Как вы смеете так поступать с моей дочерью? — возмутилась свекровь. Это и её дом, а вы все со своим ремонтом достали.

Субботнее утро началось с запаха краски. Он въелся в шторы, пропитал волосы, стоял в горле сладковатым химическим комком. Я уже две недели не выходила из этого запаха. Две недели я воевала со стенами.

На мне были старые джинсы, которые Денис обещал выбросить ещё три года назад, и его растянутая футболка с пятном от мазута. Волосы стянуты в пучок так туго, что болит кожа головы. В руке валик. Я красила третью стену и старалась не дышать глубоко.

С улицы доносились звуки трамвая, где-то во дворе кричали дети, из спальни слышался ровный храп мужа. Денис сказал, что ляжет на часок. Прошло уже два с половиной. Я не стала его будить. Бесполезно. Если он не выспится, у него весь день будет давление и мигрень. Свекровь всегда говорила, что у сына слабая сосудистая система, и что я должна беречь его нервы. Я берегла. Уже пять лет берегла.

Ремонт мы затеяли в марте, когда из-за старой проводки вырубило пробки, и телевизор задымился. Денис тогда сказал: Ань, надо делать. Я обрадовалась. Я столько лет мечтала снять эти коричневые обои в цветочек, которые клеила его мама, когда мы только поженились. Тогда у нас не было денег на дизайнера, и свекровь сказала: я сама все сделаю, вы только не мешайте. Я и не мешала. Я терпела эти пышные розы на стенах, тяжёлые бархатные портьеры пыльного бордо, ковёр на стене, про который Денис говорил мама старалась, ей обидно будет. Мне было обидно пять лет.

И вот теперь, наконец, я сдирала эту память о её вкусе квадратными сантиметрами. Я купила краску сама. Светло-серую, почти белую, с холодным подтоном. Спокойную. Денис спросил: не мрачновато? Я сказала: это базовый цвет, потом добавим акценты. Он кивнул. Ему было всё равно. Ему лишь бы тихо.

Я уже почти закончила стену, когда услышала этот звук. Скрип ключа в замочной скважине. Я замерла.

У нас никого не должно было быть. Денис спит. Свекровь вчера говорила, что едет на дачу с ночёвкой. Сестра мужа обещала быть только вечером. Я положила валик на край ведра и вытерла руки о джинсы. Сердце стучало где-то в горле.

Дверь открылась.

В прихожую вплыла Галина Петровна. Именно вплыла, по-другому не скажешь. Пальто болотного цвета распахнуто, на голове платок, в руках знакомая трёхлитровая банка с булькающим содержимым. Она всегда так появлялась. Без звонка, без предупреждения, как стихийное бедствие.

Аня, ты дома? голос у неё был высокий, с металлическими нотками, от которых у меня всегда начинало ныть под ложечкой.

Я вышла в коридор. Она уже стащила сапоги и теперь пыталась повесить пальто на крючок, хотя крючок был занят моей курткой.

Я здесь, Галина Петровна, сказала я как можно ровнее. Вы что-то хотели?

Она обернулась. Взгляд скользнул по моим джинсам, по футболке с пятном, по пучку на голове, и на лице отразилось такое знакомое выражение. Брезгливое снисхождение. Бедный мой мальчик, читалось в этом взгляде, живет с неряхой.

Суп принесла. Денис мой без горячего совсем осунулся. Она приподняла банку. Куриный, на настоящем бульоне, не то что ваши кубики.

Спасибо, сказала я и протянула руки, чтобы забрать банку.

Она не отдала. Она прошла мимо меня, прямо в комнату. И замерла на пороге.

Я смотрела, как её взгляд медленно ползёт по стене. По свежей краске. По пустому месту над диваном, где ещё вчера висели те самые бра. Латунные, тяжёлые, с плафонами цвета запёкшейся крови. Я сняла их утром. Аккуратно, чтобы не повредить проводку. Спрятала в кладовку. Денис не видел, он ещё спал.

Тишина длилась секунд пять, но мне показалось, что целую вечность.

А где бра? голос свекрови стал тихим. Это было страшнее, чем если бы она закричала.

Я сняла, ответила я. Они старые, Галина Петровна. Проводка там искрила, я боялась короткого замыкания.

Она медленно повернулась ко мне. Её лицо пошло красными пятнами.

Сняла? Она переспросила это слово так, будто я призналась в убийстве. Ты сняла бра, которые я выбирала? Которые я покупала в салоне, между прочим, не на рынке? Ты сняла их без моего ведома?

Галина Петровна, это моя квартира, сказала я. И начала злиться. У меня это всегда включалось поздно, когда нервы уже на пределе. Я имею право менять здесь всё, что считаю нужным.

Она сделала шаг ко мне. Банка с супом качнулась в её руках, бульон плеснул через край крышки, закапал на пол, на свежий плинтус, который я прикрутила вчера до двух часов ночи.

Твоя квартира? переспросила свекровь. Твоя? А кто, скажи мне, вносил задаток за эту квартиру? Кто ноги сбивал, собирая справки? Кто выбивал для вас ипотеку по знакомству? Твой муж работал сутками, чтобы платить, а ты… ты тут просто живёшь. Живешь и ничего не ценишь.

Я сжала кулаки. Ногти впились в ладони.

Ипотеку мы выплатили два года назад. Мы с Денисом. Общими деньгами.

А задаток? вдруг выкрикнула она. Двести тысяч, которые я отдала? Это, по-твоему, пустяк?

Я открыла рот, чтобы ответить, но в этот момент в коридоре послышались шаги. Денис вышел из спальни. Заспанный, мятый, в трусах и майке. Волосы торчат в разные стороны, на щеке красная полоса от подушки.

Мам? голос у него был хриплый. Ты чего так рано?

Свекровь мгновенно переключилась. Она посмотрела на сына, и лицо её из гневного стало страдальческим, почти плачущим.

Денисенька, ах, разбудили мы тебя. Она подошла к нему и свободной рукой поправила ему волосы. Спи-спи, я тихо буду. Я же вам суп принесла. А тут… Она обвела рукой комнату. Тут такое творится.

Она не стала говорить про бра. Она просто посмотрела на стену и вздохнула. Этот вздох был красноречивее любых слов.

Денис посмотрел на стену, потом на меня. Я ждала. Он переступил с ноги на ногу.

Ань, а где бра? спросил он вяло.

Я сняла, Денис, сказала я раздельно, отчеканивая каждое слово. Потому что они старые. Потому что за ними плесень была. Потому что я устала на них смотреть.

Ну зачем сразу снимать, пробормотал он. Можно было обсудить.

С кем обсудить? Я повысила голос. С тобой? Ты с утра до вечера на работе, а вечером у тебя давление. Я тебе три недели показываю каталоги, ты говоришь мне на тебя вкус мамы давит. Какой вкус, Денис? Я хочу жить в нормальной квартире, а не в музее совдепа.

А ты не смей на него голос повышать! взвизгнула свекровь. У него сердце слабое, а ты на него орёшь! И потом, между прочим, совдеп тебя кормил пять лет. И квартира тебя греет. И я тебя, между прочим, как дочь приняла, а ты так со мной.

Она поставила банку на подоконник. Прямо на свежепокрашенный откос. Я смотрела, как от горячего стекла на краске выступает влажное пятно, и чувствовала, что внутри меня что-то обрывается.

Как вы смеете так поступать с моей дочерью? вдруг выпалила свекровь.

Я не сразу поняла, что она говорит обо мне. Она смотрела на Дениса и тыкала пальцем в мою сторону.

Я её в дом привела, как родную! Я ей всё простила: и то, что она готовить не умеет, и то, что ты зарплату ей доверил, а она тряпки покупает. Я молчала, терпела! А она надо мной теперь издевается? Мои бра снимает? Мои обои сдирает? Я тебя спрашиваю, сын, долго это будет продолжаться?

Денис стоял, вжав голову в плечи. Он смотрел в пол, на капли бульона, которые уже впитались в свежий плинтус.

Мам, ну перестань, сказал он тихо. Аня старается. Мы же для себя делаем.

Для себя? Свекровь всплеснула руками. А я, значит, для вас никто? Я чужая? Я в этом доме двадцать лет стены обихаживала, цветы растила, а теперь мне говорят, что я здесь никто?

Она всхлипнула. Искусственно, я же видела. Но Денис этого не замечал.

Мам, ну что ты выдумываешь, забормотал он. Ты здесь всегда желанна. Просто Аня хочет уют.

Уют? Свекровь посмотрела на серую стену. Это уют? Это больничная палата. Это морг. Ты посмотри, сынок, она же тебя в склеп загоняет. А ведь я тебе говорила, когда ты женился, я говорила — разные вы. Но ты не слушал. Ты всегда маму не слушал.

Денис молчал. Я смотрела на него и понимала, что он сейчас не скажет ни слова в мою защиту. Он просто переждёт. Как всегда.

Галина Петровна ещё раз вздохнула, промокнула сухие глаза уголком платка и подошла к банке с супом.

Я пойду, сказала она устало. Денису куриную грудку положила, он любит. А ты, Аня, смотри. Она посмотрела на меня в упор. Квартира, может, и ваша по документам. Но душа здесь моя. И ты это запомни.

Она надела сапоги, накинула пальто и вышла, не попрощавшись. Дверь хлопнула так, что с косяка посыпалась пыль.

Я стояла посреди комнаты и смотрела на банку. Крышка была закрыта неплотно, и бульон тонкой струйкой стекал по стеклу на подоконник, на свежую краску, на новый плинтус. Я не двигалась.

Денис вздохнул, почесал затылок.

Ань, ну зачем ты с ней споришь? Она же пожилой человек. Ей обидно. Могла бы промолчать.

Я медленно повернулась к нему.

Промолчать?

Ну да. Она бы покричала и ушла. А теперь она будет звонить, плакать. У неё давление подскочит. И Света потом на тебя набросится. Зачем тебе это?

Я смотрела на его лицо. Усталое, небритое, с вечной виноватой полуулыбкой. И вдруг я почувствовала не злость. Пустоту.

Я устала, Денис, сказала я тихо. Я очень устала.

Он кивнул, не вникая.

Вот и я устал. Пойду прилягу, голова разболелась. А ты тут заканчивай. Красиво, кстати, получается. Серый цвет, да? Спокойный.

Он ушел в спальню, прикрыв за собой дверь. Через минуту оттуда донеслось посапывание.

Я стояла одна. Банка с супом остывала на подоконнике. Краска на стене уже почти высохла, но пятно от горячего стекла осталось — мутное, белесое, как шрам.

Я подошла к дивану, где лежала моя сумка. Достала телефон. Посмотрела на экран. Приложение диктофона всё ещё работало. Красная точка мигала ровно, отсчитывая секунды.

Я нажала стоп.

Тридцать семь минут. Целый концерт.

Я открыла папку с файлами, переименовала запись. Вчерашнее число. Буква М. Мама.

Я не знала зачем. Просто пальцы сделали это сами.

В комнате пахло краской и куриным бульоном. За окном шумел трамвай. Муж спал. А я сидела на полу среди банок и думала о том, что это только начало.

Я проснулась в шесть утра.

За окном было ещё темно, где-то за стеной сосед кашлял, слышно было, как скрипит его кровать. Денис спал, отвернувшись к стене, дышал ровно и глубоко. Я лежала и смотрела в потолок.

Банка с супом стояла в холодильнике. Я убрала её вчера, после того как просидела на полу минут двадцать, глядя в одну точку. Пятно на подоконнике оттирала долго, даже специальную жидкость купила, но след всё равно остался. Матовое разводье на глянцевой белизне. Теперь это будет напоминанием. Каждый раз, когда буду подходить к окну, буду вспоминать, как она поставила свою банку на свежую краску. Будто наступила ногой на только что вымытый пол.

Я встала тихо, чтобы не разбудить Дениса, накинула халат и вышла в коридор. Телефон лежал на тумбочке, где я его оставила. Я взяла его, открыла диктофон и нашла вчерашний файл.

Тридцать семь минут четыре секунды.

Я нажала воспроизведение.

Голос свекрови вырвался из динамика, звонкий и резкий. Я вздрогнула и убавила громкость почти до нуля. Прижала динамик к уху, слушала.

А кто, скажи мне, вносил задаток за эту квартиру? Кто ноги сбивал, собирая справки? Двести тысяч, которые я отдала? Это, по-твоему, пустяк?

Я намотала на палец провод наушников, потом распутала, потом снова намотала. Голос продолжал литься.

Я её в дом привела, как родную. Я ей всё простила.

Я нажала паузу. Посидела, глядя в тёмный экран телефона. Потом открыла браузер и набрала в поиске: право пользования жилым помещением родственники не собственники.

Статьи, кодексы, комментарии юристов. Я читала медленно, вчитываясь в каждое слово. Глаза слипались, но я заставляла себя вникать.

Статья 292 Гражданского кодекса. Члены семьи собственника, проживающие совместно, имеют право пользования. Прекращение семейных отношений влечёт утрату права пользования, если иное не установлено соглашением.

Я перечитала три раза. Члены семьи. Свекровь не была членом нашей семьи. Она была матерью мужа. Она не жила с нами, не вела общее хозяйство. Она просто приходила. Когда хотела.

В комнате скрипнула кровать. Я замерла. Послышалось шарканье тапок, потом шум воды в ванной. Денис проснулся.

Я убрала телефон в карман халата, прошла на кухню, включила чайник. Руки дрожали. От недосыпа или от того, что я только что прочитала, я не понимала.

Денис вышел из ванной, мокрый, с каплями воды на плечах, пахнул зубной пастой. Он подошёл к холодильнику, открыл, уставился внутрь.

А суп мамин где?

Я поставила в холодильник.

Он нашёл банку, открутил крышку, понюхал.

Нормальный суп. Будешь?

Я покачала головой.

Он достал кастрюльку, перелил суп, поставил разогреваться. Всё это он делал молча, не глядя на меня. Я смотрела на его широкую спину, на домашние штаны с вытянутыми коленями, на то, как он почесывает пятку о пятку, стоя у плиты. И вдруг подумала: а что он будет делать, если я уйду? Кто будет варить ему суп, стирать его носки, терпеть его мать? Или он просто найдёт другую? Такую же, как я. Которая будет молчать.

Денис, сказала я.

Он обернулся.

А давай посмотрим документы на квартиру.

Он нахмурился.

Какие документы?

На квартиру. Свидетельство о собственности. Ипотечный договор. Где они лежат?

Денис пожал плечами и отвернулся к плите.

В стенке, наверное. В папке с синей завязкой. А зачем тебе?

Я не ответила. Я вышла из кухни и пошла в комнату, к шкафу-стенке, который свекровь покупала ещё в двухтысячном. Огромный, из тёмного лакированного дерева, с резными вензелями на дверцах. Она говорила, что это качественная мебель, на века. Я ненавидела этот шкаф все пять лет замужества.

На нижней полке, за стопкой старых простыней, лежала синяя папка с тесёмками. Я вытащила её, села на диван и начала перебирать бумаги.

Свидетельство о заключении брака. Моё и Дениса. Я смотрела на свою подпись, которую ставила пять лет назад, и не узнавала почерк. Молодая была, круглая. Сейчас пишу остро, с нажимом.

Ипотечный договор. Сорок девять листов мелким шрифтом. Я пролистывала, ища цифры. Сумма кредита, ежемесячный платёж, график погашения. Мы выплатили ипотеку досрочно два года назад. Я тогда работала на полторы ставки, брала подработки, делала чертежи по ночам. Денис тоже вкалывал, он не бездельник, это правда. Мы вместе вносили последний платёж. Я помню этот день. Мы сидели на кухне, пили чай с пирожными, и Денис сказал: ну вот, теперь квартира наша. А я подумала: наша. Наконец-то только наша.

Я перебирала дальше. Справки из банка, квитанции об оплате, акт приёма-передачи. И вдруг пальцы наткнулись на плотный листок, сложенный вчетверо.

Я развернула его. Это был не наш документ. Это было письмо.

Ручка, синие чернила, округлый учительский почерк. Я узнала его сразу.

Сыночек, здравствуй. Я тут подумала, может, нам всё-таки переоформить долю? Аня девочка хорошая, но кто его знает, как жизнь повернётся. Ты у меня доверчивый, а она себе на уме. Я бы могла на себя часть квартиры взять, для твоего же блага. Ты только не говори ей ничего, а то обидится, а нам ссоры не нужны. Я тебя люблю, мама.

Я перечитала три раза. Дата стояла в углу листа. 15 марта 2021 года. Четыре года назад. Через полгода после нашей свадьбы.

В кухне зашумела микроволновка. Денис грел суп. Я смотрела на письмо, и у меня внутри всё сжалось. Не злость даже. Что-то другое. Горькое и холодное.

Я аккуратно сложила листок обратно и положила в папку. Денис не знал, что я это видела. Я не хотела, чтобы он знал. Пока не хотела.

Денис вошёл в комнату с тарелкой в руках, сел в кресло, уткнулся в телефон. Я сидела на диване, держа в руках синюю папку.

Нашёл? спросил он, не отрываясь от экрана.

Да. Спасибо.

Он кивнул и продолжил листать ленту. Я смотрела на его затылок и думала о том, что он не показал мне это письмо. Никогда. Он просто спрятал его в папку с документами, задвинул на полку и забыл. Или не забыл. Может быть, он всё помнил. Просто не хотел говорить.

Я встала, отнесла папку на место, задвинула за стопку простыней. Письмо осталось лежать внутри. Я не взяла его. Я знала, что оно мне ещё пригодится.

В понедельник утром я отпросилась с работы.

Сказала начальнику, что нужно к стоматологу. На самом деле я поехала в МФЦ. Взяла талон, просидела в очереди сорок минут, дождалась своей очереди и подошла к окошку.

Девушка за стеклом была молоденькая, с длинными нарощенными ресницами, она часто моргала, и ресницы хлопали, как крылья бабочки.

Мне нужна выписка из ЕГРН, сказала я. На квартиру.

Паспорт, документы о праве собственности, она заученно перечислила, даже не глядя на меня.

Я положила в окошко паспорт и свидетельство. Девушка взяла их, застучала по клавиатуре.

Собственники: Савельев Денис Сергеевич, Савельева Анна Викторовна. Совместная собственность, без выделения долей. Всё верно?

Всё верно, сказала я. Скажите, а кто ещё зарегистрирован в квартире?

Девушка постучала ещё.

Никого. Только вы и супруг.

Я выдохнула. Я и так это знала, но услышать от постороннего человека было почему-то важно.

А можно справку о том, что третьи лица не имеют прав на объект?

Можно. Заказная выписка, три дня.

Я заказала. Оплатила госпошлину, взяла чек и вышла на улицу. Было холодно, мартовский ветер задувал за шиворот, но я стояла на крыльце и не двигалась. В голове крутилось: никого. Только мы. Она никто.

Вечером я пришла домой, когда Денис уже вернулся с работы. Он сидел в кресле, смотрел телевизор. На столе стояла пустая тарелка из-под супа.

Ты где была? спросил он, не отрываясь от экрана.

У врача.

Зубы?

Ага.

Я разделась, прошла в спальню, села на кровать. Телефон лежал в кармане пальто. Я достала его и открыла переписку с Денисом. Пролистала вниз, в самый конец. Потом вверх, и ещё выше. Искала то, чего не могла найти.

Три года назад. Июль. Мы ездили к свекрови на дачу. Я тогда ещё старалась, помогала с грядками, полола, поливала. Свекровь говорила: ай, молодец, ай, спасибо. Я радовалась, думала, наконец-то приняла.

В тот вечер мы сидели на веранде, пили чай. Денис вышел во двор, я осталась со свекровью. Она смотрела на меня поверх очков и вдруг сказала: ты, Аня, с ним помягче. Он у нас мальчик ранимый. А то смотри, любая найдётся, которая оценит. Я тогда обиделась, но промолчала. Думала, старая женщина, ворчит, что с неё взять.

Теперь я открыла нашу переписку с Денисом за тот день. Мои сообщения: как доехали? что ужинать будете? Его ответы: норм, не знаю, потом решу. И между ними одно, отправленное маме. Я не видела текст, только время. 21:43. Через десять минут после того разговора на веранде.

Я закрыла телефон и легла на подушку. Смотрела в потолок и думала о том, сколько ещё писем и сообщений я не видела. И сколько ещё увижу.

В среду пришла выписка из ЕГРН. Я забрала её после работы, села в машине, развернула. Чёрным по белому: собственники — двое. Обременений нет. Третьи лица права не заявляли.

Я положила выписку в бардачок. Рядом с документами на машину, страховкой, запасной зарядкой для телефона. Всё как у нормальных людей.

Дома меня ждал сюрприз.

Денис сидел на кухне с таким лицом, с каким обычно встречают похоронную процессию. Перед ним на столе лежал телефон, включённый на громкую связь. Из динамика лился голос свекрови.

…и представляешь, документы какие-то искала, по шкафам шарила. Я ей говорю: Аня, зачем тебе документы? А она молчит, глаза отводит. Я материнским сердцем чую — не к добру это. Ты смотри за ней, сынок.

Я замерла в дверях кухни. Денис поднял на меня глаза. В них было что-то среднее между виной и раздражением.

Мам, она пришла, давай я перезвоню.

Ах, она пришла? голос свекрови стал выше на октаву. Ну перезвони, конечно. Я тебе только одно скажу, сынок: береги себя. И квартиру береги. Она наша, кровная, не дай бог что случится.

Денис нажал отбой. Тишина повисла такая плотная, что я слышала, как в холодильнике гудит мотор.

Ты искала документы? спросил он.

Я положила сумку на стул.

Да.

Зачем?

Хочу разобраться с юридической стороной вопроса.

Он поморщился, будто я сказала что-то неприличное.

С какой ещё юридической стороной? Это квартира, Аня. Наш дом. Какая тут юриспруденция?

Я сняла пальто, повесила на спинку стула. Села напротив него. Посмотрела прямо в глаза.

Твоя мама считает, что она имеет право здесь жить. Что она имеет право менять здесь всё, что захочет. Что она имеет право входить сюда без звонка в любое время дня и ночи. Я хочу понять, на каких основаниях.

Денис отвёл взгляд.

Ну, она же мама. Она помогала нам.

Помогала. Я кивнула. Двести тысяч. Задаток.

Он оживился, обрадовался, что я признаю его правоту.

Да. Вот видишь. Мы бы без неё не купили эту квартиру.

Я смотрела на него и вдруг поняла, что он действительно так думает. Он правда верит, что мать дала им деньги. Что это был подарок. Что она ничего не ждала взамен.

Денис, а как ты отдавал ей долг?

Он замер.

Какой долг?

Двести тысяч. Вы же брали у неё в долг. Значит, надо было отдавать.

Он заерзал на стуле.

Ну, я ей отдавал. Частями. Она не просила, но я сам отдавал.

Я молчала, ждала.

Он вздохнул, почесал переносицу.

Я пару лет назад взял кредит в банке. Ну, чтобы с долгом рассчитаться. Мама же небогато живёт, пенсия маленькая. Я ей переводил каждый месяц понемногу.

Сердце у меня упало куда-то в живот. Я сжала пальцами край стола.

Кредит? Какой кредит?

Обычный. Потребительский. На триста тысяч. Я двести маме отдал, остальное на ремонт планировал, но потом расходы пошли, и как-то…

Три месяца. Я выплачивал, сейчас осталось немного.

Я молчала. Денис смотрел на меня с недоумением, будто не понимал, почему я так побледнела.

Аня, ты чего? Это же нормально. Я сам взял, я сам отдаю. Тебя это не касается.

Не касается.

Я встала из-за стола. Медленно, чтобы не упасть. Взяла пальто, повесила обратно на крючок. Потом сняла снова, потому что вдруг стало жарко.

Денис смотрел на меня, нахмурившись.

Ты чего молчишь? Я же для семьи старался.

Я повернулась к нему.

Для семьи. Ты взял кредит, чтобы отдать деньги своей матери за квартиру, которую мы купили в браке. Квартиру, которая является нашей совместной собственностью. И платил этот кредит из нашей семейной зарплаты. Три года.

Он моргнул.

Ну да.

А она получала от тебя переводы и считала, что ты ей просто помогаешь, потому что сын хороший.

Ну да.

Аня, я не понимаю, к чему ты клонишь.

Я подошла к шкафу, открыла дверцу, достала синюю папку. Вытащила письмо, сложенное вчетверо. Положила перед ним на стол.

Он развернул. Читал долго. Сначала непонимающе, потом лицо его начало меняться. Щёки покраснели, потом побледнели.

Откуда это у тебя?

Лежало в папке.

Я не знал. Я забыл.

Я не ответила. Я смотрела, как он мнёт край листа пальцами, как перечитывает строку про переоформить долю.

Она же не всерьёз, сказал он тихо. Она просто… Она всегда так. Переживает за меня.

Я забрала у него письмо. Сложила обратно. Положила в папку.

Денис сидел, опустив голову. Я думала, он сейчас скажет что-то. Объяснит. Извинится. Скажет, что никогда не соглашался, что это всё мамины фантазии.

Он молчал.

Я убрала папку на место. Задвинула за стопку простыней. Закрыла дверцу шкафа.

Зачем ты мне не сказал про кредит? спросила я.

Он пожал плечами, не поднимая головы.

Не хотел, чтобы ты волновалась. Деньги же мои, я сам зарабатываю.

Наши деньги, тихо сказала я. Мы вместе платим за коммуналку, вместе покупаем продукты, вместе копили на ремонт. Твоя зарплата и моя — это наш бюджет. Три года ты отдавал часть нашего бюджета матери, а я об этом не знала.

Он поднял голову. В глазах мелькнула обида.

Ты считаешь? Серьёзно? Ты ведёшь учёт, кто сколько вложил?

Я веду учёт всему, сказала я устало. Потому что кроме меня это не делает никто.

Он встал, отодвинул стул, вышел из кухни. Через минуту в спальне хлопнула дверь.

Я осталась одна. На столе стояла его пустая кружка, на дне остыл недопитый чай. За окном темнело.

Я достала телефон, открыла сайт банка. Вошла в личный кабинет Дениса. Пароль я знала, он никогда его не менял, дата рождения сына. Пролистала историю платежей.

Март 2022. Перевод Г.П. Савельевой — 7000.

Апрель 2022 — 7000.

Май — 7000.

И так три года. Иногда больше, к праздникам. Иногда с пометкой «на лекарства», «на дачу». Аккуратно, регулярно, как по расписанию.

Я закрыла приложение. Положила телефон экраном вниз.

В четверг я не пошла на работу. Сказалась больной. Вместо этого поехала в фирму, которая устанавливает замки. Выбрала самый дорогой, с электронным блоком, с памятью, с возможностью перепрограммировать коды. Мастер сказал: хороший выбор, такой вскрыть невозможно, только дверь сносить.

Я заплатила наличными. Попросила приехать завтра, к десяти утра. Денис в это время будет на работе. Свекровь по средам ездит в храм, потом на рынок, до обеда её не будет.

Мастер записал адрес, кивнул и ушёл.

Я сидела в машине, сжимая руль. За лобовым стеклом моросил дождь, дворники смахивали капли, и город расплывался в мутном сером мареве.

В бардачке лежала свежая выписка из ЕГРН. В сумке — договор на установку замка. В телефоне — тридцать семь минут записи разговора, где свекровь называет меня дочерью и обещает, что я пожалею.

Я завела мотор и поехала домой.

В субботу я проснулась от звука поворачивающегося ключа в замке. Ключ скрежетал долго, потом затих, потом снова заскрежетал. Я лежала с открытыми глазами и считала секунды.

Денис спал. Он даже не пошевелился.

Скрежет прекратился. Через минуту телефон завибрировал. Я посмотрела на экран. Свекровь.

Я не взяла трубку.

Телефон завибрировал снова. Сообщение.

«А почему дверь не открывается? Ключ проворачивается, но замок не работает. Ты поменяла замки?»

Я нажала блокировку экрана и закрыла глаза.

За окном начиналось утро. Трамвай прогрохотал по рельсам, где-то залаяла собака, сосед сверху зашумел душем.

Обычное субботнее утро.

Я лежала и смотрела в потолок. Телефон вибрировал снова и снова, но я его не слышала. Я думала о том, что сейчас она стоит под дверью с банкой супа или со своим неизменным платком, и не может войти. Впервые за пять лет не может войти.

И мне не было её жалко.

Неделя после замены замков выдалась тяжёлой.

Я просыпалась каждый день в половине шестого, хотя на работу можно было выходить к девяти. Просто лежать рядом с Денисом и слушать его ровное дыхание стало невыносимо. Я вставала, уходила на кухню, пила кофе и смотрела в окно. За эту неделю я выучила расписание всех трамваев, которые ходили под нашими окнами. Первый проходил в пять сорок три, последний в час ночи. Утренние были пустые, водители зевали, и свет в кабинах горел жёлтый, уютный.

Денис молчал. Я тоже молчала.

Мы разговаривали только по делу. Где ключи. Что на ужин. Зубная паста закончилась, купи. Ни слова о замках, о кредите, о письме в синей папке. Он не спрашивал, как я открываю дверь новым ключом. Я не спрашивала, звонила ли ему мать и что она говорила. Мы оба делали вид, что ничего не случилось, и это притворство отравляло воздух в квартире сильнее, чем запах краски.

Я докрасила стены в зале. Сама, без помощи. В субботу монтировала новый светильник, долго возилась с проводкой, обожгла палец, заклеила пластырем и доделала. Когда включила свет и увидела ровный тёплый поток на серых стенах, у меня внутри что-то оттаяло. Красиво. Спокойно. Моё.

Денис зашёл, постоял на пороге, оглядел комнату.

Неплохо, сказал он.

Я кивнула. Он постоял ещё минуту и ушёл в спальню смотреть телевизор.

В воскресенье вечером позвонила свекровь. Денис взял трубку и ушёл с ней на лестничную клетку, плотно прикрыв за собой дверь. Говорил долго, почти полчаса. Я сидела на кухне, смотрела в стену и не могла заставить себя подойти к двери и подслушать. А потом подумала: почему, собственно, не могу? Я имею право знать, что говорят за моей спиной в моём собственном доме.

Я подошла к двери и прижалась ухом к холодному дереву.

Голос Дениса доносился глухо, слова разбирались с трудом.

…ну не могу я на неё давить… она не понимает… мам, ты же знаешь, она упрямая… да, я говорил, она не слушает… нет, ключ я у неё не заберу, она же спросит зачем… мам, ну прекрати…

Потом он замолчал, слушал. Я представила, как мать сейчас заливается в трубку, причитает, давит на жалость. Я слышала этот голос сотни раз. Сынок, у меня сердце. Сынок, я же для тебя стараюсь. Сынок, она тебя не ценит, а ты молчишь.

Денис вздохнул.

Хорошо, мам. Я позвоню Свете. Да. В среду. Нет, она не против. Я договорюсь.

Он нажал отбой. Я отпрянула от двери, метнулась обратно на кухню, села на стул, уткнулась в телефон. Когда он вошёл, я делала вид, что читаю новости.

Дверь щёлкнула, он прошёл мимо, не глядя на меня.

Кто такая Света? спросила я, не поднимая головы.

Он замер у порога кухни.

Сестра. В среду приедет, поможет с выбором плитки для ванной. Ты же говорила, что не можешь определиться.

Я подняла глаза.

Я не могу определиться между керамогранитом и кафелем. Я не просила помощи у твоей сестры.

Он пожал плечами.

Она разбирается. У неё ремонт был два года назад, она всё сама выбирала. Мама сказала, что Света с радостью поможет. Бесплатно, между прочим.

Бесплатно, повторила я. Это щедро.

Денис не уловил иронии. Он кивнул, довольный, что вопрос решён, и ушёл в спальню.

Я осталась сидеть на кухне. Плитка для ванной. Я три недели собирала образцы, ездила по магазинам, сравнивала цены и фактуры. Я уже почти выбрала: матовый серый, крупный формат, под бетон, с имитацией швов. Дорого, но красиво. Я откладывала на эту плитку три месяца, не покупала себе новую куртку, экономила на кофе в кофейне. И теперь Света приедет помогать.

Я знала, чем это кончится. Света скажет, что серый — это мрачно. Света скажет, что у неё персиковый, и это очень стильно. Света скажет, что мама права, и вообще, кто платит, тот и заказывает.

Я не спала почти всю ночь. Лежала, смотрела в потолок и прокручивала в голове диалоги, которые ещё не случились, но обязательно случатся. К утру я приняла решение. Я не буду спорить. Я промолчу. Пусть говорят что хотят, я всё равно сделаю по-своему.

Я ошибалась.

В среду Света приехала ровно в двенадцать.

Я узнала о её прибытии за пять минут до звонка в дверь: Денис заметался по квартире, начал сгребать с вешалки куртки, запихивать обувь в шкаф.

Чего ты суетишься? спросила я.

Она не любит беспорядок, буркнул он.

Я оглядела прихожую. На тумбочке лежали мои перчатки и шапка. На полу сохли кроссовки, которые я помыла вчера вечером. В углу стоял пакет со строительным мусором, который я собиралась вынести, но забыла.

Это не беспорядок, сказала я. Это жизнь.

Денис не ответил. Он запихнул кроссовки в шкаф и выпрямился, когда в дверь позвонили.

Я открыла.

На пороге стояла Света. Высокая, плотная, в длинном бежевом пальто с меховым воротником. Волосы уложены в аккуратную химическую завивку, на губах — коралловая помада, в ушах — золотые гвоздики с камешками. Пахло от неё сладкими духами, приторно, как в вагоне поезда дальнего следования.

Рядом с ней стоял Сергей. Муж Светы. Крупный мужчина с брезгливым выражением лица, в чёрной кожаной куртке и с огромным животом, натягивающим водолазку. В руках он держал коробку конфет и бутылку вина, явно врученные ему женой для исполнения дипломатической миссии.

Привет, сказала Света, окидывая меня быстрым взглядом с ног до головы. Она смотрела на мои домашние штаны с вытянутыми коленями и драный свитер, и я вдруг остро пожалела, что не надела джинсы. Но переодеваться было поздно, это означало бы признать её превосходство.

Проходите, сказала я, отступая в сторону.

Света вошла, не разуваясь. Протопала в своих сапогах на шпильке по свежевымытому полу, оставляя мокрые следы. Сергей потоптался у порога, глянул на полку с обувью, но разуваться тоже не стал. Прошёл прямо в гостиную, плюхнулся в кресло и достал телефон.

Ну, показывай, что ты тут натворила, сказала Света, снимая пальто и вручая его Денису, как гардеробщику. Он послушно повесил пальто на плечики, убрал в шкаф.

Я молча повела её в зал.

Света встала в центре комнаты, под новым светильником, и медленно повернулась вокруг своей оси. Её лицо не выражало ничего. Потом она поджала губы.

Серый, да?

Серый, сказала я.

А бра? Она оглядела пустую стену над диваном. Где бра мамины?

Я сняла.

Она хмыкнула. Ничего не сказала, но этот хмык был красноречивее любых слов.

Пойдём в ванную, сказала она. Раз уж мы по делу.

Я повела её в ванную. Маленькую, тесную, с потолком, который прошлый хозяин почему-то выкрасил синей масляной краской. Мы планировали полностью менять плитку, сантехнику, всё. Я мечтала о светлом помещении, где утром, включая воду, не хочется зажмуриваться от убожества.

Света зашла, повертелась.

Ой, а это что за цвет? Она ткнула пальцем в образец серой плитки, который я приклеила скотчем на стену. Как в морге, ей-богу.

Я сжала зубы.

Это керамогранит. Матовый. Сейчас это очень популярно.

Популярно? Света скривилась. У кого популярно? У хипстеров? Ты посмотри, у тебя квартира маленькая, тёмная, а ты ещё темнее делаешь. Надо светлые тона, они пространство расширяют.

Я хотела сказать, что маленькая — не значит тёмная, что правильный свет решит проблему, что я три месяца выбирала и знаю, что делаю. Но я промолчала. Кивнула.

Света восприняла это как согласие.

Вот я тебе сейчас покажу, сказала она и полезла в сумку. Достала телефон, пощелкала, протянула мне. Смотри. Это у меня в ванной. Персиковый, итальянская коллекция, я три года назад брала за тридцать тысяч. До сих пор глаз радует.

Я посмотрела на экран. Ванная комната Светы была отделана глянцевой плиткой нежно-абрикосового цвета с золотистыми разводами. Мебель под дерево, зеркало в резной раме, на полочках — статуэтки котиков.

Красиво, сказала я.

Правда? Света довольно улыбнулась. Мама тоже говорит, что у меня со вкусом порядок. А ты, я смотрю, вообще без вкуса. Ну ничего, научишься.

Она похлопала меня по плечу и вышла из ванной.

Я осталась стоять. Смотрела на свой серый образец, приклеенный скотчем, и думала о том, что, наверное, могла бы сейчас закричать. Или заплакать. Или разбить что-нибудь. Но вместо этого я просто выдохнула и пошла на кухню — ставить чайник.

На кухне уже вовсю шло совещание.

Света сидела на моём месте, у окна, и пила чай из моей любимой кружки. Сергей листал ленту в телефоне, периодически хмыкая. Денис стоял у стола, переминаясь с ноги на ногу.

…я ей говорю, персиковый, а она упирается, рассказывала Света. Серый, видите ли, модно. Это ж надо так мозги запудрить. Денис, ты скажи ей.

Денис пожал плечами.

Аня сама выбирает. Это же ей здесь жить.

А тебе не жить? Света прищурилась. Ты тут, между прочим, тоже прописан. И мама сюда приходит, ей тоже должно нравиться.

Мама приходит, тихо сказала я, входя в кухню. Не живёт.

Света медленно повернулась ко мне.

Что?

Мама приходит в гости. А живём здесь мы. Я и Денис. И Миша, когда не у бабушки.

Света отставила кружку.

Слушай, Аня, я тебя не понимаю. Мама тебе столько добра сделала, а ты ей дверь закрываешь. Замки поменяла, как от врага народа. За что ты её так?

Я налила себе воды. Пить чай со Светой из одной посуды мне не хотелось.

Я никого не закрываю. Я просто хочу, чтобы у моей семьи было личное пространство.

Сергей поднял голову от телефона.

Личное пространство, повторил он басом. Это она про квартиру, что ли? А кто квартиру покупал, она не уточняет?

Я поставила стакан на стол. Медленно, чтобы не разбить.

Квартиру покупали мы с Денисом. В ипотеку. Которую выплатили.

Сергей усмехнулся.

Ну да. А задаток кто давал? Мать твоя?

Моя мать не давала ничего, сказала я ровно. Ваша мать дала двести тысяч. Четыре года назад. Мы их вернули. С процентами.

Света переглянулась с Сергеем.

Вернули? Каким образом?

Я посмотрела на Дениса. Он стоял, вжав голову в плечи, и смотрел в пол. Говорить он не собирался.

Кредит, сказала я. Денис взял кредит в банке, чтобы рассчитаться с мамой. Три года платил. Из семейного бюджета.

Света открыла рот. Закрыла. Снова открыла.

Денис, это правда?

Денис молчал.

Ты взял кредит, чтобы отдать маме её же деньги?

Денис молча кивнул.

Света смотрела на брата так, будто видела его впервые. Сергей отложил телефон, уставился на жену, потом на Дениса.

Так, погодите, сказал он. Я не врубаюсь. Мама дала деньги, вы их отдали. И теперь она считает, что имеет право на квартиру, или как?

Она не считает, быстро сказал Денис. Она просто переживает. Это я сам решил отдать, она не просила.

А зачем отдавать, если это подарок? спросила я тихо. Зачем брать кредит, если не собираешься возвращать долг?

Денис не ответил.

Света вдруг резко встала из-за стола.

Так, всё, хорош. Мы сюда приехали плитку выбирать, а не семейные тайны вскрывать. Сергей, пошли. Тут душно.

Она направилась к выходу. Сергей тяжело поднялся, захватил с собой непочатую коробку конфет, которую они привезли, и поплёлся за женой.

В прихожей Света натягивала пальто, дёргая молнию с такой злостью, что та застряла. Она дёрнула ещё раз, выругалась сквозь зубы.

Света, сказала я.

Она обернулась.

Я не хотела ссоры. Правда. Я просто хочу, чтобы меня перестали учить жить в моём собственном доме.

Света посмотрела на меня. В её взгляде было что-то новое. Не презрение, не жалость. Растерянность.

Знаешь, Аня, сказала она тихо. Я маму не оправдываю. Она бывает… сложная. Но она мать. Она нам жизнь дала. И Денису дала, и мне. Ты этого не перечеркнёшь замками и выписками.

Я молчала.

Она вздохнула, дёрнула молнию, на этот раз удачно.

Я тебе вот что скажу. Ты думаешь, ты права. Может, ты и права по документам. Но в жизни не всегда так, как по документам. В жизни надо уметь прощать.

Я посмотрела ей в глаза.

А ты умеешь?

Она отвела взгляд.

Я пойду. Сергей, машина открыта?

Они ушли. Дверь захлопнулась, и в квартире снова стало тихо. Только холодильник гудел и где-то капала вода в ванной. Я вспомнила, что забыла закрыть кран после того, как мыла руки перед чаем.

Я прошла в ванную, завернула кран. Посмотрела на образец серой плитки. Скотч отклеился с одного края, и образец висел криво, как оторванный листок календаря. Я прижала его обратно, разгладила пальцем.

Сзади послышались шаги. Денис стоял на пороге.

Прости, сказал он.

Я не обернулась.

За что именно?

Он помолчал.

За всё.

Я повернулась к нему. Он стоял, опустив плечи, и выглядел таким усталым и несчастным, что у меня на секунду сжалось сердце. Но только на секунду.

Ты знал про письмо, спросила я. То, где мама просит переоформить на неё долю.

Денис вздохнул.

Знал.

И ничего не сказал мне.

Она не всерьёз писала. Она просто… боится. Боится, что ты меня бросишь, квартиру заберёшь. Она же старая, у неё такие мысли.

Я молчала, и он, не выдержав паузы, добавил:

Я бы никогда не согласился. Ты же знаешь.

Знаю, сказала я. Но ты не показал мне письмо. Ты спрятал его в папку и забыл на четыре года. Или не забыл.

Он опустил голову.

Я не знал, что делать.

Я прошла мимо него в коридор. Достала из сумки телефон, открыла диктофон, нашла файл от той субботы, когда свекровь приходила с супом.

Послушай, сказала я.

Я включила запись. Голос свекрови наполнил прихожую.

…ты тут временно, поняла? Это и её дом, а ты все со своим ремонтом достала…

Денис слушал, не шевелясь. Я смотрела на его лицо. Оно менялось медленно, как фотобумага в проявителе. Сначала недоверие, потом растерянность, потом что-то похожее на боль.

Когда запись закончилась, он долго молчал.

Она так сказала? Тут временно?

Да.

Она не это имела в виду. Она просто…

Что? Что она имела в виду, Денис? Скажи мне.

Он не ответил.

Я убрала телефон.

Я не хочу развода, сказала я тихо. Но я больше не хочу так жить. Если ты не можешь защитить меня от своей матери, я буду защищать себя сама.

Он поднял на меня глаза. В них стояли слёзы. Я не видела его плачущим ни разу за пять лет.

Аня, прости меня.

Я кивнула. Я не знала, что ещё сказать.

Ночью я проснулась от того, что в тишине громко и настойчиво завибрировал телефон.

Я посмотрела на экран. Незнакомый номер. 43-й регион, это наш, местный.

Я взяла трубку. Молчала.

Трубка дышала. Потом женский голос, тихий, с хрипотцой, произнёс:

Ты думаешь, самое страшное позади, Аня?

Я узнала его. Это был голос Светы. Но не тот звонкий, уверенный, каким она говорила днём. Другой. Усталый, злой, почти пьяный.

Я молчала.

Слышишь меня? продолжал голос. Ты маму нашу не знаешь. Она просто так не сдаётся. Замки поменяла? Молодец. А Миша твой в какой сад ходит, она знает. Я случайно сказала, ещё год назад. Она запомнила. Она всё запоминает.

В трубке что-то щёлкнуло, и разъединилось.

Я сидела в темноте, прижимая телефон к уху. В трубке шумели короткие гудки.

За стеной спал Денис. В соседней комнате, у моей мамы, спал Миша. Я смотрела на экран, на номер, который никуда не сохранила, и думала о том, что война только начинается. И оружие у меня всё ещё слишком лёгкое для настоящего боя.

Я не спала до утра.

Телефон лежал на тумбочке экраном вниз, но я всё равно смотрела в его сторону. Мне казалось, что в темноте он светится, пульсирует, дышит, как живой. Номер Светы я удалила. Гудки, которые шли в трубке после того, как она бросила, всё ещё стояли в ушах.

Рядом спал Денис. Он лежал на спине, раскинув руки, и тихо посапывал. Иногда во сне он чмокал губами, будто пил молоко, и тогда я замирала, боясь дышать. Но он не просыпался.

В шесть утра я встала.

На цыпочках вышла в коридор, прикрыла дверь в спальню. Прошла в комнату Миши и остановилась на пороге.

Сын спал, свернувшись калачиком, уткнувшись носом в край подушки. Одеяло сползло на пол, одна нога свесилась с кровати. Я подошла, поправила одеяло, убрала волосы с его лица. Он что-то пробормотал во сне, перевернулся на другой бок и затих.

Сорок третий сад.

Я знала этот сад. Муниципальный, обычный, не крутой, не элитный. Просто детский сад в десяти минутах ходьбы от дома, куда мы устроили Мишу три года назад с боем, по очереди, по знакомству. Свекровь тогда говорила: я помогла, без меня бы вы не справились. Я не спорила. Я была благодарна. Я даже не спросила, как именно она помогла и кому позвонила.

Теперь я знала, что она запомнила. Номер сада, адрес, имя воспитательницы. Может быть, даже расписание, во сколько мы приводим Мишу и во сколько забираем. Она запоминает, сказала Света. Она всё запоминает.

Я вышла на кухню, включила чайник. Руки дрожали. Я обхватила ладонями кружку, обожглась, не почувствовала. Смотрела в окно на серое утро и пыталась дышать ровно.

Это просто слова, сказала я себе. Пьяная женщина, полночь, обида, злость. Она просто хотела меня напугать. И у неё получилось.

Я просидела на кухне до половины восьмого. Когда Денис вышел из спальни, я уже оделась и собирала Мишу в сад.

Ты рано сегодня, сказал Денис, зевая. Я отведу.

Я сама, ответила я, не глядя на него.

Он хотел что-то сказать, но передумал. Пошёл в ванную, зашумел водой.

Я натянула на Мишу куртку, застегнула молнию, поправила шарф.

Мам, ты меня душишь, сказал он.

Прости, родной.

Я ослабила шарф, взяла его за руку, и мы вышли.

На улице было холодно. Мартовское утро встретило колючим ветром и мелкой ледяной крупой, которая больно секла лицо. Миша жмурился и прятал нос в воротник. Я вела его быстрым шагом, почти бегом, и всё время оглядывалась.

Никого. Обычные прохожие, бабушка с тележкой, мужчина с собакой, девушка с коляской. Никто не смотрел на нас, никто не шёл следом. Я заставляла себя успокоиться.

У ворот сада я остановилась. Присела на корточки, заглянула Мише в глаза.

Слушай меня внимательно, сынок. Если к тебе подойдёт кто-то чужой, если кто-то скажет, что от мамы или от папы, ты сразу иди к воспитательнице. Не разговаривай, не жди. Сразу беги. Понял?

Миша смотрел на меня серьёзно, как взрослый.

Это плохие дяди?

Это не дяди. Это… я запнулась. Просто запомни: ни с кем не уходи. Только с нами. Только с бабушкой Викой. С другими бабушками не ходи.

С бабушкой Галей?

Я замерла.

Бабушка Галя придёт, спросил он. Она обещала мне машинку.

Я сглотнула.

Не знаю, сынок. Если придёт, ты всё равно сначала спроси меня или папу. Договорились?

Он кивнул, выдернул руку и побежал к входу, где уже ждала воспитательница.

Я стояла у ворот, пока он не скрылся в дверях. Потом достала телефон, открыла контакты и набрала номер мамы.

Мамуль, привет. Ты сегодня работаешь?

Смена у меня, дочка, вечерняя. А что?

Сможешь забрать Мишу из сада? Я сама, но вдруг задержусь. Просто на всякий случай.

Мама помолчала.

Аня, у тебя голос странный. Что случилось?

Ничего, мам. Всё нормально.

Ты мне не врёшь?

Нет.

Она вздохнула.

Хорошо, заберу. Ты только позвони, скажи во сколько.

Я нажала отбой и прислонилась спиной к холодному металлическому забору.

Всё нормально. Ничего не случилось. Просто я схожу с ума.

С работы я отпросилась в обед.

Сказала, что мне плохо. Начальница глянула на моё лицо и не стала спорить. Иди, говорит, зелёная ты вся. Отлежись.

Я не поехала домой. Я поехала в полицию.

Участковый пункт находился в соседнем дворе, в цокольном этаже панельной девятиэтажки. Я спустилась по обшарпанным ступенькам, толкнула тяжёлую дверь и попала в узкий коридор, пропахший сыростью и табаком.

В приёмной сидела женщина в форме, лет сорока, с усталым лицом и тусклыми глазами. Она даже не подняла головы, когда я вошла.

Вы к кому?

Мне нужен участковый.

По какому вопросу?

Я помедлила.

Угроза.

Она подняла глаза. Взгляд скользнул по моему лицу, по дрожащим рукам, которыми я теребила ремешок сумки.

Письменное заявление будете писать?

Да.

Она вздохнула, достала из стола бланк, протянула мне.

Садитесь, пишите. Изложите суть, обстоятельства, дату, время. Данные заявителя, данные нарушителя, если известны.

Я села на стул, придвинула к себе бланк. Ручка в руке дрожала.

Я написала: Савельева Светлана Сергеевна, дата рождения, адрес. Написала: двадцать пятое марта, полночь, телефонный звонок. Написала: фраза про Мишу, про детский сад, про то, что она всё запоминает.

Дальше строчки поплыли перед глазами. Я положила ручку.

Женщина смотрела на меня без интереса.

Дописывайте.

Я боюсь за ребёнка, сказала я тихо. Она намекнула, что знает, куда он ходит.

Женщина взяла бланк, пробежала глазами написанное. Хмыкнула.

Телефонный звонок. Номер не определён?

Определён. Я потом узнала, чей это номер. Но звонок был ночью, она сказала несколько фраз и бросила трубку. У меня нет записи разговора.

Она снова хмыкнула.

Нет записи. И что именно она сказала? Угрожала конкретно? Сказала: я убью вашего ребёнка? Я похищу вашего ребёнка?

Я молчала.

Она сказала: ты думаешь, самое страшное позади? И про то, что моя свекровь знает, в какой сад ходит сын.

Женщина отложила бланк.

Гражданка, это не угроза. Это намёк. Вы понимаете разницу? Угроза — это когда чётко, ясно, конкретно. А намёки мы не расследуем. У нас тут, знаете ли, убийства, грабежи, наркотики. А вы с намёками.

Я смотрела на неё.

То есть вы ничего не сделаете?

Она пододвинула ко мне бланк.

Я этого не говорила. Заявление я у вас приму. Проведём проверку, опросим гражданку Савельеву. Если она подтвердит, что звонила и угрожала, будем решать. А если скажет, что ничего такого не говорила, а вы просто не так поняли, то что мы сделаем?

Она помолчала.

Вы, главное, ребёнка берегите. Сами. Сами берегите, своих не нанимайте. А у нас, сами видите, ресурсов не хватает.

Я взяла бланк, сложила его пополам и убрала в сумку.

Спасибо, сказала я.

Обращайтесь, ответила женщина и уткнулась в монитор.

Я вышла на улицу. Моросил дождь, мелкий, противный, вперемешку с ледяной крупой. Я стояла под козырьком подъезда и смотрела, как капли стекают по грязным ступенькам.

Сама. Сами берегите.

Я достала телефон и набрала номер, который сохранила ещё год назад, когда мы судились с застройщиком из-за недоделок. Надя, адвокат. Молодая, резкая, дорогая. Она выиграла то дело, отсудила у строительной фирмы двести тысяч. Я запомнила её визитку, хоть и думала, что больше никогда не понадобится.

Надя взяла трубку после первого гудка.

Слушаю.

Мне нужна консультация. Семейное право, угрозы, раздел имущества.

Записывайте. Четверг, шестнадцать ноль-ноль. Тысяча пятьсот за час. Адрес скину в сообщении.

Я записала. Нажала отбой.

Четверг. Сегодня вторник. Два дня.

Два дня я жила как натянутая струна.

Утром отводила Мишу в сад, вечером забирала сама, никому не доверяя. Маме звонила по десять раз на дню: ты его забрала? точно забрала? он у тебя? можно я позвоню ему? Денис смотрел на меня волком, молчал, хлопал дверями. Мы почти не разговаривали. Я спала на краю кровати, отвернувшись к стене, и делала вид, что не слышу, как он вздыхает по ночам.

В среду вечером позвонила свекровь.

Я не брала трубку. Она звонила снова и снова. Я сбрасывала. Тогда она позвонила Денису, и он, не глядя на меня, ушёл в спальню и закрыл дверь.

Говорил он недолго, минут десять. Когда вышел, лицо у него было красное, на шее вздулась вена.

Мама просит прощения, сказал он, глядя в пол.

Я молчала.

Она говорит, что не хотела тебя обидеть. Что она за нас переживает. И что готова приехать, поговорить, всё уладить. Она даже пирог испекла.

Я молчала.

Аня, ну что ты молчишь?

Я встала с дивана, подошла к нему вплотную. Он отступил на шаг.

Твоя мама, сказала я тихо. Через Свету передала мне угрозу. Сказала, что знает, в какой сад ходит Миша. И что самое страшное ещё впереди.

Денис побелел.

Что? Какая угроза? Света ничего такого не говорила. Я ей звонил, она сказала, что просто предупредила тебя, чтобы ты была осторожнее. Это не угроза, это забота.

Я смотрела на него.

Забота?

Ну да. Мама переживает, что ты нервная стала, замки поменяла, документы какие-то собираешь. Она боится, что ты хочешь квартиру отсудить. Или развод. Она не знает, что у тебя на уме. Она просто…

Он запнулся.

Что? Что она просто?

Он не договорил. Отвернулся, сжал кулаки.

Я пойду пройдусь.

Он ушёл, хлопнув дверью. Я слышала, как затихают его шаги на лестнице. Потом открыла окно, чтобы проветрить, и долго стояла, вдыхая холодный мартовский воздух.

В четверг в шестнадцать ноль-ноль я сидела в маленьком кабинете на первом этаже старого кирпичного дома.

Надя, адвокат, оказалась такой же, как я запомнила. Короткая стрижка, острый подбородок, цепкие глаза. На столе перед ней лежала стопка папок, ноутбук, чашка с остывшим кофе.

Рассказывайте, сказала она, не тратя времени на приветствия.

Я рассказывала. Сорок минут. Про квартиру, про свекровь, про замки, про кредит, про письмо, про звонок Светы. Когда я замолчала, Надя допила остывший кофе, поморщилась и отставила чашку.

У вас есть записи?

Какие записи?

Диктофонные. Вы говорите, что включали запись во время скандала со свекровью. Она есть?

Я кивнула. Достала телефон, нашла файл, протянула ей.

Она слушала, не меняясь в лице. Потом отдала телефон.

Хорошо. Ещё что-то? Скриншоты переписок, СМС, показания свидетелей?

Я вспомнила письмо. Достала из сумки копию, которую сделала вчера в МФЦ. Оригинал оставила в папке, на всякий случай.

Она прочитала. Хмыкнула.

Четыре года назад. Срок давности по некоторым статьям уже прошёл, но для характеристики личности пригодится. Вы к нотариусу сходите, заверьте копию. И сохраните оригинал.

Она откинулась на спинку стула.

Что вы хотите получить в итоге?

Я растерялась.

Я хочу, чтобы меня оставили в покое.

Это эмоция, сказала Надя. Мне нужна конкретика. Развод? Раздел имущества? Определение порядка общения с ребёнком? Признание свекрови утратившей право пользования? Что именно?

Я молчала.

Она вздохнула.

Давайте по порядку. Свекровь зарегистрирована в квартире?

Нет.

Прекрасно. Тогда признавать утратившей право пользования не нужно, она им и не пользовалась. Но можно подать иск о прекращении права пользования, если она продолжает чинить препятствия и нарушать ваше право на неприкосновенность жилища. Это даст вам законное основание не пускать её в квартиру вообще. Даже через мужа. Суд вынесет решение, приставы выпишут предписание. Если она появится — вызывайте полицию.

Я слушала, не дыша.

Теперь про угрозы. У вас нет записи разговора, нет свидетелей. Звонок был с номера мужа сестры. Она скажет, что звонила в состоянии аффекта, ничего такого не имела в виду, извините. Максимум, что грозит — штраф за мелкое хулиганство. Если вообще грозит.

Она помолчала.

Но я могу сделать вот что. Я напишу ей официальную досудебную претензию от вашего имени. Юридическим языком, с ссылками на статьи. Обычно на таких людей это действует лучше, чем разговоры. Увидят гербовую печать, адвокатский бланк — сразу сдуваются.

Я кивнула.

Делайте.

Надя записала что-то в блокноте.

Теперь про квартиру. Вы говорите, свекровь считает, что имеет на неё права, потому что давала деньги. Но деньги были возвращены. Кредит, который брал муж и выплачивал из общего бюджета, — это фактически возврат долга. У вас есть выписки по кредиту, платежи?

Есть. Я скриншоты сделала.

Скиньте мне. И выписку из ЕГРН, и кредитный договор, и платёжки по коммуналке, где видно, что платите вы. Всё, что доказывает: квартира ваша, содержание полностью на вас, свекровь не участвует. Это пригодится, если дойдёт до серьёзного разбирательства.

Она посмотрела на меня в упор.

Вы готовы к разводу, Анна?

Я не ответила.

Подумайте, сказала Надя. Это не вопрос для юриста, это вопрос для вас. Я могу подготовить документы, могу представлять ваши интересы. Но решение принимаете вы. И учтите: если муж не на вашей стороне, если он не готов защищать ваши границы, дальше будет только хуже. Свекровь не успокоится, а он будет разрываться между вами и матерью, пока не сломается.

Я знаю, сказала я тихо.

Знаете. Она кивнула. Тогда жду выписки и платёжки. Претензию отправлю завтра.

Я заплатила за консультацию, взяла визитку и вышла.

На улице темнело. Фонари уже горели, но свет их казался тусклым, болезненно-жёлтым. Я шла к метро и думала о том, что сегодня четверг, а Мишу должна была забрать мама. Я позвонила ей, сказала, что задержусь, и теперь медленно брела по мокрому асфальту, не чувствуя ног.

Телефон завибрировал.

Я посмотрела на экран. Денис.

Да.

Аня, ты где?

Еду.

Слушай, тут такое дело… мама приехала.

Я остановилась посреди тротуара. Прохожий толкнул меня плечом, выругался, но я не слышала.

Что?

Она приехала. С пирогом. Говорит, помириться хочет. Я не знал, что делать, она уже в подъезде стояла, я открыл. Ты только не волнуйся.

Я молчала.

Аня, она не со зла. Она искренне хочет поговорить. Ты приезжай, мы всё обсудим, чай попьём. Она даже извиниться готова. Только без юристов, ладно? Она напугана, ей Надя какую-то бумагу прислала, она плачет, говорит, что не хотела…

Я нажала отбой.

Стояла посреди улицы, сжимая телефон в руке. В ушах шумело.

Потом развернулась и пошла не к метро, а в другую сторону. К дому.

Я не знала, что скажу ей. Я не знала, что сделаю. Я знала только одно: сегодня я не сбегу. Сегодня я не промолчу.

Лифт не работал, пришлось идти пешком. Пятый этаж. Я поднималась медленно, считая ступеньки. Сердце колотилось где-то в горле.

На площадке перед нашей дверью пахло пирогами. Сдоба, корица, ваниль. Я постояла секунду, глядя на дверь, за которой слышались голоса. Денис, свекровь, ещё кто-то. Я не разобрала.

Я достала ключ, вставила в замок, повернула.

Дверь открылась.

В прихожей было тесно от верхней одежды. Пальто свекрови, болотное, знакомое. Куртка Светы, которую я видела в прошлый раз. Мужские ботинки Сергея, огромные, грязные, приткнувшиеся у порога.

Я разулась, повесила свою куртку на крючок, который освободила, сдвинув пальто свекрови в сторону. Прошла в комнату.

Они сидели за столом. Денис, свекровь, Света, Сергей. На столе — чашки, вазочка с вареньем, и огромный, румяный пирог с яблоками, разрезанный на аккуратные дольки.

Первой меня заметила Света. Она дёрнулась, будто её ударило током, и уставилась в свою чашку.

Галина Петровна сидела на моём месте. Моём стуле, с моей подушкой на сиденье, которую я сама сшила из лоскутков. Она медленно повернула голову, и наши взгляды встретились.

На её лице не было ни злости, ни надменности. Оно было растерянным, испуганным, старым. Морщины вокруг губ обозначились резче, глаза покраснели, под нижними веками набухли мешки.

Аня, дочка, сказала она тихо. Пришла. А мы тебя ждём. Садись, чай ещё горячий. Я пирог твой любимый испекла, с корицей.

Я не сдвинулась с места.

Я не ваша дочка, Галина Петровна.

Она опустила глаза.

Я понимаю. Я обидела тебя, сильно обидела. Я погорячилась. Ты меня прости, Христа ради.

Денис смотрел на меня с мольбой.

Аня, сядь, пожалуйста.

Я села. На край дивана, не за стол. Свекровь засуетилась, протянула мне чашку.

Я не хочу чай, сказала я.

Она убрала руку.

Я зачем пришла, Аня. Я пришла сказать, что ты не права. Не в том смысле, что ты виновата, а в том, что ты меня не так поняла. Я же тебе зла не желаю. Я Дениса жалею. Ты на него столько работы навесила, ремонт этот, кредиты, нервы. Он у меня мальчик больной, слабый, ему покой нужен. А ты всё борешься, всё доказываешь. Зачем тебе это? Жили бы тихо, мирно, я бы вам помогала, внука нянчила…

Она говорила и говорила, и я смотрела на её рот, на тонкие бледные губы, на помаду, заехавшую за контур. Я слышала слова, но они отскакивали от меня, как от стенки.

…я же тебя как дочь приняла, всё простила, всё стерпела. А ты меня из дома выгнала. Замки поменяла, документы собираешь, юристов нанимаешь. Я думала, мы семья, а ты вон как…

Галина Петровна, сказала я.

Она замолчала.

Вы знаете, что ваша дочь звонила мне ночью и угрожала моим ребёнком?

Света дёрнулась, открыла рот, но свекровь жестом остановила её.

Света просто хотела тебя предупредить, что я старая, что у меня сердце, что ты меня до инфаркта доведёшь своими юристами. Она за меня боится, за мать. Ты бы тоже за свою боялась.

Я боюсь за своего, сказала я. За Мишу. И я не хочу, чтобы кто-то знал, в какой сад он ходит. И тем более использовал это как оружие.

Свекровь всплеснула руками.

Да какое оружие! Я бабушка, я имею право знать, где мой внук! Я ему машинку обещала, хотела зайти, отдать. А ты меня в дом не пускаешь, как чужую.

Я встала.

Я подам в суд, Галина Петровна. На вашу дочь — за угрозы. И на вас — за нарушение неприкосновенности жилища. Если вы ещё раз появитесь здесь без приглашения, я вызову полицию.

Тишина стала такой плотной, что, казалось, её можно было резать ножом.

Денис поднялся.

Аня, ты чего? Совсем уже?

Я посмотрела на него.

А ты совсем уже не видишь? Или не хочешь видеть?

Он отвернулся.

Свекровь медленно встала, опираясь на край стола. Пальцы её дрожали, цепляясь за скатерть.

Ну что ж, сказала она тихо. Я всё поняла. Ты нас всех за порог, а квартиру себе забрать хочешь. Я не юрист, документов ваших не знаю. Но я тебе вот что скажу.

Она посмотрела мне прямо в глаза.

Двести тысяч я давала. Мои это деньги, кровные, с пенсии откладывала. А ты их украла. Ты моего сына обманула, заставила кредит взять, чтобы я ничего не получила. Я на тебя теперь тоже в суд подам. Пусть суд разберёт, кто кому должен.

Я смотрела на неё и вдруг почувствовала, что улыбаюсь. Не от радости. От усталости.

Подавайте, Галина Петровна. Я адвокату позвоню, скажу, чтобы готовил встречный иск. О клевете, о вымогательстве, о покушении на мошенничество. Выбирайте, что больше нравится.

Она побледнела.

Ты… ты не посмеешь.

Я уже посмела, сказала я.

Я развернулась и пошла в прихожую. Надела куртку, нашарила в кармане ключи от машины.

Денис выскочил за мной.

Аня, стой! Ты куда? А Миша? Ты Мишу куда денешь?

Я обернулась.

Миша останется у моей мамы. И я тебя очень прошу, Денис. Не приводи больше сюда своих родственников. Никогда.

Я вышла, хлопнув дверью.

На лестничной площадке я остановилась, прислонилась спиной к холодной стене. Слышала, как за дверью кричит свекровь, как успокаивает её Света, как гудит басом Сергей. Денис молчал.

Я достала телефон, открыла контакты, нажала на имя Нади.

Алло, она ответила сразу.

Я надумала, сказала я. Подавайте на развод.

В трубке повисла пауза.

Вы уверены?

Да.

Хорошо. Я подготовлю документы. Завтра созвонимся.

Я нажала отбой.

Лифт всё ещё не работал. Я пошла пешком, пересчитывая ступеньки. Первый этаж, второй, третий. На третьем я остановилась и села прямо на подоконник.

За окном моросил дождь. Внизу горели фары машин, люди бежали по лужам, прятались под козырьки подъездов. Обычный вечер, обычная жизнь.

Я смотрела на свои руки. Они дрожали.

Я думала о том, что только что сказала. Развод. Это слово, которое я боялась произнести вслух пять лет, вдруг перестало быть страшным. Оно просто стало словом.

Я посидела ещё минуту, потом встала и пошла вниз. Надо было забрать Мишу.

Мама открыла дверь сразу, будто ждала у порога.

Я всё слышала, сказала она. Не спрашивай как. Сердцем слышала.

Я стояла в прихожей, стягивая мокрые сапоги, и молчала.

Проходи, ужинать будем. Миша уже поел, мультики смотрит.

Я прошла на кухню, села на табуретку. Мама поставила передо мной тарелку борща, положила ложку.

Ешь.

Я послушно взяла ложку, зачерпнула, поднесла ко рту. Борщ был горячий, наваристый, мамин. Я проглотила, и вдруг слёзы потекли сами, без звука, просто потекли по щекам и закапали в тарелку.

Мама села напротив, положила свою руку поверх моей.

Ну что, дочка, сказала она тихо. Навоевалась?

Я кивнула.

Она погладила меня по руке.

Ничего. Дома отлежишься. Мишка у нас, место есть. А там видно будет.

Я смотрела на её морщинистые пальцы, на обручальное кольцо, которое она носила тридцать лет, и думала о том, что у меня такого кольца, наверное, уже не будет.

Мама, спросила я. А ты папу никогда не хотела убить?

Она улыбнулась.

Каждый день, дочка. Первые десять лет — каждый день. А потом ничего, привыкла.

Она встала, налила себе чаю.

Ты только это, Аня. Не торопись. Развод — это как операция. Без наркоза резать будут, больно. Но иногда без операции умереть можно.

Я кивнула.

Мы сидели на кухне, пили чай, и за окном темнел мартовский вечер. Где-то там, в нашей квартире, остались Денис, его мать, его сестра и остывающий пирог с корицей.

Я думала о том, что теперь у меня нет своего дома.

И вдруг поняла, что это неправда.

Мой дом — там, где Миша. Где мама. Где я сама.

А остальное — просто стены.

Прошло три недели.

Я жила у мамы. Моя комната, в которой я не ночевала пять лет, встретила меня запахом нафталина и старых книг. Мама постелила свежее белье, поставила на тумбочку лампу с розовым абажуром, которую я помнила с детства. Я лежала по ночам, смотрела в потолок и слушала, как за стеной тихо посапывает Миша.

Денис звонил каждый день.

Сначала я не брала трубку. Потом он начал писать. Длинные сообщения, сбивчивые, полные вины и обвинений одновременно.

«Аня, вернись. Я поговорил с мамой, она больше не придет. Ты же знаешь, я без тебя не могу».

«Ты забрала Мишу и даже не спросила меня. Я имею право видеть сына. Это незаконно».

«Мама говорит, что подаст на тебя в суд за мошенничество. Ты хочешь, чтобы у тебя были проблемы? Верни ключи от квартиры, если ты там не живешь».

Я читала, стирала и не отвечала.

Надя сказала: никакой самодеятельности. Все контакты только через нее. Если Денис хочет видеть Мишу — пусть договаривается официально, через нотариуса, через суд, через адвоката. Иначе он будет использовать ребенка как рычаг.

Я согласилась. Но каждое его сообщение оставляло в груди тянущую боль. Пять лет. Пять лет я думала, что мы семья. А оказалось, я просто квартирантка, которая платит ипотеку и терпит свекровь.

В понедельник Надя позвонила и сказала, что суд назначен на пятнадцатое апреля.

Иск о прекращении права пользования жилым помещением. Ответчик — Савельева Галина Петровна. Третье лицо — Савельев Денис Сергеевич.

Я перечитала определение три раза. Третье лицо. Не ответчик, не соистец. Просто третье лицо. Он даже не выбрал сторону.

Ты будешь присутствовать? спросила Надя.

Да.

Тогда готовься. Она приведет адвоката, я почти уверена. Будут давить на эмоции, на родственные связи, на то, что ты злая невестка, которая выгнала пожилую женщину. Твоя задача — молчать и не срываться. Отвечать только на вопросы судьи. Все остальное — я.

Хорошо, сказала я.

Я не спала всю ночь перед судом.

Ворочалась, сбивала одеяло, пила воду, смотрела в темное окно. Мама вставала два раза, заходила, поправляла мне подушку, молча гладила по голове и уходила.

В пять утра я сдалась. Встала, сварила кофе, села на кухне. В холодильнике лежал пирог, который мама испекла накануне, — яблочный, с корицей, точно такой же, какой приносила свекровь. Я смотрела на него и думала о том, что враги иногда пекут одинаковые пироги.

В половине восьмого я начала собираться.

Надя сказала: оденься скромно, закрыто, никаких ярких цветов. Черная юбка, серая блузка, пиджак. Волосы убрать, макияж минимальный. Ты должна выглядеть как ответственный гражданин, а не как истеричка.

Я послушалась. Посмотрела в зеркало и не узнала себя. Бледная, с темными кругами под глазами, губы плотно сжаты. Женщина, которая идет на войну.

Миша проснулся, когда я уже надевала туфли.

Мам, ты куда?

Я присела на корточки, застегнула ему пижамную куртку.

Я по делам, сынок. С бабушкой побудешь, хорошо?

Он кивнул. Потом вдруг обнял меня за шею, прижался щекой.

Только возвращайся, ладно?

Я зажмурилась, чтобы не расплакаться.

Ладно. Обязательно.

Я приехала в суд за сорок минут до заседания.

Здание было старым, советской постройки, с высокими потолками и скрипучими половицами. В коридоре второго этажа пахло пылью и бумагой. На скамейках сидели люди — усталые, напряженные, с папками в руках. Адвокаты в дорогих костюмах перешептывались с доверителями. Где-то плакал ребенок.

Надя уже ждала меня у дверей зала. На ней был строгий темно-синий костюм, очки в тонкой оправе, никаких украшений. Она кивнула мне и коротко спросила:

Готова?

Да.

Заходите. Я подойду через минуту.

Я вошла в зал.

Судья еще не было. За столом секретарь раскладывала бумаги. Я села на скамью слева, ближе к окну. Положила сумку на колени, сцепила пальцы в замок.

Дверь открылась, и вошла Галина Петровна.

Она меня не сразу заметила. Шла медленно, опираясь на руку Светы. Обе были при полном параде: свекровь в темно-синем платье в мелкий цветочек, с брошкой на вороте, волосы завиты и уложены в высокую прическу. Света — в бежевом костюме, с идеальным маникюром и выражением лица, которое должно было означать скорбную поддержку матери.

За ними вошел мужчина. Лет сорока пяти, в сером костюме, с портфелем из черной кожи. Адвокат. Он сразу направился к столу ответчика, разложил бумаги, водрузил на нос очки в золотой оправе.

Галина Петровна наконец увидела меня. На секунду ее лицо дрогнуло, но тут же приняло прежнее выражение — скорбное, укоризненное, страдальческое.

Анечка, сказала она тихо, так, чтобы слышали окружающие. Ты все-таки решила меня добить?

Я не ответила.

Света дернула мать за рукав, усадила на скамью. Сама села рядом, демонстративно отвернувшись.

Вошла Надя. Села рядом со мной, положила на стол папку. Кивнула адвокату свекрови. Тот кивнул в ответ, но здороваться не стал.

Поднялся судья.

Слушается гражданское дело номер одна тысяча двести тридцать четыре по иску Савельевой Анны Викторовны к Савельевой Галине Петровне о прекращении права пользования жилым помещением и снятии с регистрационного учета. Стороны, прошу встать.

Я встала. Колени дрожали, но я заставила себя дышать ровно.

Судья — женщина лет пятидесяти, с усталым лицом и внимательными глазами — обвела взглядом зал.

Установлены ли личности?

Надя поднялась.

Да, ваша честь. Истец Савельева А.В., паспорт серии…

Дальше слова слились в ровный гул.

Я смотрела на судью, старалась не смотреть на свекровь. Но краем глаза видела, как она теребит платок, как Света сжимает ее руку, как адвокат спокойно перелистывает свои бумаги.

Судья объявила состав суда, разъяснила права. Потом посмотрела на меня.

Истец, вам слово.

Я встала. Надя тронула меня за руку — мол, сиди. Поднялась сама.

Уважаемый суд, начала она ровным, спокойным голосом. Истица проживает в жилом помещении по адресу… совместно с супругом и несовершеннолетним ребенком. Ответчица, Савельева Г.П., мать супруга, зарегистрирована по иному адресу, совместного хозяйства с истцом не ведет, членом семьи собственника не является, бремя содержания жилья не несет. Несмотря на это, ответчица систематически нарушает право истца на неприкосновенность жилища: входит в квартиру без согласия истца, используя собственные ключи, навязывает свои требования относительно ремонта и обстановки, допускает оскорбительные высказывания в адрес истца.

Она сделала паузу и продолжила:

Истицей были предприняты меры для досудебного урегулирования конфликта. Она заменила замки, чтобы обеспечить приватность своей семьи. Однако ответчица не прекратила противоправные действия. Более того, истцу поступили угрозы в адрес ее несовершеннолетнего ребенка, связанные с рассмотрением данного спора. Угрозы исходили от родственницы ответчицы и были прямым следствием позиции, которую занимает ответчица.

Адвокат свекрови тут же поднялся.

Ваша честь, протестую. Истец пытается ввести суд в заблуждение, ссылаясь на обстоятельства, не имеющие отношения к предмету иска.

Судья подняла руку.

Протест принят. Истцу — придерживаться фактов, непосредственно относящихся к делу.

Надя кивнула.

Хорошо, ваша честь. Перейду к доказательствам.

Она достала из папки выписку из ЕГРН.

Согласно выписке, единственными собственниками жилого помещения являются Савельева А.В. и Савельев Д.С. Ответчица в числе собственников не значится. Также ответчица не включена в договор социального найма, не зарегистрирована по данному адресу, не оплачивает коммунальные услуги.

Она положила выписку на стол судьи.

Далее. Предоставляю выписки из банка по кредитному договору, оформленному супругом истца Савельевым Д.С. Как следует из пояснений истца и не опровергнуто ответчиком, денежные средства в размере двухсот тысяч рублей, переданные ответчицей в качестве помощи при приобретении квартиры, были полностью возвращены в течение трех лет за счет средств семейного бюджета. То есть материальных претензий ответчица к истцу не имеет.

Свекровь дернулась, открыла рот, но адвокат жестом остановил ее.

Ваша честь, возражаю, сказал он спокойно. Моя доверительница никогда не заявляла о возврате ей денег. Она считала и считает эту сумму безвозмездной помощью сыну. Кредит, который оформил Савельев Д.С., был его личным решением, не согласованным с доверительницей. Она не требовала возврата долга.

Судья посмотрела на Дениса.

Савельев Д.С., вы присутствуете в качестве третьего лица. Можете пояснить суду, с какой целью был взят кредит?

Денис сидел на скамье с краю, вжав голову в плечи. Он пришел один, без адвоката, без поддержки. На нем был старый серый пиджак, который я помнила еще с нашей свадьбы, и мятая рубашка. Он не смотрел на меня.

Я… э… начал он. Ну, мама дала деньги. Я посчитал, что надо отдать. Она же небогато живет, пенсия маленькая. Я взял кредит и отдавал понемногу.

То есть вы подтверждаете, что денежные средства были возвращены? уточнила судья.

Ну да. Отдал.

Свекровь всхлипнула. Громко, театрально, на весь зал.

Сынок, ты чего? Я же тебе дарила, я не просила назад…

Денис дернулся, но промолчал.

Судья нахмурилась.

Ответчик, прошу соблюдать тишину. Продолжим.

Адвокат свекрови поднялся.

Ваша честь, позвольте представить позицию моей доверительницы. Галина Петровна — пожилой человек, мать супруга истца, бабушка ее ребенка. Она никогда не имела намерения нарушать чьи-либо права. Ее визиты в квартиру сына были продиктованы исключительно заботой и желанием помочь. Истец, напротив, своими действиями — самовольной заменой замков, запретом на вход, а также инициированием настоящего судебного процесса — злоупотребляет правом. Статья 10 Гражданского кодекса РФ не допускает осуществление гражданских прав исключительно с намерением причинить вред другому лицу.

Он сделал паузу.

Кроме того, моя доверительница намерена подать встречный иск о взыскании с истца неосновательного обогащения. Денежные средства в размере двухсот тысяч рублей были переданы ею, но до настоящего времени не возвращены. Кредит, оформленный Савельевым Д.С., является его личным долговым обязательством и не имеет отношения к расчетам между сторонами.

Надя усмехнулась.

Ваша честь, позвольте представить суду дополнительные доказательства.

Она достала из папки скриншоты.

Это копии платежных поручений о переводе денежных средств со счета Савельева Д.С. на счет Савельевой Г.П. за период с апреля 2021 года по февраль 2024 года. Общая сумма переводов — двести сорок семь тысяч рублей. Как видите, сумма превышает первоначальный долг, то есть включает и проценты.

Она передала бумаги судье.

Также предоставляю выписку из личного кабинета Савельева Д.С. о погашении кредита. Кредит был оформлен в марте 2021 года, через две недели после получения денег от ответчицы. Задолженность полностью погашена в декабре 2024 года. Средства на погашение поступали с общего банковского счета супругов, куда перечислялась заработная плата обоих.

Судья изучала документы. В зале стояла тишина.

Свекровь перестала всхлипывать. Она смотрела на бумаги, которые переходили из рук в руки, и лицо ее медленно каменело.

Адвокат попросил время для ознакомления. Судья объявила перерыв.

Мы вышли в коридор.

Надя курила у открытого окна, хотя курить в здании было нельзя. Я стояла рядом, сжимая в руках холодный стакан с водой из кулера.

Она подаст встречный иск, сказала я тихо. Будет тянуть.

Надя выпустила струю дыма в форточку.

Пусть подает. Чем больше бумаг, тем дольше суд. А тебе нужно решение о прекращении права пользования. Это твой главный козырь. С этой бумагой ты сможешь не пускать ее в квартиру даже через приставов. И любой звонок в полицию будет работать на тебя.

А если суд откажет?

Не откажет. У нее нет никаких законных оснований. Она не собственник, не наниматель, не член семьи. Максимум, что она может получить — это право на общение с внуком. Но это другой иск, и там она должна будет доказывать, что ты препятствуешь этому общению. Пока она ничего не подала.

Я кивнула.

Из зала вышла Света. Увидела нас, скривилась, быстро отвернулась и зашагала к выходу. За ней, опираясь на стену, плелась свекровь.

Я смотрела на ее сгорбленную спину, на седые волосы, выбившиеся из высокой прически, и вдруг почувствовала не злость. Усталость. Бесконечную, тяжелую усталость.

Надя перехватила мой взгляд.

Не смей жалеть, сказала она жестко. Это спектакль. Сейчас она выйдет, сядет в машину к дочери и будет обсуждать, как тебя утопить на следующем заседании. Ты для нее враг. Никогда не забывай об этом.

Я не забыла.

Через двадцать минут судья вернулась в зал.

Адвокат свекрови заявил ходатайство о назначении оценочной экспертизы. Якобы для определения рыночной стоимости доли, которую якобы имеет ответчица в квартире в связи с вложенными средствами.

Судья задумалась.

Ваша честь, возразила Надя. У ответчицы нет доли в праве собственности. Денежные средства были возвращены в полном объеме. Назначение экспертизы нецелесообразно и затянет процесс.

Судья подняла голову.

Ходатайство ответчика принято к рассмотрению. В удовлетворении ходатайства отказываю. Оснований для назначения экспертизы не усматриваю.

Адвокат свекрови поджал губы. Галина Петровна судорожно сжала платок.

Перешли к допросу свидетелей.

Надя вызвала маму.

Мама вошла в зал робко, теребя в руках носовой платок. Она села на стул для свидетелей, посмотрела на судью, потом на меня. Я улыбнулась ей, как могла.

Свидетель, ваши показания, попросила судья.

Мама начала тихо, но с каждым словом голос ее крепчал.

Я Виктория Сергеевна, мать истицы. Могу подтвердить, что моя дочь всегда заботилась о семье, работала, платила ипотеку. А свекровь… Галина Петровна постоянно вмешивалась. Я сама слышала, как она по телефону говорила моей дочери, что та в этой квартире временно. Это когда Мишеньке всего годик был. Я Ане тогда сказала: не обращай внимания, свекрови всегда тяжело принять невестку. А теперь вижу, что зря не обратили. Она бы и дальше терпела, если б не угрозы.

Какие угрозы? насторожилась судья.

Надя поднялась.

Ваша чечь, позвольте представить дополнительные материалы. Это скриншот СМС-сообщения, поступившего на телефон истицы в ночь с двадцать пятого на двадцать шестое марта сего года. Номер отправителя принадлежит Сергею Викторовичу Костину, мужу Светланы Савельевой, дочери ответчицы.

Судья взяла скриншот.

Здесь написано: «Ты пожалеешь, что полезла в чужие деньги. У тебя же ребенок ходит в 43-й сад?»

Да, ваша честь.

Адвокат свекрови вскочил.

Ваша честь, это недопустимое доказательство! Истица не заявляла о данном сообщении ранее, не приобщала его к материалам дела, не ходатайствовала о допросе свидетелей. Кроме того, мой доверитель не имеет отношения к этому сообщению.

Он сделал ударение на слове «доверитель», подчеркивая, что Сергей не является стороной процесса.

Судья нахмурилась.

Истец, поясните суду, когда и при каких обстоятельствах было получено данное сообщение и почему оно не было представлено ранее.

Я встала. Голос мой дрожал, но я старалась говорить ровно.

Ваша честь, это сообщение пришло мне ночью. Я сразу поняла, что это связано с конфликтом с ответчицей. Номер был незнакомый, но потом я выяснила, кому он принадлежит. Я обратилась в полицию с заявлением об угрозе. Мне отказали в возбуждении дела, сославшись на отсутствие состава преступления. Скриншот у меня был, но я не думала, что он понадобится в суде. Надя — мой адвокат — узнала о нем только вчера, когда я пересылала ей все файлы.

Судья посмотрела на Надю.

Адвокат истца, вам есть что добавить?

Надя кивнула.

Ваша честь, данный скриншот напрямую подтверждает систематическое давление на истицу со стороны родственников ответчицы. Угроза, связанная с ребенком, — это не просто оскорбление. Это серьезное психологическое насилие, которое вынудило истицу временно покинуть собственное жилье и поселиться у матери. Прошу приобщить скриншот к материалам дела.

Судья взяла бумагу.

Приобщается.

Адвокат свекрови сел на место, сжав зубы. Света побелела. Галина Петровна смотрела на дочь широко раскрытыми глазами.

Сергей, муж Светы, на процессе отсутствовал.

Судья задала еще несколько вопросов, уточнила даты, проверила документы. Потом объявила, что удаляется в совещательную комнату.

Мы ждали сорок минут.

Я сидела, не шевелясь, и смотрела на портрет президента над креслом судьи. В голове было пусто. Ни страха, ни надежды. Только тишина.

Судья вернулась.

Все встали.

Резолютивная часть решения оглашается немедленно. Исковые требования Савельевой Анны Викторовны к Савельевой Галине Петровне о прекращении права пользования жилым помещением удовлетворить.

Признать Савельеву Галину Петровну прекратившей право пользования квартирой номер сорок три по адресу…

Снять Савельеву Галину Петровну с регистрационного учета по указанному адресу.

Взыскать с Савельевой Анны Викторовны в пользу Савельевой Галины Петровны компенсацию за фактически произведенные улучшения жилого помещения в размере восьмидесяти тысяч рублей.

В остальной части иска отказать.

Судья говорила еще что-то про сроки обжалования, про апелляцию, про право ответчицы подать встречный иск. Я не слышала.

Надя тронула меня за руку.

Всё, сказала она тихо. Мы выиграли.

Я медленно повернула голову. Свекровь сидела, вцепившись в скамью, и смотрела перед собой пустыми глазами. Света что-то быстро говорила адвокату, тот качал головой. Денис стоял у окна, отвернувшись ото всех.

Я встала. Ноги не слушались.

Галина Петровна вдруг поднялась и шагнула ко мне.

Восемьдесят тысяч, сказала она хрипло. Ты мне восемьдесят тысяч должна. За квартиру. За мои кровные.

Я смотрела на неё.

Я принесу деньги на депозит суда сегодня же, сказала я тихо. Вы получите их на руки в течение недели.

Она открыла рот, но не нашлась, что ответить.

Света подхватила мать под руку.

Пошли, мам. Не унижайся.

Они вышли. Адвокат собрал бумаги и удалился, даже не попрощавшись.

В зале остались только мы с Надей и Денис.

Он стоял у окна, ссутулившись, и молчал. Я смотрела на его спину, на знакомую линию плеч, на вихры на затылке, которые вечно торчали в разные стороны, и не чувствовала ничего.

Аня, позвал он, не оборачиваясь.

Что?

Он помолчал.

Ты будешь подавать на раздел имущества?

Я не ответила.

Надя взяла меня за локоть.

Нам пора, сказала она.

Я позволила увести себя из зала. Мы прошли по длинному коридору, спустились по лестнице, вышли на крыльцо. Солнце било в глаза, апрельское, яркое, почти летнее.

Я стояла на ступеньках и щурилась от света.

Надя закурила, прикрывая огонь ладонью от ветра.

Поздравляю, сказала она. Хорошее решение. Чистое.

Я кивнула.

Теперь у тебя есть документ. Если она появится в твоей квартире — вызывай полицию. Если будешь продавать квартиру — покупатель увидит, что никаких обременений нет. Если захочешь оставить её себе и выкупить долю мужа — это будет проще.

Я слушала и кивала. Слова доходили медленно, как сквозь вату.

Спасибо, сказала я.

Надя кивнула, бросила окурок в урну и ушла. Я осталась одна.

Я стояла на крыльце суда, сжимая в руках копию решения. Мимо проходили люди, кто-то толкнул меня плечом, кто-то извинился. Я не слышала.

Телефон в сумке завибрировал.

Я достала его, посмотрела на экран. Денис.

Я ответила.

Аня, голос его был глухим, будто он плакал или только что перестал плакать. Мама сказала, что я предатель. Что я не заступился за неё в суде. Что я выбрал тебя, а не её.

Я молчала.

Она сказала, что я ей больше не сын. И положила трубку. Я звоню ей, она не берёт. Света сказала, что мама не хочет меня видеть. Что я убил её своим молчанием.

Он замолчал.

Я ждала.

Аня, что мне теперь делать?

Я смотрела на небо. Высокое, голубое, без единого облака.

Не знаю, Денис, сказала я. Я не знаю, что тебе делать.

Я нажала отбой.

Стояла ещё минуту, потом медленно пошла к остановке. Надо было забрать Мишу из сада. Надо было заехать в банк, положить деньги на депозит. Надо было жить дальше.

Я шла и думала о том, что война выиграна, но мира нет. И не будет. Потому что свекровь не простит. Денис не простит себя. А я не знаю, смогу ли простить их.

Но это было потом.

А сейчас я просто шла по весенней улице, и солнце грело спину, и где-то впереди ждал мой сын. И это было главное

Май в этом году выдался ранний и тёплый. Уже в начале месяца распустились каштаны, и воздух в городе стал густым, сладковатым, с привкусом пыльцы и бензина. Я перестала замечать время. Дни текли один за другим, похожие, как листы календаря.

Мы с Мишей всё ещё жили у мамы.

Моя комната постепенно обрастала вещами, которые я перевезла из квартиры. Одежда, книги, Мишины игрушки, мой ноутбук, настольная лампа. Мама молча освобождала полки в шкафу, передвигала мебель, чтобы поставить раскладушку для внука. Она не задавала вопросов. Только иногда, вечером, наливала нам чай и говорила: ничего, дочка, перемелется.

Я не верила, что перемелется.

Денис звонил почти каждый день. Я брала трубку через раз. Разговоры были короткие, сухие, как телефонные справочные.

— Миша как?

— Нормально.

— Когда вы вернётесь?

— Не знаю.

— Ты подала на развод?

Я молчала. Он вздыхал и прощался.

Я не подала. Документы, которые Надя подготовила ещё в апреле, лежали в ящике моего стола, запечатанные в плотный конверт. Я открывала его несколько раз, перечитывала заявление, смотрела на свою подпись внизу последней страницы. И каждый раз убирала обратно.

Не потому, что передумала. Потому что не было сил.

В середине мая позвонила Надя.

— Решение суда вступило в законную силу. Свекровь сняли с регистрационного учёта. Восемьдесят тысяч она получила, расписалась в получении. Формально ты свободна.

— Спасибо, — сказала я.

— Это ещё не всё. Мне звонил адвокат Галины Петровны. Она отзывает встречный иск о неосновательном обогащении. Видимо, поняла, что перспектив нет. Но есть другое.

Я насторожилась.

— Что другое?

— Она намерена подать иск об определении порядка общения с внуком. Будет требовать, чтобы ты предоставляла ей Мишу на выходные, праздники, каникулы. Ссылается на возраст, на родственные связи, на то, что ты препятствуешь её общению с ребёнком.

Я сжала телефон так, что побелели пальцы.

— У неё есть на это право?

— По закону — да. Бабушка имеет право на общение с внуком. Но суд будет учитывать множество факторов. Твои возражения, психологическую обстановку, поведение самой бабушки. Если она угрожала тебе и ребёнку, это серьёзный аргумент в твою пользу.

— И что мне делать?

— Готовиться. Собирать доказательства. Если будут новые угрозы — сразу фиксировать. И подумай, готова ли ты к компромиссу. Может быть, проще договориться о встречах под твоим контролем, чем судиться ещё полгода.

Я промолчала.

— Я подумаю, — сказала я наконец.

— Думай быстро. Она не отстанет.

Надя ошиблась. Свекровь отстала.

Не потому, что передумала. Потому что случилось то, чего никто не ждал.

В конце мая Денис попал в больницу.

Мне позвонила Света. Голос у неё был чужой, без привычной надменности, без металла.

— Аня, — сказала она. — Денис в реанимации. Инсульт.

Я молчала так долго, что она спросила:

— Ты слышишь?

— Слышу.

— Врачи говорят, лёгкий, но всё серьёзно. Давление, нервы. Он последние два месяца почти не спал, не ел. Мать его довела, ты довела, все довели.

Она всхлипнула.

— Он в пятьдесят седьмой больнице. Если хочешь приехать…

— Приеду, — сказала я.

Я оставила Мишу с мамой и поехала.

Больница находилась на другом конце города. Я ехала на метро, потом на трамвае, смотрела в окно на мелькающие дома и думала о том, что за пять лет брака Денис ни разу не лежал в больнице. У него было давление, мигрени, он пил таблетки, но всегда отказывался идти к врачу. Я говорила: сходи, проверься. Он отмахивался: само пройдёт, это погода, это нервы, это ты меня накручиваешь.

Теперь дошло до реанимации.

В приёмном покое было душно и пахло хлоркой. Я назвала фамилию, мне объяснили, как пройти в отделение. Лифт не работал, пришлось подниматься пешком на четвёртый этаж.

У палаты реанимации сидела Света.

Она выглядела осунувшейся, без макияжа, волосы стянуты в небрежный пучок. Рядом на стуле дремал Сергей, уткнувшись подбородком в грудь.

Света подняла голову, увидела меня, и лицо её дёрнулось, будто она не знала, какое выражение выбрать. Враждебность? Вину? Усталость?

— Пришла, — сказала она глухо.

— Что говорят врачи?

— Стабилизировали. Правая рука плохо двигается, речь немного нарушена. Если пойдёт на поправку, восстановится. Молодой ещё, сорок лет всего.

Я села на свободный стул.

— Мать знает?

Света криво усмехнулась.

— Я ей позвонила сразу. Она сказала: это ты виновата, ты и лечи. И трубку бросила.

Я смотрела на неё и не знала, что сказать.

Света вдруг заговорила, быстро, сбивчиво, будто прорвало плотину.

— Она всегда его больше любила, понимаешь? Меня — так, для порядка. А Денис — золотой мальчик, болезненный, талантливый. Она из него верёвки вила, а он молчал. И ты молчала. Я думала, вы сговорились меня из семьи выдавить. А теперь смотрю — и нет никакой семьи. Мать дома сидит, проклинает всех. Денис тут лежит, парализованный. Ты с вещами ушла. И ради чего?

Она замолчала. Я молчала тоже.

Через час меня пустили в реанимацию.

Денис лежал с закрытыми глазами, бледный, небритый. К капельнице тянулась прозрачная трубка, на пальце — датчик пульса. Аппарат мерно попискивал, отсчитывая удары сердца.

Я села на стул рядом с койкой.

Он открыл глаза не сразу. Сначала пошевелил пальцами, потом медленно, с усилием, повернул голову.

— Аня, — сказал он.

Голос был тихий, хриплый, слова давались с трудом.

— Я здесь, — ответила я.

— Прости.

Я взяла его руку. Ладонь была сухая, горячая, пальцы слабо сжались в ответ.

— Тебе нельзя волноваться, — сказала я. — Лежи спокойно.

— Ты ушла, — сказал он. — Я остался один. Мама звонила, кричала, что я предатель. Света обвиняла, что я не защитил мать. А я просто не знал, как сделать, чтобы всем было хорошо. Чтобы ты не плакала. Чтобы мама не обижалась. Чтобы Миша рос в нормальной семье.

Он замолчал, переводя дыхание.

— А получилось, что всем плохо.

Я смотрела на его лицо. Осунувшееся, постаревшее на десять лет. Под глазами синие тени, на виске — капелька пота.

— Денис, — сказала я тихо. — Не всем бывает хорошо. Иногда приходится выбирать.

— Я выбрал тебя, — сказал он. — В суде. Я сказал про кредит. Я подтвердил, что деньги отданы. Мама этого не простила.

— Ты сделал правильно.

— Тогда почему ты ушла?

Я не ответила. Я смотрела на его пальцы, переплетённые с моими, и думала о том, что этот человек — отец моего сына. Что мы прожили вместе пять лет. Что я обещала быть с ним в болезни и здравии. Но я не обещала терпеть его мать до конца своих дней.

— Я не знаю, Денис, — сказала я. — Я не знаю, сможем ли мы быть вместе после всего.

Он закрыл глаза.

— Я подожду, — сказал он. — Сколько надо. Я подожду.

Я сидела с ним до вечера. Потом пришла медсестра и сказала, что время посещения закончено. Я встала, поцеловала его в лоб, сухой и горячий, и вышла в коридор.

Света всё ещё сидела на стуле. Сергей ушёл курить на лестницу.

— Я позвоню, — сказала я. — Если что-то изменится, сразу звони.

Она кивнула.

Я пошла к выходу. У лифта обернулась. Света сидела, сгорбившись, и смотрела в одну точку.

— Света, — позвала я.

Она подняла голову.

— Забери у матери ключи. От нашей квартиры. Они у неё есть, я знаю. Новые замки я поставила, но старые ключи у неё остались. Просто на память. Забери.

Она кивнула.

Я спустилась на первый этаж и вышла на улицу.

Было уже темно. Фонари горели тусклым оранжевым светом, на скамейках сидели курящие медсёстры. Я достала телефон, посмотрела на экран. Мама прислала сообщение: Миша уснул, не волнуйся.

Я убрала телефон в карман и пошла к остановке.

Денис пролежал в больнице три недели.

Я приезжала к нему через день. Сначала на час, потом, когда перевели из реанимации в обычную палату, могла оставаться дольше. Мы мало говорили. Я сидела у окна, читала книгу или просто смотрела на деревья за стеклом. Он лежал, смотрел в потолок и молчал.

Иногда он засыпал, и тогда я позволяла себе разглядывать его лицо. Знакомое до каждой морщинки, до каждой родинки. Человек, которого я любила пять лет. Человек, который предавал меня каждый день своим молчанием. Человек, который всё-таки сказал правду в суде.

Я не знала, простила ли я его. Я не знала, смогу ли простить. Но я перестала злиться.

В середине июня Дениса выписали.

Я приехала забрать его. Света не смогла — у неё были какие-то срочные дела на работе. Сергей вёз мать на дачу. Денис сказал: позвоню Ане, она приедет.

Он вышел из больницы с маленькой спортивной сумкой, бледный, похудевший, но уже без капельницы. Правая рука всё ещё слушалась плохо, он держал её прижатой к груди, как раненый птенец.

— Куда тебя отвезти? — спросила я.

Он посмотрел на меня растерянно.

— Домой, наверное.

Я помолчала.

— К маме? Или к нам?

Он опустил глаза.

— К вам. Если ты не против.

Я завела мотор и выехала со стоянки.

Мы ехали молча. За окном мелькали улицы, деревья, остановки. Я смотрела на дорогу и думала о том, что везу его в квартиру, где он не был два месяца. Где я не была два месяца. Где на подоконнике до сих пор стоит пятно от горячей банки с супом.

Я открыла дверь своим ключом.

В квартире пахло пылью и закрытостью. Я открыла окна, впустила летний воздух. Денис медленно прошёл в комнату, сел на диван, огляделся.

Ремонт в зале был закончен. Стены — ровного серого цвета, нового светильника я так и не повесила, осталась старая люстра, но я решила, что поменяю её потом. На подоконнике стоял цветок в горшке, который мама заставила меня взять — для уюта.

Денис смотрел на всё это и молчал.

— Тут… по-другому, — сказал он наконец.

— Да, — ответила я. — Я делала ремонт. Ты помнишь.

Он кивнул.

— Красиво.

Я не ответила.

Вечером я собралась уезжать к маме. Денис стоял в прихожей, опираясь здоровой рукой о стену.

— Ты не останешься? — спросил он тихо.

— Нет.

Он помолчал.

— А Мишу привезёшь? Я соскучился.

— Привезу. В выходные.

Он кивнул и отошёл в сторону, давая мне пройти.

Я вышла на лестничную площадку и закрыла дверь. Постояла минуту, прислонившись спиной к холодному металлу. Внутри было пусто.

Я привезла Мишу в субботу.

Он вбежал в квартиру, как всегда, с разбегу, едва не сбив Дениса с ног.

— Папа! Папа, ты заболел? Тебе больно? А тебе машинку привезли? А мама сказала, что мы теперь тут не живём, а почему?

Денис присел на корточки, обнял сына здоровой рукой.

— Я скучал, — сказал он. — Очень скучал.

Миша обхватил его за шею и затих.

Я стояла в прихожей, смотрела на них и думала о том, что это и есть моя семья. Не та, которую я рисовала в воображении, не идеальная, не счастливая. Но моя.

Я осталась до вечера. Мы пили чай на кухне, Миша рисовал за столом, Денис пытался помогать ему левой рукой, выходило криво, но Миша не замечал. Они смеялись над каракулями, и я вдруг поймала себя на том, что улыбаюсь.

В понедельник я перевезла вещи обратно.

Мама не спорила. Она только спросила:

— Ты уверена?

— Нет, — ответила я. — Но я устала бегать.

Она кивнула.

— Звони, если что.

Я позвонила Наде и сказала, что развод пока откладывается.

— Ты сошла с ума, — сказала Надя без злости. — Он тебя полжизни мучил.

— Знаю.

— Он не защитит тебя от матери. Никогда.

— Знаю.

— И ты всё равно возвращаешься?

— Я возвращаюсь не к нему, — сказала я. — Я возвращаюсь в свою квартиру.

Надя вздохнула.

— Дело твоё. Но документы пусть у меня полежат. На всякий случай.

— Хорошо.

Я повесила трубку.

Мы жили вместе, но порознь.

Я спала в спальне, Денис — на диване в зале. Он не настаивал, не просил, не уговаривал. Просто молча принимал то, что я давала.

По утрам я варила кофе, он пил чай. Мы обсуждали планы на день, счета за коммуналку, Мишины успехи в саду. Иногда смотрели телевизор, сидя на разных концах дивана. Иногда я задерживалась на работе, и он разогревал ужин, кормил Мишу, укладывал его спать.

Мы не говорили о прошлом. Мы не говорили о будущем. Мы жили сегодняшним днём, осторожно, как по тонкому льду.

В конце июля позвонила Света.

— Мама просит вас приехать, — сказала она без предисловий. — Говорит, повидать внука хочет. И с тобой поговорить.

Я молчала.

— Я знаю, что ты имеешь полное право не общаться, — быстро добавила она. — Но она постарела за эти месяцы. Сильно. После суда, после Денискиной болезни… Она не та, что раньше. Просто приезда, посмотри сам.

Я посмотрела на Дениса. Он сидел за столом, сжимая кружку здоровой рукой, и ждал моего решения.

— Мы приедем, — сказала я. — В субботу.

Свекровь жила в старой двушке на окраине города, в доме, где Денис и Света выросли. Я не была здесь три года, с тех пор как она в последний раз приглашала нас на день рождения.

Подъезд пахло кошками и капустой. Лифт не работал, мы поднимались пешком на четвёртый этаж. Денис тяжело дышал, опирался на перила. Я взяла Мишу за руку.

Дверь открыла Света. Она молча посторонилась, пропуская нас внутрь.

В квартире было душно, окна закрыты, пахло лекарствами и старой мебелью. Свекровь сидела в кресле у окна, укрытая пледом, и смотрела в одну точку.

Она действительно постарела. Волосы, которые раньше она красила в каштановый цвет, теперь отросли седыми у корней и были небрежно заколоты шпильками. Лицо осунулось, морщины пролегли глубоко и резко. Руки, лежавшие поверх пледа, были в старческих пигментных пятнах, которых я раньше не замечала.

— Здравствуйте, Галина Петровна, — сказала я.

Она медленно повернула голову, посмотрела на меня, потом на Дениса, потом на Мишу.

— Здравствуй, Аня, — сказала она тихо. Голос её тоже изменился — потерял металлические нотки, стал глухим, старческим. — Спасибо, что приехала.

Я не ожидала благодарности. Я не знала, как на неё реагировать.

— Миша, — позвала свекровь. — Подойди к бабушке.

Миша посмотрел на меня. Я кивнула.

Он подошёл, остановился в шаге от кресла.

— Ты вырос, — сказала свекровь. — Совсем большой стал. В школу скоро?

— В следующем году, — ответил Миша.

— А машинку я тебе так и не отдала. Помнишь, обещала?

Он кивнул.

Она полезла в стоящую рядом сумку, долго шарила, наконец достала небольшую коробку, перевязанную ленточкой.

— Вот. Держи.

Миша взял коробку, развязал ленту, открыл. Внутри лежала красная пожарная машина с открывающимися дверцами.

— Спасибо, — сказал он вежливо и посмотрел на меня.

— Иди, поиграй в комнате, — сказала Света. — Там тётя Света тебе мультики включит.

Миша ушёл. В комнате повисла тишина.

Свекровь смотрела на меня. Я стояла у двери, не приближаясь.

— Ты меня не простишь, — сказала она. Это был не вопрос.

— Нет, — ответила я.

Она кивнула, будто ждала этого.

— Я не за этим звала. Я хотела сказать… я была неправа.

Денис вздрогнул. Света замерла у входа в комнату.

— Квартира ваша, — продолжала свекровь, глядя в сторону. — Денискина и твоя. Деньги вы отдали, я их получила. Суд всё по закону решил. Я… я зря на тебя столько лет серчала.

Она замолчала, перевела дыхание.

— Ты не думай, я не оправдываюсь. Я знаю, что поздно спохватилась. И Денис из-за меня в больницу попал. И Света на меня обижена. И внук меня чужой называет.

Она подняла на меня глаза. В них стояли слёзы.

— Я только об одном прошу. Не запрещай ему меня видеть. Совсем. Я старая, мне немного осталось. Я не буду лезть, не буду учить, не буду ничего советовать. Просто дай иногда приезжать. Или к себе зови. Я молчать буду. Честное слово.

Я смотрела на неё и не чувствовала ничего. Ни злости, ни жалости, ни облегчения. Только усталость.

— Я подумаю, — сказала я.

Она кивнула, опустила глаза.

— Спасибо, Аня. И прости меня, если сможешь.

Я не ответила.

Мы пробыли у неё ещё полчаса. Миша пил чай с печеньем, показывал свекрови свою машинку, рассказывал про сад. Она слушала, кивала, иногда задавала вопросы. Денис сидел рядом, молчал, смотрел в пол.

Потом мы ушли.

На лестнице он взял меня за руку.

— Спасибо, — сказал он.

— За что?

— Что приехала. Что дала ей шанс.

— Я не ради неё приехала, — ответила я. — Ради Миши. И ради тебя.

Он сжал мои пальцы.

— Я знаю.

Мы спустились вниз, сели в машину. Я смотрела на подъезд, из которого только что вышла, и думала о том, что эта дверь больше не захлопнется передо мной. Что я сама её закрыла.

Но легче не стало.

Прошёл ещё месяц.

Денис восстанавливался медленно, но рука постепенно начинала слушаться. Врач сказал: будет жить, если не будет нервничать. Я старалась не создавать ему поводов для нервов. Он старался не создавать их мне.

Мы жили как соседи. Вежливые, предупредительные, чужие.

Иногда по ночам я просыпалась и смотрела на него, спящего на диване в зале. Свет от уличных фонарей падала на его лицо, делая его бледным, почти прозрачным. Я думала о том, что люблю этого человека. И о том, что никогда уже не смогу ему доверять так, как раньше.

В конце августа пришло письмо.

Обычный белый конверт, почтовый штемпель, адрес от руки. Я открыла его на кухне, за утренним кофе.

Внутри был сложенный вчетверо листок в клетку, вырванный из школьной тетради. Знакомый округлый почерк, синие чернила.

«Аня, здравствуй.

Я долго думала, писать или нет. Решила написать.

Ты не обязана мне отвечать. Ты не обязана меня прощать. Я всё понимаю.

Я хочу сказать только одно. Когда Денис лежал в больнице, я не приехала. Света звала, а я не поехала. Я думала, что если не поеду, если сделаю вид, что ничего не случилось, то всё останется как раньше. Ты уйдёшь, Денис вернётся ко мне, и мы будем жить как жили.

А потом я поняла, что обратной дороги нет. Денис не вернётся. Он всегда будет с тобой, даже если вы разведётесь. Потому что ты — его семья. А я… я осталась за бортом.

Я не знаю, как это исправить. Наверное, никак. Но я хочу, чтобы ты знала: я больше не считаю эту квартиру своей. Я больше не считаю тебя чужой. Я, может быть, только сейчас поняла, что ты всё эти годы была права.

Прости меня, если сможешь. И не бойся за Мишу. Я никогда не сделаю ему больно.

Г.П.»

Я перечитала письмо три раза. Потом аккуратно сложила и убрала в ящик стола, туда же, где лежал конверт с заявлением на развод.

Денис вошёл на кухню, увидел моё лицо.

— Что случилось?

— Ничего, — ответила я. — Всё в порядке.

Он не поверил, но спрашивать не стал.

Вечером я сидела на подоконнике в зале и смотрела на трамваи. Миша уже спал. Денис читал книгу на диване, делая вид, что не смотрит на меня.

— Денис, — сказала я.

Он поднял голову.

— Я не знаю, что будет дальше. С нами.

Он молчал, ждал.

— Я не знаю, смогу ли я забыть всё, что было. И простить твою маму. И поверить тебе.

Он кивнул.

— Я знаю.

— Но я хочу попробовать. Не ради тебя. Ради Миши. Ради себя. Я устала злиться.

Он молчал долго. Потом встал, подошёл, сел рядом на подоконник.

— Я подожду, — сказал он. — Сколько нужно. Я никуда не уйду.