🦋И ты решил, что можно просто взять — и вернуться?— Я решил, что… если чувства настоящие —они не бьются. Они… хранятся.
После всего кухонного переполоха
Шалтай укатился за банку с мукой.
А на середину стола неспешно выкатилась тётушка Фальбер.
Она была знатной подставкой под яйцо — с потускневшим золотым ободком,
и без того тонкая ножка чуть дрогнула,
а воспоминания проплыли над ней, как лёгкое облако.
— Всё-таки… был когда-то малышом, — сказала она тихо. —
Я его держала в чайной салфетке…
Он боялся щелчков розетки
и просил читать ему «Сказку о потерянной ложечке».
А теперь — шляпа, утёнок и фразы с претензией на премьеру.
Кухня замерла.
Никто не смеялся.
Первой осмелилась сказать слово Чашечка:
— Он вырос, — произнесла она, отпивая воздух с видом сноба. —
Но, похоже, не повзрослел.
Фальбер вздохнула:
— Он не ко мне приехал. Я это сразу поняла.
— К кому же? — удивлённо вскинулась Солонка.
И в этот момент, с лёгким шелестом,
открылась дверца старого серванта.
На кухню выехала она.
— Кабаретта… — выдохнул Соусник с благоговением.
Перед всеми предстала фарфоровая кабаретница —
ослепительно утончённая, будто лепестки вальса.
На её изящной поверхности играли отблески потертой золотой каймы,
а синие цветочки выглядели, как прошлогодние письма —
тонкие, невесомые, хранящие всё.
— Я знала, что он вернётся, — сказала она негромко. —
Я ведь не скользкая ложка. Я — его прошлое.
Ложкин от этих слов чуть смутился.
Щёточка дрогнула.
— И, может быть… — добавила Чашечка, —
его единственная любовь.
— Я всегда делила с ним печенье. Даже те самые рассыпчатые…
Посуда зашуршала, оживилась.
Кто-то даже попытался включить приёмник,
и тут же Батарейкин проворчал:
— Ой… только не вздумайте музыку включить.
А то сейчас всё расплавится от романтики.
Но было поздно.
В уголке кухни старый радио-блок щёлкнул,
и заиграла пластинка.
Лёгкий вальс, чай с бергамотом… и шаги Шалтая, возвращающегося.
Он вошёл.
Он увидел её —
блеск позолоты, тонкость изгибов,
старый рисунок васильков.
И вдруг он… вспотел.
— Гм, — сипло сказал Шалтай, поправляя шляпу. —
Каб… Кабаретта…
— Здравствуй, Шалтай, — ответила она холодно. —
Я вижу, ты снова привёз свой чемодан с мечтами.
Он попытался улыбнуться,
но фарфор не прощает дрожи.
— Я… я думал, может быть… — он запнулся. —
Может быть, теперь всё по-другому?
Ты одна. Я… я тоже не в отношениях.
— И ты решил, что можно просто взять — и вернуться?
— Я решил, что… если чувства настоящие —
они не бьются.
Они… хранятся.
Она посмотрела на него с лёгким сожалением.
— Ты был милым. Ты смешил меня.
Но я — фарфор, Шалтай.
Я создана для сервировки, а не для падений.
Он покачнулся.
— Ты же раньше говорила, что я — твоё утреннее печенье…
— Я выросла, — сказала Кабаретта. —
А ты… ты всё тот же. С утёнком и бантиком.
Он молча кивнул,
подошёл к краю стола,
взял свой чемоданчик.
На полпути обернулся и еле слышно:
— А ведь я тогда оставил тебе половинку печенья…
Кто-то тихо хлипнул.
Это была старая рюмка.
Кабаретта не ответила.
И Шалтай… уехал.
По белой скатерти,
мимо Чашечки, Крючка, тётушки Фальбер.
Уехал в Лондон.
Где никто не знал,
как больно быть весёлым.
Она осталась неподвижной.
Но василёк — не убрала.
«Общество любит порядок. А сердце — свободу.
И когда между ними приходится выбирать —
чаще выбирают фарфор.»
