— Рыба суховата, Оленька. В следующий раз бери форель, а не кету. Кета — она для котов, — Анна Геннадьевна аккуратно отложила вилку, промокнула губы салфеткой и посмотрела на меня так, будто только что поставила «тройку» в четверти особо одаренному ученику.
Бывшая завуч школы номер восемь умела есть на халяву с таким видом, словно делала одолжение повару.
— В следующий раз, Анна Геннадьевна, вы принесете форель, а я её пожарю. И мы сравним сочность, — я улыбнулась той самой улыбкой, которой обычно сообщаю клиентам банка, что в кредите им отказано из-за плохой кредитной истории.
За столом повисла пауза. Вячеслав, мой законный супруг и по совместительству главный инструктор автошколы «Вираж», замер с куском хлеба у рта. Его отец, Александр Петрович, отвлекся от созерцания собственной важности — он как раз рассказывал, как вчера вез «того самого» ведущего ток-шоу и тот пожал ему руку.
— Ты это к чему, Оль? — Слава нахмурился, придавая лицу выражение суровой мужской озабоченности. Ему казалось, что так он похож на капитана дальнего плавания, хотя больше напоминал надутого хомяка, у которого пытаются отобрать зерно.
— К тому, Слава, — я спокойно отпила чай, — что аттракцион невиданной щедрости закрывается на переучет. За последние три месяца я потратила на кормление твоей родни шестьдесят тысяч рублей. Это, на минуточку, стоимость хорошего санатория. Поэтому предлагаю внедрить новую экономическую модель: скидываемся на продукты. Равными долями.
Анна Геннадьевна выпрямилась. Её спина, привыкшая держать осанку перед педсоветом, стала прямой, как шлагбаум.
— Ты хочешь сказать, Ольга, что мы тебя объедаем? — голос свекрови задрожал, набирая высоту полицейской сирены. — Мы, семья? Кровь родная?
— Кровь — это группа и резус-фактор, Анна Геннадьевна. А три килограмма буженины за выходные — это статья расходов «Продовольственная корзина», — парировала я, не меняя интонации. — И в моем бюджете эта корзина прохудилась.
Слава решил, что пора брать управление в свои руки. Он отложил хлеб и сделал тот самый жест рукой, которым, вероятно, учил своих учеников переключать передачу — резко и с пафосом.
— Оля, ты мелочишься. Это недостойно женщины. Женщина — это очаг. А ты ведешь себя как... как бухгалтер!
— Я и есть бухгалтер по первому образованию, Слава. А по второму — кассир, который умеет отличать фальшивые купюры от настоящих. Так вот, ваши семейные ценности сейчас выглядят как очень плохая подделка.
— Семья — это экипаж! — возвысил голос Александр Петрович. — Один рулит, другие...
— Едут зайцем? — подсказала я.
Свекр поперхнулся воздухом, его лицо побагровело, напоминая переспелый помидор, забытый в теплице.
И тут я заметила Лиду. Лида — жена младшего брата Славы, Виталика. Виталик, как обычно, «искал себя» где-то на диване с пивом, а Лиду отправляли к нам «помогать». Тихая, забитая женщина тридцати лет, в старой кофте, которая висела на ней мешком. Она сидела на самом краю стула, почти не притрагиваясь к еде, и при каждом повышении голоса свекрови вжимала голову в плечи.
Лида не ела. Она ждала команды убирать посуду.
— А я считаю, — торжественно начала Анна Геннадьевна, решив зайти с козырей, — что ты, Ольга, должна быть благодарна. Мы даем тебе чувство принадлежности к клану. У тебя никого нет, кроме нас. И то, что Слава живет у тебя...
— В моей квартире, купленной до брака, — уточнила я.
— ...это облагораживает твои квадратные метры! Мужчина в доме — это статус. А деньги... Что деньги? Грязь. И требовать с родителей мужа плату за еду — это, милочка, моральное дно. Знаешь, что я тебе скажу?
Она выдержала театральную паузу, достойную МХАТа.
— Ты платишь не за колбасу, Ольга. Ты платишь штраф за свой скверный характер, из-за которого мой сын до сих пор тебя терпит.
В комнате стало слышно, как тикают часы. Слава самодовольно ухмыльнулся, уверенный, что маменька нанесла сокрушительный удар. Он даже расправил плечи, словно петух, который случайно кукарекнул в правильной тональности.
Я посмотрела на них. На Славу, чья зарплата инструктора уходила на «тюнинг» его старой «Тойоты» и бесконечные «представительские расходы» (читай: пиво с друзьями). На свекра, который считал, что если он возит телезвезду, он сам стал звездой. На свекровь, уверенную, что её присутствие освящает пространство.
И на Лиду. У Лиды дрожали руки. Она случайно задела вилкой край тарелки, раздался звон.
— Лидия! — рявкнула Анна Геннадьевна. — У тебя руки из тазобедренного сустава растут? Убери сейчас же и не позорься! Сидишь тут, ни копейки не зарабатываешь, только место занимаешь.
Лида вскочила, глаза на мокром месте, лицо вспыхнуло пятнами. Она схватила тарелку, готовая бежать на кухню, привычно выполнять роль бесплатной посудомойки.
— Стоять, — тихо, но так, что дернулся даже Александр Петрович, сказала я.
Лида замерла.
— Положи тарелку, Лида. Сядь.
— Оля, я... — прошептала она.
— Сядь, я сказала.
Я встала, подошла к буфету и достала бутылку дорогого вина, которое берегла для особого случая. Налила полный бокал и поставила перед Лидой. Потом взяла самое большое блюдо с мясной нарезкой, которую свекровь уже придвинула к себе, и переставила его под нос Лиде.
— Оля, ты что устраиваешь? — взвизгнула свекровь.
— Урок финансовой грамотности и гражданского права, — я облокотилась о стол, глядя в глаза мужу. — Значит так. Согласно Семейному кодексу РФ, имущество, приобретенное до брака, является собственностью супруга. Это про квартиру. А согласно законам логики, паразитизм лечится только голодом.
Я повернулась к Лиде.
— Лида, ты знаешь, сколько стоят клининговые услуги в нашем городе? Уборка кухни после таких вот посиделок — минимум полторы тысячи. Ты моешь посуду за пятерых каждое воскресенье уже два года. Если посчитать по рыночным ценам, то эта семья должна тебе около ста пятидесяти тысяч рублей.
Слава фыркнул:
— Ты еще налоги посчитай! Оля, не смеши мои педали. Лида — своя, она помогает по-родственному.
— По-родственному — это когда вы ей помогаете, — отрезала я. — А это называется эксплуатация. Слава, ты ведь у нас любишь рассуждать о «статусе»? Так вот, статус мужчины определяется не тем, как громко он хлопает дверью, а тем, что его жена ходит в зимних сапогах, а не в осенних ботинках в минус двадцать. Я видела обувь Лиды в прихожей.
Лида опустила голову, слеза капнула прямо в бокал с вином.
— Не лезь не в свое дело! — взревел свекр. — Виталька денег не дает, вот она и отрабатывает!
— Виталька ваш — трутень, которого вы же и воспитали, — я улыбнулась, чувствуя холодное, злое удовлетворение. — А теперь слушайте внимательно. Халява кончилась. С сегодняшнего дня вход в этот дом для родственников — только со своим лотком еды. А ты, Слава...
Я посмотрела на мужа, который пытался изобразить презрение, но в глазах уже читался страх за свой комфорт.
— ...ты у нас любишь говорить, что машина без бензина не едет. Так вот, ты — машина. Я — заправка. И у меня перерыв на обед. Бессрочный. Хочешь есть — иди в магазин. Чек — на тумбочку. Половину коммуналки — на карту до десятого числа.
— Да я... Да я уйду! — Слава вскочил, опрокинув стул. Он рассчитывал на сцену, где я брошусь ему в ноги. — К маме уйду!
— Счастливого пути, — кивнула я. — Чемодан на антресоли, вещи сам соберешь или маму попросишь?
Анна Геннадьевна прижала ладонь к груди — так, как нажимают кнопку «Тревога» в школе. Только сегодня сигнал не сработал: дежурные по жалости разошлись.
— Ты пожалеешь, Ольга! Ты останешься одна! Кому ты нужна в свои тридцать пять? — прошипела она, вставая.
— Лучше быть одной, Анна Геннадьевна, чем кормить глистов и называть это симбиозом, — я мило улыбнулась. — Как вы сказали? Штраф за характер? Считайте, я подала апелляцию и выиграла суд.
Слава стоял красный, как сигнал светофора, который он, видимо, пропустил. Он открыл рот, чтобы выдать что-то грандиозное, но наткнулся на мой взгляд и сдулся, как проколотая шина.
— Пошли отсюда, мама, — буркнул он, подхватывая пиджак. — Она просто истеричка. ПМС, наверное.
Они потянулись к выходу, громко топая и причитая. Свекр напоследок попытался хлопнуть дверью, но доводчик, который я установила месяц назад, не позволил этого сделать. Дверь закрылась мягко, с тихим, издевательским шипением.
В квартире стало тихо. За столом осталась только Лида. Она сидела, вцепившись в бокал, и смотрела на меня широко раскрытыми глазами, в которых страх боролся с восхищением.
— Оль... он же правда уйдет, — тихо сказала она.
— Туда ему и дорога, Лид. Скатертью, как говорится, по судьбе — и без обратного билета, — я села рядом и положила руку ей на плечо. — А ты ешь. Ветчина дорогая, вкусная. И вот еще что. У нас в банке открылась вакансия в архиве. Зарплата небольшая, но больше, чем ты получаешь от своего Виталика — то есть ноль. И коллектив женский, спокойный. Я договорюсь.
Лида подняла на меня глаза. Впервые за долгое время в них не было тоски побитой собаки.
— Правда?
— Правда. Хватит быть обслугой, Лида. Ты же не половая тряпка, чтобы об тебя ноги вытирали, даже если эти ноги в «статусных» ботинках.
Она вдруг улыбнулась. Робко, неуверенно, но это была улыбка человека, который впервые за годы вдохнул полной грудью.
— Спасибо, Оль. А рыба... рыба правда вкусная. Даже если это кета.
Я рассмеялась. Вечер перестал быть томным, зато стал честным. Я знала, что завтра Слава приползет обратно, потому что у мамы диван жесткий, а котлеты не такие. Но замок я сменю уже сегодня.
Есть такая банковская мудрость: "Нельзя хранить деньги под матрасом и надежды в людях, которые не платят по счетам". Инфляция сожрет и то, и другое.