— Валера, а где балык?
Анастасия Павловна стояла перед распахнутым холодильником, как перед вскрытым сейфом. Холод приятно холодил колени, но внутри закипала вполне себе горячая лава. На средней полке, там, где еще утром красовался кусок сыровяленой свинины, купленный по акции, но все равно по цене приличных кожаных перчаток, теперь сиротливо лежала половинка сморщенного лимона.
Валерий, мужчина пятидесяти шести лет, сохранившийся для своего возраста весьма недурно (спасибо Настиным котлетам и отсутствию тяжелой физической работы), выглянул из комнаты. В руках у него была гитара, а на лице — выражение оскорбленной невинности.
— Настюш, ну чего ты начинаешь? — он взял мягкий аккорд, ля-минор, кажется. — Ленка забегала. У них там с деньгами сейчас туго, зять работу меняет, внук растет… Я ей с собой завернул.
Настя медленно закрыла дверцу. Холодильник мягко чмокнул уплотнителем, словно прощаясь с балыком.
— Валера, — голос у нее был спокойный, тот самый, от которого у подчиненных в отделе логистики обычно начинал дергаться глаз. — Твоя Леночка была здесь во вторник. Унесла два килограмма вырезки и банку икры, которую я на Новый год берегла. В четверг она «забежала» за стиральным порошком и случайно прихватила банку кофе. Сегодня суббота. Балык. Скажи мне, у них там в квартире черная дыра открылась? Или они открыли пункт гуманитарной помощи для всего района?
— Ты меркантильная, — вздохнул Валера, откладывая гитару. — Это же дети. Им помогать надо. Мы же не чужие люди.
Настя прошла в кухню, села на табуретку и посмотрела на своего гражданского мужа. Они жили вместе три года. Валера был всем хорош: не пил, не курил, вечером мог и сериал посмотреть, и полку прибить (если три раза напомнить). Но была у него одна, но пламенная страсть — быть добрым за чужой счет.
— Валер, — сказала Настя, глядя на узор клеенки. — Помогать — это когда ты со своей зарплаты откладываешь и даешь. А когда ты берешь из моего холодильника то, что я купила на свою премию, и отдаешь своей тридцатилетней дочери, у которой муж, на минуточку, ездит на машине лучше, чем у нас с тобой — это не помощь. Это называется «продразверстка».
— Ну началось, — Валера закатил глаза. — Тебе жалко куска мяса для ребенка?
— Мне жалко, Валера, что я работаю как лошадь, а ем как птичка, потому что все вкусное улетает в клювик твоему «ребенку». У которого, кстати, размер одежды больше моего, так что на недоедающую она не похожа.
Валера обиделся. Он умел обижаться профессионально: уходил в комнату, ложился на диван лицом к стене и всем своим видом транслировал страдания непризнанного гения, которого заела бытовуха.
Настя вздохнула и полезла в морозилку. Доставать курицу. Обычную, синюю птицу счастья, потому что на стейки, которые она планировала пожарить вечером, бюджета уже не было. Балык был последней каплей, но чаша терпения наполнялась давно.
Она начала подозревать неладное еще месяц назад. Деньги утекали сквозь пальцы, хотя цены вроде бы не скакали галопом, а в магазинах она вела себя дисциплинированно. Настя всегда гордилась своим умением вести хозяйство. У неё дебет с кредитом сходился копейка в копейку. Но тут появилась брешь.
Брешь звали Леночка.
Леночка была существом воздушным, творческим и абсолютно неприспособленным к суровой реальности, где за колбасу надо платить на кассе. Она называла себя «дизайнером пространства», но, судя по всему, единственное пространство, которое она успешно декорировала — это содержимое Настиного холодильника, перемещая его в свои бездонные сумки.
Настя начала резать лук. Злой, ядреный, от которого слезы текли сами собой.
«Господи, — думала она, шмыгая носом. — Мне 54 года. У меня своя квартира, машина, дача. Я вырастила сына, он живет в другом городе, сам зарабатывает, еще и мне подарки шлет. Зачем мне вот это вот всё? Этот балык, эти обиды, этот Валера с его гитарой и широкой душой?»
Но ответ был прост и банален, как рецепт шарлотки. Одной быть не хотелось. Хотелось, чтобы вечером кто-то встречал. Чтобы было кому сказать: «Представляешь, Петровна из бухгалтерии опять отчет запорола». Валера был уютный, как старый плед. Немного пыльный, местами потертый, но грел. Пока не начинал заниматься благотворительностью.
В понедельник Настя решила провести эксперимент. Она купила элитный сыр. Такой, с плесенью, который пахнет старыми носками Наполеона, но на вкус — божественен. И спрятала его не на видное место, а в ящик для овощей, замаскировав пакетом с морковкой.
Вечером пришла домой. Валера смотрел телевизор, по квартире плыл запах жареной картошки.
«Молодец какой, — смягчилась Настя. — Ужин приготовил».
Она переоделась в домашнее, вымыла руки и полезла в ящик за сыром. Хотелось отрезать маленький кусочек, налить бокал вина и почувствовать себя женщиной, а не ломовой лошадью.
Пакета с морковкой не было. Сыра тоже.
— Валера! — крикнула она из кухни.
— А?
— А где морковь? И то, что под ней лежало?
Валера появился в дверях, жуя.
— А, морковка… Так Ленка заходила, говорила, суп варить собралась, а овощей нет. Ну я ей и отдал весь пакет. А что там лежало? Сыр? Ой, Насть, она, наверное, не заметила. Думала, это испортилось что-то, он же выглядит… ну, специфически.
Настя медленно села на стул.
— Ты отдал ей сыр за три тысячи рублей килограмм, потому что она подумала, что это гниль?
— Да ладно тебе цену набивать! — отмахнулся Валера. — Три тысячи… Скажешь тоже. Ну хочешь, я ей позвоню, пусть вернет? Хотя они уже, наверное, выбросили. Или съели. Муж-то у нее всеядный, как комбайн.
Внутри у Насти что-то щелкнуло. Как будто перегорел предохранитель, который отвечал за «терпение и женскую мудрость».
— Не надо звонить, — тихо сказала она. — Не надо.
На следующий день Настя взяла отгул. Она не поехала на работу. Она поехала в магазин. Но не в тот, где обычно покупала продукты, а в магазин приколов и еще в один, специализированный, для садоводов.
Вечером она приготовила ужин. На столе стояла вазочка с конфетами (дорогими, шоколадными), в холодильнике красовалась банка красной икры и палка сырокопченой колбасы.
Валера, увидев изобилие, расцвел.
— О, премию дали? — он потер руки. — А я говорил, Настюха, не надо жадничать, деньги — это энергия, их надо отпускать!
— Отпускать, Валера, надо грехи, — загадочно улыбнулась Настя. — А деньги любят счет. Но сегодня у меня настроение хорошее.
В среду, как по расписанию, на горизонте нарисовалась Леночка. Настя в это время была на работе, но телефон у нее был подключен к камере, которую она, ведомая недобрым предчувствием, еще неделю назад спрятала на полке с крупами. Камера была крошечная, китайская, но писала исправно.
Настя сидела в офисе, обложившись накладными, и смотрела трансляцию на телефоне.
Вот открывается дверь. Входит Валера, широкий жест рукой — мол, заходи, доченька, чувствуй себя как дома. Следом вплывает Леночка. В шубке, хотя на улице плюс пять, с модной сумкой.
— Папуль, ну выручай, — звук был глуховат, но слышно разборчиво. — У нас гости намечаются, какой-то мастер-класс по йоге, надо людей угостить, а Виталик карточку заблокировал, говорит, лимит исчерпан.
— Конечно, котенок, — суетится Валера. — Смотри, что Настя вчера купила. И колбаска, и икорка. Бери, бери. Нам-то двоим много не надо, мы люди пожилые, нам диету блюсти нужно.
Настя сжала ручку так, что та хрустнула. «Пожилые», значит. «Диету», значит.
Леночка деловито сгребала продукты. Колбасу, икру, конфеты. Потом она открыла морозилку.
— О, пельмени домашние! Настины? Класс, Виталик их обожает. Заберу пачку?
— Забирай две! — щедро разрешил Валера. — Настя еще налепит, она у меня рукодельница.
Настя выключила трансляцию. Руки дрожали. Не от обиды, нет. От холодного бешенства. Она вспомнила, как в воскресенье полдня убила на эти пельмени. Спина гудела, ноги отекли, зато «свое, натуральное». А теперь Виталик, который палец о палец не ударил, будет их жрать под футбол?
— Ну всё, — сказала Настя монитору компьютера. — Аттракцион невиданной щедрости закрывается. На переучет.
Вечером Настя вернулась домой с таким видом, будто ничего не произошло. Валера был подозрительно ласков, пытался массировать ей плечи и рассказывал какую-то байку про соседа, который купил мотоцикл.
— А где пельмени, Валер? — спросила Настя, открыв морозилку. — Я хотела сварить.
— Пельмени? — Валера сделал изумленное лицо. Актер, погибает талант! — Слушай, наверное, съели. Мы же вчера варили? Или нет? Ой, память дырявая стала.
— Две пачки? — уточнила Настя. — По килограмму каждая? Валера, ты не лопнул?
— Ну… аппетит был хороший, — Валера отвел глаза. — Настюш, ну чего ты из-за еды трагедию делаешь? Ну хочешь, я в магазин сбегаю, куплю этих… «Сибирских»?
— Не хочу «Сибирских», — отрезала Настя. — Ладно. Проехали.
Следующие два дня прошли тихо. Настя ничего не покупала. В холодильнике повесилась мышь, причем, судя по запаху, повесилась она от голода и тоски. Валера грустно жевал пустые макароны (масло тоже загадочным образом исчезло в недрах сумки Леночки) и намекал, что неплохо бы заехать в гипермаркет.
— Денег нет, — коротко отвечала Настя. — Зарплата только через неделю. Кредитку я закрыла. Живем по средствам, милый.
Валера страдал. Но страдания его были ничем по сравнению с тем, что готовила Настя.
В субботу у Леночки был день рождения. Валера суетился с утра.
— Настюш, мы приглашены! К 14:00. Лена такой стол накрывает, говорит, будет что-то особенное!
Настя усмехнулась про себя. «Особенное» — это, вероятно, нарезка из Настиной колбасы и бутерброды с Настиной икрой.
— Я не пойду, Валера. Голова болит. Ты иди. Поздравь от меня.
— Ну как же так? — расстроился Валера. — Она обидится.
— Переживет. Держи, — Настя протянула ему конверт. — Это подарок.
В конверте лежало пять тысяч рублей. Настя скрепя сердце выделила их из заначки. Не ради Лены, ради приличия.
Валера ушел, благоухая одеколоном. Настя осталась одна. Она заварила себе крепкий чай, достала из тайника (теперь у нее был тайник в коробке из-под зимних сапог) плитку хорошего шоколада и села думать.
План созрел еще в офисе. Жестокий? Возможно. Справедливый? Абсолютно.
Она позвонила своей подруге, Тане, которая работала риелтором.
— Тань, привет. Слушай, помнишь, ты говорила, что у тебя есть клиенты, которые ищут комнату на подселение? Да, временно. Студенты? Отлично. Тихие? Нет? Еще лучше. Пусть будут веселые. Да, у меня. Нет, я не с ума сошла. Просто мне нужно устроить небольшую шоковую терапию.
В 17:00 вернулся Валера. Он был сыт, пьян и доволен жизнью.
— Ох, Настасья, зря ты не пошла! — вещал он, разуваясь. — Стол ломился! Икра, рыба красная, салаты с языком! Леночка такая хозяйка, вся в мать покойную. Виталик, правда, наклюкался, но кто не без греха?
Настя слушала молча. «Конечно, ломился, — думала она. — На мои-то деньги. На моих горбах эта поляна накрыта».
— Валера, — перебила она его оду гастрономии. — Нам надо поговорить. Серьезно.
Валера икнул и перестал улыбаться. Тон Насти ему не понравился. Он был слишком официальным.
— О чем?
— О нашем бюджете. Я тут посчитала, — Настя положила перед ним лист бумаги, исписанный цифрами. — За последние три месяца на продукты ушло сто двадцать тысяч рублей. Из них, судя по камерам наблюдения…
— Каким камерам? — Валера побледнел.
— Обычным. Вон, на полке с гречкой стоит. Привет передай. Так вот, судя по записям, ровно половина этих продуктов покинула нашу квартиру в сумках твоей дочери. Я не против помощи, Валера. Но я не фонд Сороса. И не собес.
— Ты следила за мной? — Валера попытался перейти в наступление. — В моем доме?
— В моем доме, Валера. Квартира моя. Ты здесь прописан, но собственник — я. И продукты — мои. Были.
— И что ты предлагаешь? — Валера насупился. — Выгнать родную дочь, если она придет за кусочком хлеба?
— Кусочком хлеба? — Настя рассмеялась. — Валера, она выносит сумками! Деликатесы! Но дело даже не в этом. Я устала быть дойной коровой. Поэтому я приняла решение.
— Какое? — насторожился Валера.
— Раз ты такой щедрый, а я такая жадная, нам надо уравновесить систему. С понедельника мы переходим на раздельный бюджет. Полностью. Полка в холодильнике — твоя, полка — моя. Коммуналку делим пополам. Бытовую химию — пополам.
— Но Настя! — взвыл Валера. — У меня зарплата сорок тысяч! А у тебя восемьдесят! Как я потяну половину? И еще Ленке помогать…
— А это, дорогой мой, уже твои проблемы. Хочешь кормить Лену — корми. Но не за мой счет. А чтобы тебе было проще адаптироваться к новой реальности, я нашла нам квартирантов.
Валера открыл рот, но звук издать не смог.
— Квартирантов? Сюда? В двушку?
— Ну а что? Зал у нас проходной, но большой. Я там ширму поставлю. Поживут два студента, мальчики, из консерватории. Они тихие, правда, на тромбоне играют, но это же искусство, ты любишь музыку. Платить будут пятнадцать тысяч. Как раз твоя доля за коммуналку и еще на еду останется.
— Ты шутишь… — прошептал Валера.
— Я? — Настя встала и подошла к окну. — Я никогда не была так серьезна. Завтра они приходят смотреть. Так что, Валера, либо ты сейчас звонишь Лене и говоришь, что лавочка закрыта навсегда, и возвращаешь мне деньги за последние три месяца «гуманитарки»… Либо готовься слушать тромбон по утрам.
Валера сидел на диване, обхватив голову руками. Хмель выветрился моментально. Он понимал, что Настя не блефует. Она никогда не блефовала. Если она сказала «тромбон», значит, будет тромбон.
Но самое страшное было не это. Самое страшное было признаться Леночке, что папа больше не спонсор. Что «папа может» закончилось.
— Я не могу с ней так поступить, — промямлил Валера. — Она же обидится. Перестанет общаться.
— Выбор за тобой, — пожала плечами Настя. — Кстати, я сегодня приготовила ужин. Гречку. Пустую. Приятного аппетита.
Она ушла в спальню и закрыла дверь на замок. Такого раньше никогда не было.
Валера остался один в темноте. Живот предательски заурчал. Он поплелся к холодильнику. На его полке лежала половинка луковицы и засохший кусок сыра «Российский», который даже мыши бы побрезговали есть. На полке Насти стоял контейнер с ароматным рагу, но на крышке лежал листок бумаги с надписью: «Штраф за вскрытие — 5000 рублей. Камера работает».
Валера сглотнул слюну. Он посмотрел на камеру, которая мигала красным огоньком среди пачек риса, и показал ей кукиш. Потом подумал и опустил руку.
Он еще не знал, что Настя приготовила главный сюрприз.
Завтра должен был приехать не просто «студент с тромбоном». Квартирантом, которого Настя в порыве мстительного вдохновения пригласила якобы «посмотреть комнату», был племянник ее первого мужа. Парень, вернувшийся из армии, ростом два метра, с татуировкой «За ВДВ» и бультерьером по кличке Тайсон. Тайсон очень любил гостей. Особенно тех, кто пахнет вкусной едой.
А еще Валера не знал, что Леночка, его любимая дочь, сегодня на дне рождения проболталась подругам: «Ой, да этот папин лопух и его грымза никуда не денутся. Я из них еще на ремонт новой хаты вытяну, вот увидите. Главное — давить на жалость».
Настя этого тоже не слышала. Но она получила голосовое сообщение от той самой подруги, которая случайно оказалась на том же празднике жизни (мир тесен).
Настя лежала в кровати и слушала это сообщение в наушниках.
«Лопух и грымза», значит.
— Ну что ж, — прошептала она в темноту. — Операция «Ы» переходит в активную фазу.
Утром Валера проснулся от звонка в дверь. Настойчивого, грубого звонка, который не предвещал ничего хорошего. Он посмотрел на часы: 8:00. Воскресенье.
— Кого там черт принес? — проворчал он, шлепая босыми ногами в коридор.
Настя уже была там. Она стояла в красивом халате, с идеальной укладкой и лучезарной улыбкой.
— Открывай, Валера, — пропела она. — Это к тебе. Вернее, к нам. Но больше к тебе.
Валера открыл дверь.
На пороге стоял шкаф. Нет, не мебель. Человек-шкаф. В тельняшке. Рядом, тяжело дыша и капая слюной на коврик, стоял белый мускулистый пес, похожий на свинью-убийцу.
— Здравия желаю! — рявкнул Шкаф так, что с вешалки упала кепка. — Тетя Настя, принимай пополнение! Тайсон, место!
Пес гавкнул. Это было похоже на выстрел из пушки. Валера прижался к стене.
— Знакомься, Валера, — сказала Настя, и в глазах ее плясали чертики. — Это Витенька. Он поживет у нас месяцок-другой. Пока работу не найдет. А Леночке передай, что продукты теперь охраняет Тайсон. Он взяток не берет.
Но муж и представить не мог, что удумала его жена. Он сто раз пожалел, что решил на нее погнать, ведь Витенька, сгрузив огромный армейский баул прямо на ноги Валере, радостно сообщил:
— Ну что, батя, где тут у нас холодильник? Жрать охота, спасу нет!
И направился прямиком на кухню. К Настиной полке? Нет. Витенька был парень простой. Он открыл холодильник и, не разбираясь в тонкостях раздельного бюджета, сгреб с полки Валеры последнее — тот самый кусок «Российского» сыра.
— Маловато будет, — резюмировал десантник, поворачиваясь к обалдевшему хозяину дома. — Слышь, отец, сгоняй в магаз? А то мы с дороги. И песику мяса возьми, килограмма три. Только хорошего, он жилы не любит.
Валера посмотрел на Настю. Настя демонстративно пилила ногти пилочкой.
— Я же говорила, Валера. Благотворительность — дело благородное. Вот и корми. Родня все-таки. Почти.
Валера понял: это конец. Или начало чего-то очень страшного...
Конец первой части