Глава 1 Взрыв на шоссе
Шоссе ползло меж ржавеющих полей, будто усталое существо, едва державшееся на ногах. По обе стороны — пожухлые кусты, заборы на сросшихся ногах, дома с ошкуренными стенами, где каждый кирпич рассказывал историю давнего ремонта, так и не законченного. Машина Веры пыхнула в третий раз, и та потёрла висок, будто от этого мотор взмолится и заработает ровно.
«Опять ты за своё? — проговорила она, постукивая пальцем по приборной панели. — Я ж говорила — пора менять. Ты уже старше меня, а всё думаешь, что справишься».
Мотор захрипел, как бабка с одышкой, и смолк. Вера выключила зажигание, в салоне стало тихо, и в этой тишине — только жужжание мух за стеклом да далёкий крик ворона.
Она открыла дверь, вышла, не стала хлопать — машина и так и так не уедет. Стояла в платье в цветочек, с серебряной серёжкой, из которой высыпалась пуговка — последний подарок от Михаила, ушедшего два года назад. Иногда она доставала её из коробки, прикладывала к уху и шептала: «Ну что, добрался?»
Автомобиль — «Волга» 87-го года, тёмно-зелёная, с облупившимся бампером и запахом старого дермантина — стояла как истукан посреди дороги, и сзади уже слышался гул. Кто-то подъезжал.
Было жарко, воздух стоял густой, как компот. Вера поправила сумку на плече, вынула платок, вытерла шею.
Подкатил «жигуль» с прицепом, седой мужик в майке без рукавов, с шапкой-восьмиконечкой на голове. Вышел, не спеша, достал из бардачка лом.
«Чего, барыня, заглохла?»
«Заглохла. А может, и умерла», — сказала Вера.
Мужик хмыкнул, обошёл «Волгу», присел у радиатора.
«Клеммы окислились. Да и батарея на подходе. Вы, главное, не парьтесь. Я быстро».
«Парюсь я. До города надо, а тут стою, как на выставке старых авто».
Мужик засмеялся, вставляя лом под капот.
«Смотрите, выставка будет — вы в центре. Все обходить будут».
Она улыбнулась, нехотя.
Когда он открыл капот, внутри что-то щёлкнуло — и всё пропало.
Бум.
Вспышка — белая, ослепляющая — и ударной волной Вера оказалась на земле, спиной в пыли, руки на голове, уши в звоне.
Мир исчез на несколько секунд.
Потом — шум. Гул. Крик.
Она приподнялась — перед глазами плыли чёрные пятна. «Волга» горела. Двигатель взорвался. Крышка капота улетела в крапиву. Рядом лежал мужик в майке, неподвижный.
«Эй! — крикнула она, подползая. — Эй!»
Он открыл глаза, но не двинулся.
«Голова…» — прохрипел он.
«Не двигайтесь! — сказала Вера, хотя сама дрожала. — Я вызову».
Достала телефон — нет сигнала.
«Нет связи», — прошептала, как будто он мог услышать.
Оглянулась.
Сзади, метрах в двухстах — прицеп, в него что-то врезалось, перевернулось.
«Господи… кто-то ещё?»
Она встала, пошатываясь, пошла туда.
Под кузовом — женщина. Держалась за ногу.
«Мамочка… — стонала она. — Мамочка…»
Пожилая, седая, в домашнем платье, нога зажата.
«Я здесь, — сказала Вера, приседая. — Я с вами. Вы как?»
«Болит…»
«Я помогу. Только потерпите».
Она оглянулась — мужик у «Жигуля» поднялся, сел, держась за висок.
«Эй! — крикнула. — Вы идёте? Помогите!»
Он медленно пошёл к ней.
«Что случилось-то?» — спросил он.
«Взрыв. Моя машина. А тут женщина… нога в прицепе».
Он посмотрел — тяжело, не сразу понял.
«Тыща… как так-то?»
«Позже думайте. Помогите вытащить».
Он присел, стал осторожно отодвигать обломок.
Вера наклонилась к женщине:
«Как вас зовут?»
«Анна…»
«Слушайте, Ангелина…»
«Анна».
«Простите. Анна. Дышите ровно. Сейчас освободим».
Мужчина уткнулся плечом в железо, напрягся.
— Ох, и гнилая же эта ржавчина…
С металлическим скрежетом обломок сдвинулся.
Вера обхватила женщину под плечи, подняла.
— Только не уроните… — прошептала та.
— Не уроню.
Положили её на траву.
— Где больница? — спросила Вера у мужчины.
— Двадцать километров до райцентра. Но дорога плохая.
— У вас есть машина?
— Жигуль — с прицепом. На двоих не влезет. А тут трое…
— Я — не еду, — сказал он. — Голова кружится. Я посижу.
— А я поеду с Анной. Дорога плохая, ей нельзя одной.
— А я? — спросил он.
— Вы ждать будете. Потом кто-то проедет.
— Ладно. Только… сигнала-то нет.
— Я попробую по дороге найти. И вернусь за вами.
— Не надо, — он махнул рукой. — Я дойду.
— Вы с ума сошли? С сотрясением?
— У меня в прицепе ведро. Я его приспособлю. Буду как пожарный на пожаре.
Она засмеялась.
— Ладно. А я — с Анной.
Помогла ей сесть в «Жигуль», запихнула ногу на заднее сиденье.
— Только аккуратно, — попросила Анна. — Я уже дочка, уже не гибкая.
— Я везу осторожно, как внучку.
Двинулись. Подпрыгивали на ухабах. Анна стонала, но держалась.
— Вы меня спасли, — сказала она. — Я ж думала — умру здесь.
— Да вы что, — ответила Вера. — Я сама чуть не сгорела. Моя батарея взорвалась.
— Михал Игнатьич говорил — старые «Волги» грешили этим.
— Вы его знали?
— Нет. Но муж у меня работал на автобазе. Знал всех, кто на «Волге» ездил.
— Михаил умер, — сказала Вера.
— Простите.
— Да вы не извиняйтесь. Умер — значит, пора. Жалко, что раньше уходил. А тут — вроде как теперь.
— Старость — она такая. Не в том возрасте, а в душе.
Вера посмотрела в зеркало.
— Вы мудрая женщина.
— Не мудрая. Просто длинная жизнь. Сломалась — починила. Заболела — полечилась. Ушла — вернулась.
— А если не вернулась?
— Тогда другая вернётся.
Доехали до больницы. Врачи выскочили. Суета. Анну унесли.
— У вас есть чем поехать обратно? — спросил доктор.
— Нет. Оставила человека на трассе.
— Так это ж опасно!
— Я его не бросила. Он сказал — дойдёт.
— И вы поверили?
— А чего не верить? Человек честный.
— Ладно. У нас есть водитель — доедет за вами. Через час.
— Я подожду.
Села на скамейку у входа. Достала ту самую серёжку.
— Ну вот, Михаил, — шепнула. — Я снова кого-то спасла. Ты бы гордился.
Солнце клонилось к закату. Лёгкий ветерок шевелил верхушки тополей.
Через час приехал водитель — добродушный парень с папахой.
— Садитесь, бабушка. Заберём вашего мужичка.
— Он не мой.
— А чей?
— Никто. Но теперь, может, наш.
— Как понять?
— Так. Человек есть, а семьи нет. Мы — друг друга.
— Ага, как сорняки, — кивнул парень. — Один вырос — другой рядом.
— Только не сорняки. Цветы.
— Ну да, ну да. Я просто.
Подъехали к месту аварии.
Мужик сидел на ведре, как и обещал, только теперь с хлебом и банкой с чаем.
— Ну, здравствуйте, барыня, — сказал он. — Чайку хотите?
— Вы не думали, что я не вернусь?
— Думал. Но чай заварил. Вдруг вернётесь — обидно будет.
— А я вернулась.
— Вижу.
— Спасибо, что не ушли.
— Я б вас не отпустил. У нас тут… как бы сказать… общее дело.
— Какое дело?
— Жизнь. Она короткая, а мы тратим её на ожидание бед. А тут — вот она, беда, и мы — живы. Значит, есть шанс.
Он сказал это просто, и Вера почувствовала, как внутри что-то шевельнулось — тепло, как от печки в избе.
— Я Вера, — сказала она.
— Я Пётр.
— Пётр… Я бы вас отвезла, но у меня машина сгорела.
— У меня — с прицепом. Но место есть.
— А чай?
— Чай — с собой.
Она села рядом.
— Пётр… Вы часто так спасаете женщин на дороге?
— Первый раз. А вы?
— Первый раз.
— Тогда повезло.
— Или нет.
— Почему?
— Потому что, если повезло в первый раз, во второй может не повезти.
— А вы верите в удачу?
— Я верила в любовь.
— А теперь?
— Теперь — в людей.
Он кивнул.
— У меня жена ушла десять лет назад. Сказала — я слишком медленный. А я ведь просто думал подольше.
— Я бы не ушла.
— А я бы не ушёл, — сказал он. — Если бы знал, что вы такие.
Она посмотрела на него — и впервые за два года почувствовала, что не одна.
— Поедем? — спросил он.
— Поедем.
Они тронулись. Прицеп скрипел. Чай переливался в банке.
Вера смотрела в окно. Поля сменялись лесом. Лес — деревней. Деревня — новой дорогой.
«А если опять сломаемся?» — спросила она.
«Тогда снова будем чинить. Или ждать. Главное — не бросать», — ответил Пётр.
Она взяла его за руку. Просто так.
Он не отстранился. Только кашлянул — как будто стеснялся.
А потом сказал тихо:
«Я, кстати, не умею готовить.
— Я умею, — ответила она. — И плитка у меня есть.
— А где?
— Дома.
— Покажете?
— Покажу.
— А если я скажу глупость?
— Скажете — засмеюсь. Не скажете — подожду.
Он наконец улыбнулся — широкой, сухой улыбкой человека, который давно не улыбался.
Дорога уходила вперёд. Где-то там — дом, огород, старая скамейка под яблоней.
Где-то там — утро, с чаем, с хлебом, с разговором ни о чём.
Где-то там — не конец. А начало.
И не важно, сколько им лет.
Важно, что они едут.
Вместе.
И что, когда в следующий раз что-то взорвётся — они будут рядом.
Не проехать мимо.
Вот и весь маршрут.
Глава 2 Пробивание стекла
Зима пришла тихо, не по погоде. Сначала выпал снег на мокрую землю, растаял, потом ещё один — и застыл. Лужи превратились в зеркальные дощечки, трескавшиеся под ногами. Вера каждое утро выходила на крыльцо, смотрела на небо, словно спрашивала: ну что, оно уже? и возвращалась внутрь, щёлкая выключателем.
Плита в доме работала исправно, но печку Пётр всё обещал починить.
«Надо дымоход прочистить, — говорил он. — А то будет дымить».
«А если дымить — значит, горячо, — отвечала Вера. — Мне нравится».
«Ты не старуха, чтобы от холода радоваться».
«Я не от холода. Я от ощущения. Дым — значит, кто-то дома».
Он молчал, глядя в пол. Потом кивал.
Весь сентябрь и октябрь они ездили друг к другу — поначалу неопределённо, как соседи: «Ты не сходишь до магазина? Я сварю щей». Зимой стали чаще. Потом Пётр оставил в её доме шапку. Потом тапки. Потом — всю коробку с бельём.
Никто не говорил «я остаюсь». Просто однажды он не ушёл.
И вот уже март, а они сидят за столом, за чашкой чая с мятой, которую вырастила Вера на подоконнике.
«Знаешь, — говорит она, — вчера по радио рассказывали — женщина спасла котёнка из машины. Автомобиль упал в реку. Она разбила окно рукой».
Пётр поднимает брови.
«Рукой? Без инструмента?»
«Говорят, адреналин».
«Адреналин — это когда баба с телёнком бегает».
«Ну да. А тут — котёнок. Маленький, мокрый. Она вломилась в салон и вытащила».
«И рука?»
«Вся в крови. Но котёнок жив.
— Вот, — кивает он. — Значит, любовь сильнее боли».
— Или страх сильнее разума.
— Не думаю.
— Почему?
— Потому что, когда ты кого-то любишь, разум отключается. Ты просто делаешь.
Он смотрит на неё странно.
— Ты так думаешь?
— Да.
— А если сделаешь и провалишься?
— Провалишься — встанешь. А если не сделаешь — будешь помнить всю жизнь.
Долго молчат. За окном — снег, садящийся на ветви яблони, которую Пётр обрезал весной.
Потом он встаёт.
— Пойду посмотрю почту.
— В снег?
— А вдруг письмо?
— Кому сейчас письма пишут?
— Мне — могут.
Она смеётся.
— Ну иди, герой. Только шарф не забудь.
Он надел шапку, мотнул шарф вокруг шеи, вышел.
Через двадцать минут вернулся, держа в руке тонкую бутылку и маленький бумажный пакет.
— Что это? — спросила Вера.
— Коньяк. И печенье. От Светланы.
— Кто Светлана?
— Из булочной. Говорит — выглядишь как человек, которому не помешает сладкое.
— Ну ты даёшь. Уже по булочным бегаешь?
— Я зашёл за спичками. Она увидела, что в шапке снег, и дала.
— А ты не отказался?
— Я не дурак.
Она взяла пакет, открыла — пахло корицей и ванилью.
— Хорошее печенье.
— Она сказала — её мама пекла по старинному рецепту.
— А теперь — ты.
— Ну да.
Она смотрела на него — с нежностью, с лёгким удивлением.
— Ты изменился.
— Я?
— Ты улыбаешься.
— А раньше?
— Раньше — как будто дверь не до конца открыта. Теперь — вошёл и свет включил.
— Странное сравнение.
— Нет. Правильное.
Он сел, налил себе немного коньяка в чашку.
— Выпьешь?
— Немного. Только с чаем.
— Как скажешь.
Они сидели, пили.
— А ты не хочешь письма? — спросил он вдруг.
— Зачем?
— Ну… от кого-нибудь. Из прошлой жизни.
— А ты?
— Мне больше некому.
— Вот и мне.
— А детям? У тебя же был сын.
Вера замерла.
— Был.
— Где он теперь?
— В Америке.
— Звонит?
— Пару раз в год. На день рождения.
— А приезжает?
— Нет.
— Почему?
— Говорит — некогда. Работа.
— А ты не злишься?
— Злюсь. Но понимаю. Он ушёл, когда ему семнадцать было. Я — с Михаилом. Он — с отцом. Я — с матерью. Я — с учителем. Я — с войной с ним, с каждым шагом. В итоге — он сдал документы в консульство и уехал. Без прощания. Оставил записку: «Прости, мама, я больше не могу».
— И всё?
— И всё.
Пётр долго не говорил.
— А если бы ты сказала — останься?
— Говорила. Каждый день. Глазами, голосом, молчанием. Он не слышал.
— Дети… они как птицы. Набрали воздух — и в небо.
— А в гнезде — старые перья.
— Ты не старая.
— Спасибо.
— Я серьёзно.
— Я тоже. Но время… оно не прощает.
Тишина.
— А ты хочешь его видеть?
— Хочу. Ночью. Когда сплю. Он приходит — как мальчик, с рюкзаком, в кедах на босу ногу. Смеётся. Просыпаюсь — пусто.
Пётр встал, подошёл, положил ладонь ей на плечо.
— Я здесь.
Она кивнула.
— Ты здесь. И это уже много.
Вечером пошёл снег.
Вера сидела у окна, смотрела на тусклый фонарь, мерцающий за стеклом.
— Пётр, — сказала она. — А что, если я тоже когда-нибудь разобью стекло?
— Какое стекло?
— Своё. Чтобы выйти.
— Ты и так вышла.
— А я чувствую — внутри. Как будто стеклянная стена. Я вижу тебя, слышу, трогаю — а всё равно не верю.
— Отчего?
— От страха. Вдруг уйдёшь. Вдруг скажешь — достаточно. Вдруг я тебе нужна только потому что… одиноко.
— Я не уйду.
— А если жизнь заставит?
— Тогда пусть жизнь попробует меня остановить.
— Это похоже на клятву.
— Так и есть.
Он подошёл, встал перед ней.
— Я, Пётр, клянусь тебе, Вера, что не уйду, пока ты не скажешь: «Уходи». И даже если скажешь — проверю, действительно ли надо.
Она засмеялась сквозь слёзы.
— Ты невозможный.
— А ты — необходимая.
Та ночь прошла тихо.
Но на следующее утро раздался звонок.
Старый домашний телефон — висел в прихожей с девяносто третьего года.
Они переглянулись.
— Кто это может быть? — спросил Пётр.
— Никто. Я никому не дала номер.
— Значит — кто-то дал.
Трубка звенела третий раз.
Вера подошла, взяла.
— Алло?
Тишина.
Потом — шорох. Словно кто-то дышит в трубку.
— Кто это?
Никто не ответил.
Она положила трубку.
— Пусто.
— Значит, ошибка.
— А если не ошибка?
— Кто может звонить из пустоты?
— Жизнь, — сказала она. — Жизнь часто звонит, когда не ждёшь.
На следующий день — снова.
Тот же звон. Та же тишина.
Пётр взял трубку.
— Говорите!
Шорох.
Он бросил трубку.
— Чёрт.
— Не нервничай.
— Мне это не нравится.
— Мне тоже. Но, может, старик какой-то. Телефон перепутал.
— Тогда бы перезвонил и сказал. А тут — молчит.
— Или не может.
— Кто?
— Кто слушает. Но не говорит.
Через три дня зазвонил мобильный.
Неизвестный номер.
Она нажала.
— Мама… — шёпот в трубке.
Сердце оборвалось.
— Сын?
Тишина.
— Сын, это ты?
— …да.
— Где ты?
— В аэропорту.
— Каком?
— Дома. Я прилетел.
— Почему не предупредил?
— Хотел… удивить.
— Ты удивил.
— Могу я… приехать?
— Конечно! Где ты?
— Такси везёт. Через час буду.
Она повесила трубку.
Стояла. Ничего не видела.
— Что? — спросил Пётр.
— Он приезжает.
— Кто?
— Сын.
Пётр сел.
— Вот оно… пробитое стекло.
— Что?
— Ты говорила — стекло. Что не веришь. Теперь веришь?
Она не ответила. Бросилась по дому — открыть окна, проветрить, снять чехлы с дивана, постелить свежее постельное.
— Кровать! Постель! Постель!
— Успокойся.
— Он спал на верхнем ярусе. Я купила матрас. А простыни? Где простыни?
— В шкафу, второй ящик.
Она вытащила, бросила на кровать.
— Гладить… надо погладить.
— Вера.
— Что?
— Он приедет. И увидит, как ты бегаешь по дому, как будто ему десять лет. Он увидит — ты его ждала. И это будет лучше, чем всё.
Она остановилась. Посмотрела на него.
— А если он изменённый?
— Все мы изменённые. Главное — он приехал.
В дверь постучали.
Рано.
Они переглянулись.
— Не может быть.
— Открой.
Она пошла, руки дрожали.
Открыла.
На крыльце — высокий мужчина в тёмном пальто, с чемоданом. Волосы — седые у висков. Лицо — как у Михаила, но с её глазами.
— Мама…
Она не сказала ни слова.
Просто шагнула вперёд и обняла — крепко, как когда-то обнимала мальчика, цеплявшегося за её юбку в поликлинике.
Он тоже обнял.
— Прости, — прошептал он. — Прости, что так долго.
Она кивнула — лицом к его плечу.
— Входи, — сказала она наконец. — Чай согреть. Пётр — это Пётр. Он тут живёт.
— Пётр?
— Ага. Тот, что сидит с чашкой и смотрит на тебя, как на чудо света.
Мужчина вошёл.
— Здравствуйте, — сказал он.
— Здравствуй, — сказал Пётр. — Чай?
— Можно.
— Сейчас согрею.
Вера сняла пальто, повесила.
— Устал?
— Да. Но тепло.
Они сели.
— Почему вернулся? — спросила она.
— Устал.
— А работа?
— Продал бизнес.
— Ты имел бизнес?
— В маленьком городке. Торговля.
— А жена?
— Нет. Была, но… не сложилось.
— Дети?
— Нет.
Долго молчали.
— Я часто думал о тебе, — сказал он. — Но не звонил. Боялся.
— Чего?
— Что ты скажешь: «Ты бросил меня».
— Я бы не сказала. Я бы сказала: «Ты вернулся».
Он посмотрел на неё — и в глазах блеснуло детское.
— Папа… умер.
— Я знаю. Письмо получил.
— Почему не приехала?
— Боялась.
— Чего?
— Что ты не захочешь меня там.
— Я бы захотел.
— Теперь ты здесь.
— Да.
Пётр поставил перед ним кружку.
— Говорят, ты спасал котёнка?
— Это я? — удивился сын.
— Нет, это я, — сказала Вера. — Про радио.
— Ага, — кивнул Пётр. — Я подумал — похоже.
Сын посмотрел на них — по очереди.
— Вы… вместе?
— Да, — сказала Вера. — Он остался.
— Надолго?
— Навсегда.
— А если… тяжело будет?
— Будет. Но мы не разобьёмся.
— Как стекло?
— Нет. Мы — его пробьём. И пройдём.
Сын улыбнулся.
— У вас… всё хорошо?
— Лучше, чем когда-либо.
Он сидел, пил чай. Снег падал за окном.
Потом встал, пошёл наверх, в свою комнату.
— Помнишь, где? — спросила она.
— Да.
Он открыл дверь.
Там — всё как тогда. Обои — с лошадками. Книжка на тумбочке. Ручка с надкусанным концом.
Он сел на кровать.
Через минуту — шаги.
Вера вошла.
— Мам… — сказал он. — Я…
Она подошла, села рядом.
— Говори.
— Я хотел вернуться сто раз.
— Я тоже хотела — сто раз позвонить.
— Почему не звонила?
— Боялась услышать: «Не надо».
— А я боялся — услышать: «Поздно».
— Но ты приехал.
— И ты открыла.
— И ты вошёл.
— И ты не сказала: «Уходи».
— Я бы не сказала. Никогда.
Он оперся на её плечо.
— Прости.
— Я уже простила. Давно.
Она погладила его по голове — как в детстве.
— Всё хорошо, сынок. Ты дома.
А за окном, словно в ответ, ветер сдвинул снег с ветвей, и в тишине ночи что-то хрустнуло — будто кто-то разбил стекло.
Но это был просто лёд. Или время.
Или сердце, наконец-то вышедшее наружу.
Глава 3 Отвод огня
Дом стоял на краю деревни, как будто специально выбрал место, где земля заканчивается, а небо начинается. Крыша — седая от мохов, ставни — кривые, но крепкие, дверь — со скрипом, который Вера так и не смогла убрать, хоть и смазывала каждый месяц.
Она говорила: «Пусть скрипит. Кто свой — тот знает, что скрипит».
А зимой, когда мороз ложился на стёкла узором, а дым из трубы шёл прямо в звёзды, в доме было тепло — и не только от печи.
Сын остался. Надолго.
Он не снимал пальто в первый день. Во второй — разулся в прихожей. На третий — повесил свою куртку на гвоздь рядом с Пётровой шапкой.
Никто не задавал вопросов.
Просто — стал.
Утром он спускался, молча наливал себе кофе, садился за стол. Иногда Вера не выдерживала — спрашивала:
— Сытно ли ешь?
— Сытно.
— А если хочешь — картошку с грибами?
— Умеешь?
— Как думаешь, кем я тридцать лет была? Поваром — вот ещё.
Он улыбался. Медленно. Как будто мышцы лица уже забыли, как это делается.
Пётр его не трогал. Ни одного лишнего слова. Просто кивал, когда встречались взглядом, и продолжал своё: чинил сарай, возился с водопроводом, читал газету, сложив её так, чтобы свет не бил в глаза.
Но однажды вечером сын сказал:
— Вы не ссоритесь?
— О чём? — удивилась Вера.
— Ну… как живёте. Вместе.
— А что, не положено?
— Положено. Но странно.
— Что странно?
— Что вы… просто так. Как будто всегда были.
— Мы не просто так, — сказал Пётр, не отрывая глаз от книги. — Мы — по необходимости.
— Какой?
— Жить.
— И она — твоя необходимость?
— Да.
— А если бы не взрыв?
— Тогда бы взорвалось что-то другое. Может, сердце. А может, тишина.
Сын смотрел на него. Потом на мать.
— А ты?
— Я? — сказала Вера. — Я бы сгорела. Медленно. От пустоты.
— А теперь?
— А теперь — отвод огня.
— Что?
— Это такой старинный способ. Когда в степи пожар — люди поджигают полосу впереди огня. Огонь бежит, видит — там уже всё сгорело, и гаснет.
— И ты — такая полоса?
— Нет. Я — та, кто поджигает.
Он замолчал.
Через мгновение прошептал:
— А я?
— Ты — ветер, — сказала она. — Ты мог бы раздуть. Но решил задуть.
Тогда он встал, вышел во двор, постоял у колодца. Потом вернулся.
— Мам, прости.
— За что?
— За то, что ушёл.
— Ты ушёл, чтобы выжить. Я бы сделала то же.
— Но я бросил тебя.
— Ты себя не бросил. А этого хватает.
Он сел.
— А если я опять уйду?
— Уйдёшь — оставь записку. Я прочитаю. Поплачу. Но не буду тебя проклинать.
— Почему?
— Потому что любовь — это не тюрьма.
Утром он пошёл в сарай. Пётр уже был там, точил пилу.
— Доброе, — сказал сын.
— Здравствуй, — отозвался Пётр.
— Чем заняться?
— Доски надо разобрать. Сгнили снизу.
— Сделаю.
Они работали молча. Потом сын сказал:
— Вы и правда любите её?
— Спроси её.
— Я спрашиваю вас.
— А если я скажу — нет?
— Не скажете.
— Почему?
— Потому что вы сидите за её столом, пьёте её чай, чините её дом. И боитесь смотреть ей в глаза, когда она говорит.
Пётр перестал пилить.
— Я не боюсь.
— А я думаю — боитесь. Вы боитесь, что она вдруг перестанет нуждаться. Что скажет: «Спасибо, хватит».
— А ты не боишься?
— Я боюсь.
— Чего?
— Что она не простит. Что я вошёл — и опять всё сломаю.
— А я думаю, — сказал Пётр, — что ты уже начал прощать себя. А она давно.
Сын кивнул.
— Я не умею говорить.
— Не надо. Делай.
— Как вы?
— Я? Я просто был рядом, когда нужно было. Ни больше, ни меньше.
— А если бы не было взрыва?
— Тогда бы были другие знаки. Боль — она не проходит мимо. Она находит вход.
Через неделю приехала врачиха — Лидия Михайловна, из районной поликлиники.
— Вера, — сказала она, — давай проверим давление. У тебя же была аритмия.
— Была. Прошла.
— А как?
— Встретила человека.
— Опять?
— Нет. Впервые.
Лидия посмотрела на Пётра, улыбнулась.
— Значит, ты — чудо-лекарь?
— Я? Нет. Я — чудо-пациент.
— Чем болен?
— Одиночеством.
— Вылечился?
— Лечусь.
— Какие симптомы?
— Улыбаюсь. Разговариваю с кошкой. Забываю, зачем зашёл в комнату.
— Это же признаки старения.
— А ещё — признаки счастья.
Она рассмеялась.
— Ну-ка, руку.
Она померила давление.
— Потрясающе. У тебя норма. Прямо как у тридцатилетней.
— Я и чувствую себя моложе.
— От любви?
— От возможности.
— Какой?
— Жить дальше.
Потом врачиха посмотрела на сына.
— Это кто?
— Сын. Приехал.
— Какое совпадение.
— Не совпадение. Это закономерность.
— Какая?
— Когда человек начинает жить — всё возвращается.
Лидия ушла. А вечером снова пошёл снег.
Сын стоял у окна.
— Мам, почему ты не вышла замуж за папу?
— За какого?
— За моего.
— Я вышла.
— Я имею в виду — вторично.
— А зачем? Я ведь и тогда не вышла. Я просто полюбила.
— Но ты была одна.
— Да. Но не пустая.
— А с Петром — другое?
— Да. Я не просто люблю. Я могу быть. Без масок. Без «надо». Без страха, что скажу не то.
Он кивнул.
— Я тоже хочу так.
— Не ищи. Просто будь.
— А если никто не придёт?
— Значит, ты и есть тот, кто должен прийти.
Ночью в сараях что-то загудело.
Пётр вскочил.
— Огонь, — сказал он.
Вера сразу услышала.
— Где?
— У соседей. Ветер — к нам.
Он уже натягивал куртку.
— Я с тобой.
— Нет!
— Это мой дом.
— И мой.
Они выбежали.
Сосед, Иван, стоял у сарая, бросал ведро за ведром.
— Сено! — кричал он. — Всё сено!
Пламя бежало по чердачку, лизало крышу. Ветер разносил искры.
— Надо отвод, — сказал Пётр.
— Что?
— Сжечь полосу. Иначе придёт сюда.
— У тебя есть чем?
— Зажигалка, бензин.
— Бензин! — крикнул Иван. — Только не рядом!
Пётр бросился к «Жигулю». Открыл багажник. Достал канистру.
— Мам, не надо! — сказал сын.
— Это необходимо.
— Оно может выстрелить!
— Выстрелит — я знаю, как падать.
Она уже бежала с ним.
— Ты зачем?
— Помогу.
— Вера, ты слишком старая для этого!
— А ты — слишком молодой, чтобы говорить такое.
Они подбежали к краю участка. Там — сухая трава, прошлогодний клевер.
Пётр полил бензином — узкую полосу в пять метров.
— Готова?
— Готова.
Он чиркнул зажигалкой.
— Беги! — крикнула Вера.
Он бросил — огонь вспыхнул.
Полыхнуло.
Они отступили.
Пламя побежало по полосе, сожгло всё.
И вдруг — тишина.
Ветер донёс дым, а потом — пепел.
Но огонь с соседнего двора, дойдя до выжженной полосы, начал гаснуть.
— Работает! — закричал Иван.
— Работает, — прошептала Вера.
Они стояли, кашляли. Лица в копоти.
— Уберите газ! — закричал сын. — Канистра!
Пётр вылил остатки бензина в канаву, закопал.
— Сработало, — сказал он. — Огонь, который меньше, спасает от большего.
Утром приехали из пожарной.
— Кто потушил?
— Мы.
— Вы? Как?
— Отводом.
— Господи, вы же могли взлететь!
— Могли. Но не взлетели.
— А что спасло?
— Жизнь, — сказала Вера. — Когда она важнее страха.
Сына они отводили в сторону.
— Вы не бойтесь, — сказали. — Мы видим: она счастлива.
— Она всегда была сильной, — ответил он. — Но я не знал, что это может выглядеть так.
Вечером они сидели за столом.
— Мам, — сказал он. — Я хочу остаться.
— Остаться?
— Здесь.
— Навсегда?
— Пока ты не скажешь: «Уходи».
— Я не скажу.
— А если станет тесно?
— Тесно бывает, когда не хватает воздуха. А у нас — воздух, как после дождя.
Пётр глянул на него.
— А как же Америка?
— Продал. Ушёл.
— А бизнес?
— Нашёлся покупатель.
— А ты?
— Нашёлся дом.
Они выпили — по глотку коньяка.
— Настоящая драка — не с огнём, — сказал Пётр. — А с тишиной. Когда всё горело, а ты не слышал.
— Я слышал, — сказал сын. — Я просто боялся поверить.
В ту ночь Вера долго не спала.
Вышла на крыльцо. Звёзды висели низко.
— Михаил, — шепнула она. — Ты бы понял. Я не забываю. Но и не живу в прошлом.
Потом вернулась.
В доме горел свет.
Пётр сидел на кухне, читал книгу.
— Что не спишь? — спросил он.
— Думала.
— О чём?
— О пожаре.
— Ты молодец.
— Мы оба.
— А сын?
— Он тоже.
— Ты знаешь, что он останется?
— Знаю.
— Хорошо?
— Очень.
Он встал, подошёл, обнял её — крепко, как впервые, когда перестал бояться.
— Мы отвели огонь, — сказал он. — А теперь — будем греться.
— У камина?
— У жизни.
И больше ничего не сказал.
Только поцеловал в висок.
А за окном, где вчера пылало пламя, теперь росла тонкая трава — первая весна, пробившаяся сквозь пепел.
Глава 4 Эвакуация пострадавшего
Весна сошла неспешно, как старая гостья, не желающая покидать тёплый дом. Снег растаял по кромкам, оголил прошлогоднюю листву, и земля стала тёмной, сырой, дышащей. Воздух пах гниющей древесиной, прелым сеном, первой зеленью — чем-то хрупким и уверенным одновременно.
Вера каждый день выходила с лейкой — не для цветов, а для одного-единственного ростка под яблоней, что появился после пожара. «Что-то взошло само», — говорила она, щурясь на солнце. Пётр качал головой: «Ты же его не сеяла». «А вдруг душа садилась?» — смеялась она.
Сын начал работать на участке. Не по обязанности, а как будто восстанавливал связь — с землёй, с местом, с памятью. Он копал, рыхлил, выкорчёвывал сухие пни, будто вытаскивал из тела занозы.
— Там, где я жил, — сказал однажды, — не было ничего живого. Бетон, стекло, кондиционеры. А здесь — земля дышит.
— А ты? — спросила Вера. — Ты дышишь?
— Начинаю.
Однажды после обеда, когда все трое сидели за столом, доедая борщ, по радио начали передавать тревожную сводку:
— В районе трассы 68, на повороте к Погорелым Ключам, столкнулись две фуры. Один водитель зажат в кабине. Эвакуация затруднена. Спасательная служба в пути, но из-за ливня задерживается.
Молчание.
Потом Пётр сказал:
— Это рядом. Километров двадцать.
— А где Погорелые Ключи? — спросил сын.
— Там ты садился в автобус, когда уезжал в область, — сказала Вера. — Рядом с мельницей.
Пётр встал.
— Беру лом.
— Куда? — спросила Вера.
— Туда.
— Что, ты — спасатель?
— Я — человек, который не проедет мимо.
— Ты не проедешь, а ты идёшь? На своей „Ладе“?
— Машина в порядке.
— Но идти к горящей фуре — не то же самое, что чинить калитку.
— Знаю.
— А если рухнёт? Если груз сдвинется? Если взорвётся бак?
— Тогда я хотя бы был.
Сын встал.
— Я с тобой.
— Ты зачем?
— За тем же.
Вера посмотрела на них — одного в майке, другого в куртке, оба с решимостью в глазах, как будто это не мужчины, а два бревна, решивших держать крышу.
— Ладно, — сказала она. — Только возьмите аптечку. И трос. И фонари. И мой старый плед. Пусть хоть согреют пострадавшего, если жив.
— Жив, — сказал Пётр. — Иначе бы не говорили — „эвакуация“.
Они уехали.
Она села у окна.
Включила чайник.
Потом выключила.
Вышла во двор.
Смотрела на дорогу до тех пор, пока облако пыли не скрылось за лесом.
Дорога была в грязи, как после наводнения. Машина подпрыгивала, скрежетала подвеской. Сын держался за ручку.
— Ты часто так мчишься? — спросил он.
— Только когда надо.
— А сейчас надо?
— Да.
— Почему?
— Потому что, если я не поеду, я потом не смогу смотреть тебе в глаза.
Сын промолчал. Потом сказал:
— Я тоже не смогу.
Через полчаса увидели дым.
Не чёрный, а густой, белый — пар, поднимающийся из-под капотов. Две фуры лежали, как уставшие звери, одна врезалась в другую, третья лежала на боку, разметав сено по дороге.
У кабины первой стоял полицейский, махал руками.
— Сюда! — крикнул Пётр.
Подъехали. Вышли.
— Что случилось?
— Водитель жив, но придавлено бедро. Не достать.
— А спасатели?
— Застряли на подъезде. Дождь скосил дерево.
— Дайте лом, — сказал Пётр.
— Осторожнее. Перекосился весь купол.
Сын взял фонарь, трос.
— Куда?
— Под капот. Попробуем поднять раму.
Работали как по нотам — один прижимал, другой вставлял лом.
Из кабины доносился стон.
— Держись! — крикнул Пётр. — Мы тебя достанем!
— Жив… — прохрипел мужчина. — Помогите... ногу… не чувствую...
— Подержим, только не двигайся!
Металл скрипел. Лом гнулся.
— Ещё! — крикнул сын. — Толкай!
Прут вошёл глубже.
— Ты, с фарой — свети!
Сын направил свет.
— Вижу! Опора держится!
— Ещё!
Они напряглись. Металлический скрежет — и рама приподнялась на полсантиметра.
— Доставай! — крикнул Пётр полицейскому.
Тот полез внутрь. Вытащил водителя — медленно, осторожно, как ребёнка из колыбели.
— Давай сюда! — крикнул сын.
Они уложили его на плед.
— Дышит, — сказал Пётр. — Жив.
— Где аптечка?! — крикнул сын.
— В машине! Заднее сиденье!
Он бросился, вытащил.
— Что делать? — спросил полицейский.
— Осторожно. Рана на ноге. Кровотечение.
— Я — не врач.
— Я тоже. Но мать учила.
Пётр сорвал с себя куртку, скрутил жгут.
— Держи крепче, — сказал он сыну. — Не снимай давления.
— А если приедет „скорая“ и скажет — снимай?
— Сниму. А пока — держим.
Прошло двадцать минут.
Потом — вой сирен.
„Скорая“ подкатила, выскочили санитары.
— Что у нас?
— Перелом, возможный разрыв артерии. Жгут на бедре. Жив.
— Молодцы. Быстро.
Загрузили пострадавшего.
— Кто из вас решал?
— Мы вдвоём, — сказал Пётр.
— Будет награда.
— Нам не надо. Только бы выжил.
— Обещаю.
Машина уехала.
Они стояли, почерневшие от сажи, с порванными рукавами.
— Ну что, — сказал Пётр, — поехали?
— Давай, — отозвался сын. — Только по дороге в магазин.
— Зачем?
— Нужно.
Вера ждала на крыльце.
Увидела фары — и пошла навстречу.
— Живы?
— Живы.
— А пострадавший?
— В „скорой“. Жив.
— Слава богу.
Они прошли в дом. Она бросилась к зеркалу:
— Боже, как вы измазались!
— Мы спасали.
— А выглядишь — как после бани с сажей.
— А что в мешке? — спросила она, глядя, как сын кладёт свёрток на стол.
— Открой, — сказал он.
Она развернула — внутри банка молока, хлеб, пачка сахара, пачка соли, мыло, носки.
— Ты же за продуктами ездил?
— Нет. Это — для него.
— Для кого?
— Для водителя. Когда поправится — пусть знает: кто-то помнил.
— У тебя сердце, — сказала Вера, касаясь его щеки. — Настоящее.
— От кого взял — понятно.
Она не ответила. Обняла.
Пётр стоял у печки, смотрел в окно.
— Что? — спросила она.
— Думаю.
— О чём?
— О том, что каждый раз, когда мы спасаем кого-то — это как будто спасаем самих себя.
— Ты — себя?
— Да. Я был в той кабине. Когда жена ушла. Когда никто не пришёл. Когда я лежал, а дверь не открывалась.
— И мы — открыли?
— Да.
— Значит, теперь ты — впереди?
— Теперь я — рядом.
Она подошла, встала сзади, положила голову ему на плечо.
— Ты знаешь, я раньше думала — спасение — это когда кто-то приходит и вытаскивает тебя снизу. А теперь поняла: спасение — когда ты сам идёшь вниз, в дым, в огонь, и тянешь другого за руку.
— И тянешь — потому что сам когда-то падал.
— Вот именно.
Потом наступила тишина.
Но не пустая. Та, в которой слышен стук часов, дыхание спящих за стеной, скрип половиц — дом дышит, как живое существо.
Через три дня пришёл парень — в пальто, с букетом одуванчиков.
— Вы спасли моего отца, — сказал он. — Он жив. Выписывают через неделю.
— Как он?
— Живёт. Говорит: „Те мужики — ангелы в грязных куртках“.
Вера улыбнулась.
— Такие и бывают.
— Спасибо. Мы никогда не забудем.
Ушёл.
Той ночью Вера легла поздно.
Пётр подошёл, сел рядом.
— О чём думаешь?
— О том, что, может, всё, что с нами случилось — и взрыв, и звонок сына, и пожар, и фура — это не случайности.
— А что?
— Это трасса. Не шоссе, а путь. Спасения.
— И она ведёт…?
— Сюда. К дому. К вам.
— А что дальше?
— А дальше — кто-то ещё постучит. Или кто-то закричит. Или кто-то просто остановится на обочине — с мотором, который не заводится.
— И мы не проедем мимо?
— Ни за что.
Он взял её за руку.
— Тогда пусть лом ржавеет. Но готов.
— Готов.
Она закрыла глаза.
А за окном, в тишине весенней ночи, что-то зашуршало в саду — будто кто-то прошёл по листве.
Или это просто ветер.
Или кто-то, кто скоро остановится.