Сергей не просто просил соль за ужином — он объявлял тендер на повышение солености блюда. Мой муж, человек с лицом, на котором всегда читалась легкая брезгливость к несовершенству мира, любил повторять, что семья — это та же корпорация, только с худшей дисциплиной.
Сегодня на холодильнике висел не список покупок, а «Меморандум выходного дня».
— Катя, ознакомься и подпиши, — бросил он, поправляя запонки. Дома он ходил в рубашках, потому что «расслабленность ведет к деградации». — В субботу приезжает Петр Ильич. Мой учредитель. Нужно продемонстрировать благополучие, стабильность и… — он покрутил в воздухе холеной кистью, — гастрономический экстаз.
Я пробежала глазами по списку. Утка конфи, трюфельное масло, три вида брускетт, «что-нибудь французское, но с русским размахом». Внизу, в графе «Бюджет», сиротливо жалась сумма, которой хватило бы разве что на суповой набор и пачку крабовых палочек по акции.
— Сереж, ты ноликом не ошибся? — я постучала ногтем по бумаге. — Тут бюджет на поминки хомячка, а не на встречу учредителя.
Сергей улыбнулся той самой улыбкой, с которой обычно отказывают в ипотеке. Снисходительно, чуть склонив голову набок.
— Екатерина, деньги — это ресурс ленивых. Умная женщина берет изобретательностью. Включи фантазию. Ты же хранительница очага или кто? Я обеспечиваю стены, ты обеспечиваешь уют. Разделение труда.
В кухню вошел Ромка. В свои тринадцать он носил безразмерные худи и выражение лица буддийского монаха, познавшего тщетность бытия. Он заглянул в листок через мое плечо.
— О, папа приклывается? — поинтересовался сын, наливая воду. — «Гастрономический экстаз» за три тысячи? Мам, свари ему гречку и скажи, что это дефлопе. Если не поверит, скажи, что у него неразвитый вкус.
— Рома, — ледяным тоном оборвал его отец. — Иди учи физику.
— Так физика и учит: если где-то убыло, значит, кто-то слишком много о себе возомнил, — парировал сын и неспешно удалился, шаркая тапками.
Сергей тяжело вздохнул, поправляя идеально выбритый подбородок: — Ты распустила сына, Катя. Никакой субординации. В общем, я жду уровень. Петр Ильич любит, когда «дорого-богато». Не подведи.
Он ушел на работу, оставив на столе купюры, которые выглядели как подачка швейцару.
Я налила себе кофе и посмотрела в окно. Февральская серость отлично гармонировала с моим настроением. Знаете, в природе существует удивительное явление — плющ. Сам по себе он не злодей: просто цепляется за опору и ползёт вверх. Но если дать ему волю, он так плотно обнимает чужой ствол, что опоре становится не до роста — она занята тем, что тащит на себе чужую зелёную карьеру. Вот и наш Сергей был «плющом» нового поколения: он вцепился в мой быт, питался моей энергией, но при этом требовал, чтобы я благодарила его за честь носить его фамилию.
В дверь позвонили. На пороге стояла Анна Тимофеевна, моя свекровь. Женщина, способная одним взглядом остановить маршрутку на полном ходу. В руках она держала сумку, из которой торчал хвост мороженой скумбрии.
— Здравствуй, Катюша. Твой Наполеон Бонапарт дома? — она прошла в кухню, не дожидаясь ответа.
— Уехал, Анна Тимофеевна. Оставил техзадание.
Свекровь изучила листок на холодильнике. Ее брови поползли вверх, стремясь к линии роста седых, аккуратно уложенных волос.
— «Утка конфи»? — переспросила она. — А бюджет где?
Я молча указала на кучку денег на столе.
Анна Тимофеевна хмыкнула. — Понятно. Значит, хочет пустить пыль в глаза начальству, а тебя использовать как бесплатный кейтеринг. Знаешь, деточка, есть такая старинная мудрость: «Если муж хочет пир горой из топора, варить этот суп придется ему самому. Вместе с топором».
— Он сказал, что я должна проявить изобретательность, — усмехнулась я.
— Изобретательность? — глаза свекрови хищно блеснули. — Будет ему изобретательность.
Суббота наступила неотвратимо, как налоговая проверка. Сергей пришел с работы раньше, нервный, дерганный. Он проверял, нет ли пыли на карнизах, и переставлял салфетки под углом сорок пять градусов.
— Катя, где запахи высокой кухни? — он втянул носом воздух. — Почему пахнет... вареной картошкой?
— Это «рустик», дорогой. Эко-стиль, — отозвалась я из кухни, повязывая фартук.
В семь вечера раздался звонок. Сергей метнулся открывать, натянув на лицо маску успешного рантье.
Петр Ильич оказался грузным мужчиной с громогласным голосом и руками, привыкшими крутить не только баранку, но и чужие шеи. С ним пришла его супруга — тихая, полная дама с добрыми глазами.
— Ну, Серега, показывай свои хоромы! — прогремел гость. — Хвалился, что жена у тебя — волшебница, стол накрывает, как в «Пушкине».
Мы прошли в гостиную. Стол был накрыт идеально белой скатертью. А на ней...
На ней стояла огромная кастрюля дымящейся картошки в мундире. Рядом, на газете (специально купленной «Вечерней Москве»), лежала разделанная селедка с луком, квашеная капуста в эмалированной миске, соленые огурцы и шмат сала с мясными прожилками. В центре композиции возвышалась запотевшая бутыль мутного, но благородного напитка, который принес наш сосед, дядя Жора, бывший полковник авиации, которого мы тоже пригласили для колорита.
У Сергея дернулся глаз. Его лицо приобрело оттенок несвежей овсянки.
— Это... что? — прошипел он, не разжимая губ, глядя на меня. — Где утка? Где брускетты?
— Это концептуальное решение, Сергей, — громко, с достоинством произнесла я. — Возвращение к истокам. Ты же сам говорил: мы не должны забывать, кто мы. Чистый вкус, никаких ГМО и французских выкрутасов.
Петр Ильич замер. В комнате повисла тишина, но не та, что бывает перед бурей, а та, что перед взрывом. Сергей уже открыл рот, чтобы начать оправдываться и, вероятно, обвинить меня в скудоумии, но тут гость хлопнул в ладоши.
— Твою ж дивизию! — рявкнул он. — Серега! Ты знал! Ты знал, чертяка! Я эти фуа-гра уже видеть не могу, у меня от них изжога! А тут... Картошечка! С укропчиком! Сало!
Он плюхнулся на стул, схватил вилку и с вожделением ткнул в картофелину.
Сергей стоял, растерянно моргая. Сценарий в его голове сломался. Он планировал играть роль аристократа, извиняющегося за «простоту» жены, а оказался в ситуации, где жена сорвала джекпот.
— Присаживайтесь, — скомандовала Анна Тимофеевна, выплывая из кухни с подносом черного хлеба. — Сергей, не стой столбом, наливай гостю. Или ты только руководить умеешь?
Ужин пошел на ура. Дядя Жора травил байки про службу на Байконуре, Петр Ильич ржал так, что дрожали стекла, его жена с удовольствием хрустела капустой. Ромка, сидя в углу, с иронией наблюдал за отцом.
Сергей, однако, не сдавался. Поняв, что катастрофы не случилось, он решил перехватить инициативу и вернуть себе лавры хозяина.
— Да, — важно произнес он, поднимая рюмку. — Я долго думал над меню. Хотелось, знаете ли, душевности. Я сразу сказал Катерине: убери эти деликатесы, сделай просто, по-нашему. Я ведь, Петр Ильич, сам продукты выбирал. На рынке. Лично. У бабушек. Чтобы все натуральное.
Я замерла с салатницей в руках. Анна Тимофеевна перестала жевать. Рома поднял бровь.
— Лично? — переспросил Петр Ильич, закусывая огурцом. — Молодец. Уважаю. Мужик должен разбираться в мясе и сале. А почем нынче сало брал? Хорошее, мягкое.
Сергей замялся. Он в жизни не был на рынке. Цен он не знал.
— Ну... так... недешево, — уклончиво ответил он, сохраняя мину знатока. — Рублей девятьсот... за килограмм.
Дядя Жора поперхнулся рассолом.
— Сережа, — ласково, как психиатр, произнесла я. — Это сало мне прислала тетя Валя из Воронежа. Бесплатно. А на рынке такое стоит максимум пятьсот. А девятьсот — это если свинья при жизни знала английский и играла на скрипке.
— К тому же, — внезапно вступил Рома, не отрываясь от телефона, — ты, пап, утром дал маме три тысячи рублей на все про все. Если бы ты покупал сало, мы бы сейчас ели картофельные очистки.
Лицо Сергея покраснело, но не от стыда, а от злости. Он не привык, чтобы его ловили за руку.
— Роман! — рявкнул он. — Выйди из-за стола! Разговор взрослых не для твоих ушей.
— Зачем же гнать парня? — нахмурился Петр Ильич. — Смышленый малый. И правду говорит. Не люблю, когда врут, Серега. Ты мне в отчетах тоже цифры «от балды» пишешь, как про сало?
Атмосфера за столом накалилась. Сергей попытался улыбнуться, но вышла гримаса зубной боли.
— Ну что вы, Петр Ильич, шутит парень...
— А я не шучу, — вдруг жестко сказала Анна Тимофеевна. Она положила вилку и посмотрела на сына тяжелым взглядом. — Ты, Сережа, заигрался в начальника. Дома не подчиненные, дома семья. Жена тебе стол накрыла из ничего, выкрутилась, лицо твое сохранила, а ты сидишь, павлином надулся и чужие заслуги себе приписываешь. Не по-мужски это.
Сергей вскочил. Его эго, раздутое до размеров дирижабля, получило пробоину.
— Мама! Катя! Вы что себе позволяете? Мы обсуждаем деловые вопросы! Знай свое место, женщина! — он повернулся ко мне, и в его глазах я увидела то самое желание — уничтожить, растоптать, чтобы возвыситься. — Ты просто домохозяйка, которая живет на мои деньги! Я тебя содержу!
Я медленно встала. Спокойно вытерла руки салфеткой.
— Знаешь, Сережа, — мой голос звучал тихо, но отчетливо. Ты забыл, кто ведет твою бухгалтерию, кто платит за квартиру, чья это квартира, в конце концов, и кто закрыл твой кредит на машину с премии за мой фриланс. Твоя зарплата, «кормилец», уходит на твои костюмы и этот дешевый понт. Я молчала, чтобы не позорить тебя. Но раз ты решил посчитать, кто кого содержит...
Я достала из кармана смартфон, открыла банковское приложение и положила перед Петром Ильичом.
— Вот выписка, Петр Ильич. Посмотрите, с чьей карты оплачен этот банкет, коммуналка и бензин для машины вашего сотрудника за последние полгода.
Петр Ильич, человек старой закалки, уважающий документы, надел очки. Посмотрел. Хмыкнул. Потом еще раз посмотрел на Сергея, который стоял бледный, как та самая моль в обмороке.
— Н-да... — протянул учредитель. — «Эффективный менеджер», говоришь? Ресурсы оптимизируешь? А я смотрю, ты у нас альфонс, Серега. Живешь у жены, ешь за ее счет, да еще и строишь из себя короля. Ненадежный ты человек. Гнилой.
Он встал, вытер усы.
— Спасибо, хозяюшка, за хлеб-соль. Вкусно было. А с тобой, Сергей, мы в понедельник поговорим. О соответствии занимаемой должности. Не люблю я, когда пыль в глаза пускают.
Гости ушли. Дядя Жора, прихватив огурец, тактично испарился.
Сергей сидел на стуле, обхватив голову руками. Весь его лоск, вся его напускная важность стекли, как дешевая краска под дождем. Он был жалок.
— Ты меня уничтожила, — прошептал он. — Ты понимаешь, что ты наделала?
— Я? — удивилась я, начиная убирать со стола. — Я всего лишь выполнила твою просьбу. Проявила изобретательность и организовала незабываемый вечер. И, кстати, я сэкономила твои три тысячи. Можешь забрать их обратно.
Анна Тимофеевна подошла ко мне и обняла за плечи.
— Горжусь, дочка. А ты, сынок, — она повернулась к Сергею, — спишь сегодня на диване. И завтра тоже. Пока не научишься уважать тех, кто прикрывает твою спину, а не плюет в нее.
Ромка доедал картошку, совершенно счастливый. — Мам, а классно ты его с выпиской уделала. Как в "Мортал Комбат" — Фаталити.
Я посмотрела на мужа. Мне не было его жаль. Уважение — это валюта, курс которой не зависит от инфляции, но, если ты тратишь ее на самолюбование, однажды окажешься банкротом.
Через месяц Сергей работал уже в другом месте. Рядовым менеджером. Зарплата стала меньше, а гонора — еще меньше. А на холодильнике теперь висит только один список — список дел, которые он должен сделать по дому. И знаете что? Он его выполняет. Потому что понял: королем делает не свита, а умение быть человеком.