине десятого Димка засобирался. Алинка проводила его до двери, повисла на шее.
— Ты не забудь, что обещал.
— Не забуду.
— Я серьезно, Дима. Еще месяц — и я съезжаю обратно к маме. Подумай.
Он чмокнул ее в нос и выскользнул в подъезд.
Пока ехал в офис, вспоминал, куда дел документы на квартиру. Ленка ими заведовала. Он вообще никогда не вникал в бумажки. Она говорила: подпиши здесь и здесь. Он подписывал. Потому что Ленка — бухгалтер, она понимает. И потом, какая разница, что подписывать? Они же семья.
Где-то глубоко внутри кольнуло сомнение. Он отогнал его, включил радио погромче.
В офисе было скучно. Димка полдня просидел в Zoom, делая вид, что слушает отчеты. На самом деле он листал Алинкин инстаграм. Она выложила новое фото — в том самом халате, с кофе. Подпись: Утро начинается не с кофе.
Димка поставил лайк и написал в личку: Скучаю.
Она ответила сердечком.
В обед позвонила мама.
— Димочка, ты обедать придешь? Я тут суп сварила, а эта твоя ушла куда-то с самого утра. Я звонила ей, звонила — трубку не берет. Не уважение.
— Мам, она на работе. У нее отчетность.
— Какая отчетность? Сидит в своей конторе, цифры перекладывает. Ни семьи у нее, ни детей. Вон Алинка, говорят, в салоне красоты работает, людям красоту дарит. А эта…
Димка поморщился.
— Мам, давай не сейчас. У меня совещание.
— У тебя всегда совещание. Ладно, иди. Я сама справлюсь.
Она бросила трубку.
Димка уставился в монитор. В голове шумело. Он не знал, откуда мама знает про Алинку. Он ничего не рассказывал. Наверное, соседки наболтали. Или сама выследила. Мама умела выслеживать.
К вечеру разболелась голова. Димка купил в аптеке обезболивающее, запил кофе из автомата. Надо ехать домой, к маме, к Ленке, к пельменям. Надо делать вид, что все нормально.
Но сначала он заехал к Алинке.
Просто на пятнадцать минут. Просто убедиться, что она не злится.
Алинка не злилась. Она сидела на диване с телефоном и при его появлении даже не встала.
— Твоя мама звонила, — сказала она ледяным голосом.
Димка замер в прихожей.
— Что?
— Твоя мама, Татьяна Михайловна. Звонила мне час назад. Откуда у нее мой номер?
Димка почувствовал, как пол уходит из-под ног.
— Я… не знаю. Она что-то говорила?
— Говорила. Сказала, что я разлучница и дыра в бюджете. И что ты никогда от жены не уйдешь, потому что Лена квартиру не отдаст, а на мою зарплату мы только ипотеку на туалет возьмем.
Она швырнула телефон на диван.
— Я ей ответила, что твоя Лена — мышь серая, а у меня молодость и красота. Она сказала, что красота пройдет, а мышь останется. И положила трубку.
Димка сел рядом. Руки дрожали.
— Алин, она пожилая, у нее давление. Она не со зла.
— Не со зла? — Алинка резко повернулась к нему. — А с чего тогда? С любви? Дима, твоя мать меня ненавидит. И она права: ты от жены не уйдешь. Ты будешь еще десять лет кормить меня завтраками.
— Уйду.
— Когда?
Он молчал.
Алинка встала, запахнула халат. Теперь в нем не было ничего соблазнительного — просто дешевый шелк, прикрывающий усталость.
— Знаешь что. Иди домой. К маме. К жене. Разбирайся со своей жизнью. А когда разберешься — позвонишь. Если я еще буду ждать.
— Алин…
— Иди.
Она ушла в ванную и закрылась.
Димка постоял в прихожей, глядя на свою куртку, висящую на крючке. Рядом висела Алинкина, легкая, с искусственным мехом на капюшоне. Они висели рядом, почти касаясь друг друга.
Он снял свою куртку и ушел.
Домой он ехал медленно. В голове было пусто и звонко. Хотелось разбить что-нибудь или наорать на кого-нибудь. Но орать было не на кого. Мама — мама есть мама. Алинка — она права. Ленка…
Про Ленку он старался не думать.
Дома пахло супом. Мама сидела на кухне, чистила яблоко длинной тонкой лентой. Ленка не было видно.
— Пришел, — сказала мама, не оборачиваясь. — Есть будешь?
— Не хочу.
— А я говорила той твоей, что суп надо варить. Где она, кстати?
— На работе, наверное.
— Какая работа в девять вечера?
Димка не ответил. Прошел в спальню, упал на кровать.
Ленкина подушка пахла ее шампунем. Ромашка и что-то сладкое. Раньше ему нравился этот запах. Теперь он казался чужим.
Он закрыл глаза.
Алинка с мамой. Мама с Ленкой. Ленка с Алинкой. Все женщины мира сговорились против него. Им всем что-то от него нужно. Никто не хочет просто оставить его в покое.
За стеной тикали часы. Кукушка выскочила и прокуковала десять раз.
Димка не заметил, как уснул.
Проснулся от того, что Ленка села на край кровати.
— Ты не ужинал? — спросила она тихо.
— Не хочу.
Она помолчала. Потом встала, поправила одеяло.
— Я завтра с утра к риелтору съезжу.
Димка не понял спросонья.
— Зачем?
— Хочу оценить квартиру. Для страховки. Мало ли что.
Он зевнул.
— Делай что хочешь. Ты у нас бухгалтер.
— Вот и делаю, — сказала Лена.
Она вышла, прикрыв дверь.
Димка повернулся на другой бок и снова провалился в сон без сновидений.
Утром он ушел рано, даже не позавтракав. Ленка уже не спала, но на кухню не вышла. Мама ворчала, что кофе остыл, а пельмени опять магазинные.
Димка не слушал.
Он ехал к Алинке мириться.
А в это время Лена сидела в кафе рядом с агентством недвижимости и заполняла анкету.
— Квартира в ипотеке, — уточнил риелтор, молодой парень в тесном пиджаке. — Остаток выплачен? Созаемщик есть?
— Ипотека погашена досрочно, — Лена подвинула ему справку из банка. — Созаемщик — муж, но он дал нотариальное согласие на продажу еще два года назад, когда рефинансировали.
Риелтор уважительно кивнул.
— Редко кто так подстраховывается.
— Я бухгалтер, — улыбнулась Лена. — Меня учили считать риски.
— Сумма желаемой продажи?
Она назвала.
Риелтор присвистнул.
— Это на полтора миллиона ниже рынка.
— Знаю. Мне нужен быстрый покупатель. Желательно по предварительному договору, без задатка.
— Найдем, — пообещал парень. — С такой ценой — за неделю.
Лена кивнула и допила остывший кофе.
На улице моросил дождь. Она раскрыла зонт и пошла к метро. В сумке лежал договор на оценку и визитка риелтора. И паспорт. И свидетельство о браке.
И брачный договор, о существовании которого Димка забыл сразу после подписания.
Она шла и считала шаги.
Сорок три шага от кафе до перехода. Сто двенадцать — от перехода до метро. Еще двести — до работы.
Десять лет брака. Три года измен.
Один месяц на то, чтобы все закончить.
Лена спустилась в подземку и смешалась с толпой. Никто не обернулся, никто не заметил женщину в сером пальто, которая улыбалась сама себе в темном стекле вагона.
Суббота началась с того, что свекровь переставила всю посуду на кухне.
Лена вошла и замерла. Чашки переехали с верхней полки на нижнюю, тарелки поменялись местами, а солонка с перечницей теперь стояли не по бокам плиты, а рядышком, как голуби на проводе.
Татьяна Михайловна сидела за столом с видом победительницы.
— Я тут порядок навела, — сказала она, не оборачиваясь. — А то у тебя всё как придется. Дима не может найти ничего.
— Дима не заходит на кухню, — тихо сказала Лена. — Он кофе пьет в прихожей.
— Потому что у тебя здесь бардак.
Лена промолчала.
Она налила воды в чайник, поставила на плиту. Свекровь следила за каждым движением. Взгляд у нее был тяжелый, цепкий, будто она ждала, что невестка ошибется, прольет кипяток, обожжется.
Лена не ошиблась.
Она вообще редко ошибалась.
За окном моросил дождь. Ноябрь в этом году выдался серым, без снега, с утра до вечера сыпало мелкой холодной крупой. Димка уехал с утра пораньше, сказал — на встречу. Лена не спрашивала, на какую. Она и так знала: Алинка вчера выложила сторис с подписью «Скучаю, жду субботу».
Суббота наступила.
Лена отнесла чашку с кофе в комнату, села за ноутбук. Надо было доделать отчет за октябрь. Пальцы бегали по клавиатуре, цифры складывались в ровные строчки. Она смотрела на экран и видела другое: договор купли-продажи, подпись риелтора, дату сделки.
Квартиру продали во вторник.
Покупатель — женщина лет пятидесяти, тихая, с усталыми глазами. Она пришла одна, без мужа, без риелтора. Осмотрела комнаты, заглянула в кладовку, потрогала подоконники. Спросила только: «А почему так дешево?»
Лена ответила: «Мне нужны быстрые деньги».
Женщина кивнула. Она не стала спрашивать зачем.
В среду подписали предварительный договор. В четверг Лена перевела остаток ипотеки. В пятницу получила выписку из ЕГРН. Квартира больше не принадлежала ни ей, ни Димке.
Она принадлежала чужой женщине с усталыми глазами.
Деньги лежали на счету матери. Мама даже не спросила, зачем такой сложный перевод. Сказала только: «Ты взрослая, тебе виднее».
Лена закрыла ноутбук.
Из кухни доносился голос Татьяны Михайловны. Она говорила по телефону с подругой, не стесняясь в выражениях.
— Да что она умеет? Сидит целыми днями в своем компьютере, домом не занимается. Я одна за всем слежу. Димочка замученный ходит, похудел весь. А эта ходит, улыбается. Чему улыбается, спрашивается?
Пауза. Подруга что-то отвечала.
— Вот и я говорю, нагуляла на стороне. У них там на работе одни мужики. Бухгалтерша, тоже мне, профессия. Я своему сыну говорю: глаз с нее не спускай. А он добрый, верит.
Лена встала, подошла к двери.
Татьяна Михайловна сидела спиной к проходу и не видела ее. Пухлые пальцы перебирали край халата, голос набирал обороты.
— Квартиру, между прочим, она на себя оформила. Я тогда еще удивилась: зачем? Дима говорит, для налогов. Каких таких налогов? Обманывает она его, вот что. А он слепой, как котенок.
Лена шагнула вперед.
— Татьяна Михайловна.
Свекровь вздрогнула и резко обернулась. Телефон выскользнул из пальцев, стукнулся о стол.
— Ты чего подкрадываешься? Я с тетей Зоей разговариваю.
— Я слышу.
Лена стояла в дверях. Лицо спокойное, руки опущены вдоль тела. Ни тени улыбки, ни тени злости.
— Вы хотели что-то спросить про квартиру?
Татьяна Михайловна поджала губы.
— Я ничего не хотела. Я тетю Зою давно не слышала, вот позвонила.
— Хорошо. Если будут вопросы — спрашивайте у меня. Я отвечу.
Она развернулась и ушла в спальню.
Свекровь еще минуту сидела неподвижно, потом схватила телефон и зашептала в трубку так громко, что было слышно даже сквозь закрытую дверь:
— Ты видела? Это мне она угрожает. Мне, матери! Зоя, я этого не переживу, у меня сердце…
Лена закрыла глаза.
Она вдруг отчетливо поняла: еще месяц такой жизни — и она начнет кричать. Громко, некрасиво, выплескивая все, что копилось три года. Она разобьет посуду, ту самую, которую свекровь переставляла с полки на полку. Она скажет все, что думает о запонках и чужих духах, и о том, как Димка улыбается телефону по утрам.
Она скажет.
И проиграет.
Потому что женщина, которая кричит, всегда проигрывает. Ее записывают в истерички, выкручивают слова, выставляют виноватой.
Лена открыла глаза.
Вдох. Выдох.
Она набрала номер брата.
— Игорь, привет. Ты не занят?
— Для тебя всегда свободен. Что случилось?
— Ничего. Все идет по плану. Я сегодня вечером хочу собрать родственников.
Пауза.
— Каких родственников?
— Димкиных. И наших. Сказать, что уезжаю в командировку на две недели.
— Зачем?
— Затем, что через две недели у него день рождения. И я хочу сделать ему подарок.
Игорь молчал долго. Потом тихо спросил:
— Ты уверена, что не хочешь просто поговорить? По-человечески?
— Хочу. — Лена посмотрела на свое отражение в темном экране ноутбука. — Хочу поговорить. Но он меня не слышит. Он уже три года меня не слышит.
— А мать его?
— Ей нужна не невестка, а прислуга.
— Понял, — сказал Игорь. — Я позвоню тете Зое. Дядя Витя придет, куда он денется. Во сколько собирать?
— В семь. Я закажу пиццу.
— Зачем пиццу? — удивился Игорь. — Пусть думают, что ты готовишь.
— Я устала готовить для людей, которые меня ненавидят.
Игорь хмыкнул.
— Ладно. В семь так в семь.
Вечером в квартире было тесно.
Тетя Зоя пришла в своем лучшем платье, цвета переспелой вишни. Она всегда надевала его на скандалы — почему-то именно в этом платье ей лучше удавались язвительные замечания. Дядя Витя топтался сзади, держа в руках коробку конфет и бутылку портвейна.
— А где именинница? — спросила тетя Зоя, входя.
— Я не именинница, — ответила Татьяна Михайловна, но в голосе слышалось удовольствие. — Это Лена нас собрала. Говорит, новости какие-то.
Тетя Зоя сняла пальто, протянула Лене, даже не глядя в ее сторону.
— Повесь. Аккуратно, это кашемир.
Лена повесила.
Из своей комнаты вышел Димка. Он был хмурый, помятый — с утра ездил к Алинке, но она его не пустила. Сказала, что устала ждать, что ей надоело быть тайной любовницей, что пусть решает свои проблемы сам.
Он не решил.
Он просто вернулся домой и лег на диван.
— Все собрались? — спросил он, ни к кому не обращаясь.
— Игоря нет, — сказала Лена. — Сейчас подъедет.
— А твои родители? — подала голос Татьяна Михайловна.
— Мама плохо себя чувствует. Отец с ней.
На самом деле мама чувствовала себя нормально. Просто Лена попросила ее не приезжать. Мама не умела врать, а сегодня ей предстояло сказать правду.
Игорь пришел без пятнадцати семь. В руках у него был пакет с пиццей и бутылка вина.
— О, пицца, — оживился дядя Витя. — А я думал, будет что посущественнее.
— Сейчас не до жиру, — буркнула тетя Зоя. — Лена, давай уже, не тяни. Что за новости?
Лена поставила пиццу на стол, разложила салфетки. Димка сидел в углу, листал телефон. Свекровь заняла место во главе стола, сложив руки на груди, как судья.
— Я уезжаю, — сказала Лена.
Тишина.
— В командировку, — добавила она. — На две недели. Может, на три.
Татьяна Михайловна первой обрела дар речи.
— Как это уезжаешь? А кто готовить будет? А Дима? А я?
— Дима взрослый человек, — ровно сказала Лена. — А вы, Татьяна Михайловна, прекрасно готовите сами. Ваш борщ все хвалят.
Свекровь открыла рот и закрыла. Комплимент обезоружил ее на секунду, но только на секунду.
— Ты это специально, да? Чтобы я надрывалась?
— Я думала, вы обрадуетесь. Говорили же, что я плохо готовлю.
Тетя Зоя подалась вперед.
— А куда командировка-то? Надолго говоришь? Димочка, а ты как? Ты поедешь?
Димка поднял голову от телефона.
— Я? Нет. У меня работа.
— Да, у него работа, — подхватила свекровь. — Очень важная. Его начальство ценит. А ты, Лена, езжай. Может, там тебя ценить будут.
Лена кивнула, будто соглашаясь.
— Я тоже так думаю.
Дядя Витя взял кусок пиццы, откусил, зажевал.
— А че за командировка-то? Зарплату поднимут?
— Поднимут.
— Ну и ладно, — миролюбиво сказал он. — Пусть едет. Дима не пропадет, мы с Зоей подсобим.
Тетя Зоя дернула плечом.
— Подсобим, конечно. Не чужие.
Игорь сидел молча, пил вино маленькими глотками. Лена поймала его взгляд и чуть заметно кивнула.
Он понял: время.
— Теть Зой, — вдруг сказал Игорь. — А вы помните, года три назад мы у Димы с Леной на новоселье гуляли?
Тетя Зоя оживилась.
— Как не помнить! Еще Лена тогда фаршированную щуку делала. Я рецепт просила, но она так и не дала.
— А помните, Дима тогда сказал тост? Что они с Леной — одна команда, и все у них пополам.
Димка дернулся, будто от удара током.
— Я помню, — тихо сказал он.
— И документы вы тогда какие-то подписывали, — продолжил Игорь. — Нотариус приходил, мы все удивились.
Тишина стала густой, почти осязаемой.
Татьяна Михайловна переводила взгляд с сына на невестку и обратно.
— Какие документы? Дима, о чем он говорит?
Димка побледнел.
— Я не помню. Лен, что за документы?
Лена спокойно смотрела на него.
— Брачный договор, Дима. Ты подписал его через месяц после свадьбы. Мы тогда квартиру покупали, помнишь? Ты пришел с работы уставший, сказал: «Зай, делай что хочешь, я в этих бумажках ничего не понимаю». Я дала тебе договор, ты подписал.
Димка открыл рот.
— Это был… для налогов…
— Да. Для налогов. И для подстраховки.
Татьяна Михайловна вскочила.
— Какой договор?! Покажи сейчас же!
Лена медленно встала, прошла в спальню. Из шкафа, с верхней полки, из-под коробки с новогодними игрушками, достала красную папку.
Вернулась на кухню.
— Здесь, — сказала она, кладя папку на стол. — Оригинал. Нотариально заверен. Подпись вашего сына стоит на каждой странице.
Димка смотрел на папку так, будто это была змея.
— Ты не говорила, что это навсегда.
— Ты не спрашивал.
Татьяна Михайловна выхватила папку, раскрыла. Глаза забегали по строчкам.
— Это что? Это что тут написано? При разводе по инициативе мужа или по его вине… все имущество остается жене?
Она подняла на Лену бешеный взгляд.
— Ты подставила моего сына!
— Я защитила себя.
Дядя Витя перестал жевать.
Тетя Зоя прижала ладонь к груди.
А Димка сидел белый, как мел, и смотрел в одну точку.
— Ты все знала, — сказал он вдруг. — Все три года ты знала.
Лена посмотрела на него.
— Да.
— И молчала.
— Да.
— Зачем?
Она улыбнулась. Спокойно, почти ласково.
— Я ждала, Зайчик.
— Чего?
— Чтобы ты ушел сам. Или чтобы она тебя забрала. Мне было все равно. Мне важно было, чтобы ты ушел без ничего.
Свекровь задохнулась.
— Ты… ты… Зоя, ты слышишь? Она же признается! Она его разорить хотела!
— Уже разорила, — поправила Лена. — Квартира продана. Деньги у моей мамы. Брачный договор у нотариуса. Ваш сын, Татьяна Михайловна, уходит на съемную квартиру к своей любовнице. И да, я знаю про Алину. Я знаю про всё.
Димка закрыл лицо руками.
Тетя Зоя открывала и закрывала рот, как рыба, выброшенная на берег. Дядя Витя налил себе портвейна, выпил залпом.
— А дача? — спросил он вдруг. — Дача тоже продана?
— Дача оформлена на мою маму еще в прошлом году. Договор дарения.
— А машина?
— Машина в кредите. Кредит выплачивать Дмитрию.
Татьяна Михайловна схватилась за сердце. На этот раз по-настоящему. Лицо пошло красными пятнами, дыхание сбилось.
— Дима… Дима, вызови скорую…
Димка не двигался.
Он сидел, уронив руки, и смотрел на стол. Пицца остыла, сыр застыл твердой коркой.
— Ты три года ждала, — повторил он. — И ни разу не сказала. Я бы мог все исправить. Я бы вернулся.
— Вернулся? — Лена склонила голову. — Дима, ты никогда не уходил. Ты все это время был дома. Ты спал в моей постели, ел мою еду, носил запонки, которые купила тебе любовница. И молчал. Три года ты молчал, называл меня серой мышью и думал, что я ничего не вижу.
— Я не называл…
— Ты писал ей. Я читала.
Он дернулся, будто его ударили.
— Ты читала мои сообщения?
— Ты оставлял телефон открытым. Каждую ночь. А я не спала. Я ждала, когда ты перестанешь улыбаться во сне чужой женщине.
Тишина.
Дядя Витя налил еще портвейна.
Тетя Зоя переводила взгляд с племянника на его жену и обратно. В ее глазах плескалось что-то новое. Не злость. Уважение.
— А мать? — подала голос свекровь. — Мать ты тоже просчитала?
Лена посмотрела на нее.
— Вы, Татьяна Михайловна, будете жить с сыном. Квартиру я продала, но пенсия у вас есть. И Димина зарплата. На съемную однушку хватит.
— Ты не посмеешь!
— Уже посмела.
Свекровь встала, опираясь о стол. Руки дрожали, губы тряслись.
— Я напишу на тебя заявление. Это мошенничество.
— Напишите, — кивнула Лена. — Я юристу покажу. И брачный договор. И выписки из банка, где ваш сын переводил деньги чужой женщине, пока жена платила ипотеку. Интересно, что суд скажет.
Тетя Зоя вдруг хмыкнула.
— Золотая рыбка, — сказала она непонятно. — А не мышь.
Димка поднял голову.
— Зой, ты чего?
— Того, Димочка. Сидела в тебе рыбка золотая, а ты мимо плыл. Теперь поздно удочку закидывать.
Она взяла со стола кусок пиццы, откусила.
— Лена, а рецепт щуки фаршированной все-таки дай. Я серьезно.
Лена кивнула.
Дядя Витя допил портвейн и крякнул.
— Пойдем, Зоя. Нечего нам тут больше делать.
— А вещи? — растерянно спросила тетя Зоя. — Пальто мое, кашемир…
— Пальто заберешь. Завтра.
Он поднялся, грузный, тяжелый на подъем. Взял жену под локоть.
— Дима, ты это… заходи, если что. Не пропадай.
Димка не ответил.
Дверь хлопнула.
На кухне остались четверо: Лена, Димка, его мать и Игорь.
Свекровь сидела, вцепившись в край стола. Лицо у нее обмякло, куда-то делась прежняя надменность. Она вдруг стала просто старой женщиной в дешевом халате, у которой болит сердце и нет своей квартиры.
— Куда я пойду? — спросила она тихо. — У меня же ничего нет.
— У вас есть сын, — ответила Лена. — Вы всегда хотели, чтобы он был только ваш. Теперь он ваш.
Димка дернулся.
— Лен, не надо так.
— А как надо, Дима? Сказать спасибо за десять лет, где я была удобной мебелью? Или сделать вид, что я ничего не слышала, и продолжать варить тебе кофе по утрам?
Он молчал.
Лена посмотрела на часы.
— Я уезжаю завтра утром. Ключи оставлю в почтовом ящике. Вещи заберу через две недели, когда найду новую квартиру.
— А пока? — спросил Игорь.
— А пока поживу у мамы.
Она встала, собрала со стола остывшую пиццу, упаковала обратно в коробку.
— Это заберите, — сказала она свекрови. — Завтра разогреете.
Татьяна Михайловна смотрела на коробку так, будто Лена протягивала ей гранату.
— Я не буду это есть.
— Как хотите.
Лена вымыла руки, вытерла полотенцем. Димка следил за каждым ее движением, будто видел впервые.
— Лен, — позвал он, когда она уже выходила из кухни.
Она остановилась.
— Что?
— Я… — он запнулся. — Прости.
Лена обернулась.
— Зайчик, — сказала она тихо. — Ты опоздал на три года.
Она ушла в спальню и закрыла дверь.
Игорь допил вино, поставил бокал на стол.
— Мне тоже пора. Татьяна Михална, вы бы прилегли. Лицо у вас бледное.
— Не учи меня жить, — автоматически ответила свекровь, но голос прозвучал безжизненно.
Игорь пожал плечами и вышел.
Димка остался один.
Он сидел на кухне, смотрел на перечницу и солонку, которые мама с утра переставила рядышком. В голове было пусто. Ни злости, ни обиды, ни боли. Только глухое удивление: как он мог не заметить?
Десять лет.
Она ждала десять лет.
А он все эти годы считал, что ждет она его с работы.
За стеной тикали часы. Кукушка высунулась и прокуковала одиннадцать раз.
Димка закрыл глаза.
Ему вдруг отчаянно захотелось позвонить Алинке, услышать ее голос, прижаться лицом к шелковому халату. Но телефон лежал на столе мертвым грузом.
Он не знал, что ей сказать.
И не знал, что теперь делать.
А в спальне Лена сидела на краю кровати и складывала вещи в маленький чемодан. Только самое необходимое: паспорт, ноутбук, две смены белья, зарядка.
Ничего, что напоминало бы об этом доме.
Она расстегнула шкаф и наткнулась на Димкины рубашки. Ровные ряды, выглаженные, накрахмаленные. Она гладила их десять лет. Каждую субботу, независимо от усталости.
Лена провела рукой по голубой ткани.
Потом закрыла дверцу шкафа.
Чемодан застегнулся с сухим щелчком.
Она легла на свою половину кровати, укрылась одеялом до подбородка.
Димка все еще сидел на кухне.
Она слышала, как тикают часы. Как гудит холодильник. Как за стеной кашляет свекровь.
Вставать и идти к нему она не собиралась.
Прощаться было не о чем.
Она просто ждала утра.