Руки у меня дрожали. Я сидела на пластиковом стуле в коридоре центра занятости и смотрела на свои пальцы – тонкие, с подсушенной красноватой кожей, которая никак не хотела прийти в норму после пятнадцати лет работы с мукой и сахарной пудрой. Четыре месяца прошло с тех пор, как я закрыла кондитерскую. А руки всё ещё помнили.
На коленях лежала тетрадка в клетку. Я записывала расходы – привычка, от которой не могла избавиться. Автобус – сорок шесть рублей. Хлеб – пятьдесят два. Пакетик семян укропа – двадцать. Укроп я купила по дороге сюда, сама не поняла зачем. Наверное, потому что двадцать рублей – это всё, что я ещё могла себе позволить из категории «хочу», а не «надо».
Очередь двигалась еле-еле. Пахло кофе из автомата и чем-то казённым – бумагой, что ли. Или безнадёжностью. Я получила номерок – сорок третий – и села ждать.
Рядом сидел мужчина. Я бы и не заметила его, но он кашлянул, и я машинально повернула голову. Крупный, широкоплечий, но одежда болталась на нём, будто с чужого плеча. Куртка, из-под которой торчал воротник клетчатой рубашки. И руки. Я сразу посмотрела на его руки – большие, с широкими ладонями и загрубевшей кожей. Но ногти чистые, аккуратно подстриженные. Под ногтями – земля. Не грязь, а именно земля, тёмная, въевшаяся глубоко.
Странно для безработного, подумала я. И тут же одёрнула себя: а ты сама-то кто сейчас?
– Сорок второй! – крикнули из-за двери.
Он встал. Значит, сорок второй – его. Я осталась сидеть.
***
Мы пересеклись снова через неделю. Тот же коридор, те же стулья, тот же кофейный автомат. Я пришла раньше и заняла место у окна. Он вошёл, огляделся и сел через два стула от меня.
– Привет, – сказала я. Сама не ожидала от себя. Но тут, на этих стульях, все были свои. Все проигравшие.
Он кивнул.
– Привет.
Голос у него оказался низкий, с хрипотцой. Говорил тихо, будто экономил слова.
Я достала тетрадку и стала считать. Комната в коммуналке – восемь тысяч. Электричество, вода – по счётчику. Еда – если совсем впритык, то пять тысяч в месяц можно уложиться. Пособие по безработице – двенадцать тысяч. Минус жильё, минус коммуналка, на еду оставалось примерно три тысячи. Не хватало.
– У вас там цифры не сходятся, – вдруг сказал он.
Я подняла голову. Он смотрел на мою тетрадку – не нагло, скорее машинально. Как человек, привыкший считать.
– Электричество вы два раза посчитали.
И правда. Я моргнула, зачеркнула строчку.
– Спасибо. Бухгалтер?
– Фермер, – ответил он и замолчал.
Я ждала продолжения. Его не было. Фермер на бирже труда – звучало как начало плохого анекдота. Но мне было не до смеха.
– А я кондитер, – сказала я. – Была.
Он посмотрел на меня, потом на мои руки. Я убрала их под тетрадку.
– Тимур, – сказал он.
– Рита.
Мы помолчали. Очередь двигалась. Я думала о трёх тысячах на еду и о том, что дочке в Питер нужно отправить хотя бы немного, а Полина учится на втором курсе, стипендия – слёзы, и подработку она пока не нашла.
Тимура вызвали первым. Он ушёл, не оглянувшись.
Но в следующий вторник он сел уже на соседний стул. И принёс мне пластиковый стаканчик с кофе из автомата. Без сахара. Я тогда подумала: откуда он знает, что без сахара? А потом поняла – он просто не знал. Сам пил без, и мне взял так же.
Я не стала спрашивать. Выпила. Кофе был отвратительный. Но тёплый.
– Давно на бирже? – спросила я.
– С осени.
– А ферма?
Он помолчал. Пауза была такой длинной, что я уже решила – не ответит.
– Банк забрал, – сказал он наконец. И больше ничего.
Я кивнула. Мне ли не понимать. Арендодатель поднял цену вдвое, поставщики – свои, кредит – в банке, выручка – в минус. «Риткины булочки» протянули три месяца после повышения аренды. Потом всё.
– У меня кондитерская была, – сказала я. – «Риткины булочки». Семь лет работала. Потом аренда выросла, и я не потянула.
Тимур посмотрел на меня. Не с жалостью – нет. С пониманием. Так смотрят те, кто сам прошёл через это. Когда то, что строил годами, рассыпается за считаные недели.
Нас вызвали одного за другим. Лёня – молодой парень за стойкой, суетливый, вечно перебирающий бумаги – выдал нам одинаковые направления на курсы переподготовки. Мне – «Основы бухгалтерского учёта». Тимуру – «Оператор компьютера для начинающих».
– Это шутка? – спросила я у Лёни.
– Нет, это программа, – ответил он без тени иронии.
На улице мы остановились на крыльце. Март, серый, холодный. Снег уже подтаял, но радости от этого не было. Я застегнула куртку и сунула руки в карманы. В правом кармане нащупала пакетик. Укроп. Всё ещё там.
– Ты как домой добираешься? – спросила я. Перешла на «ты» сама не заметив.
– Автобус до Ферзиково. Час двадцать.
– Каждый раз?
– Каждый раз.
Я присвистнула. Я-то жила в коммуналке на окраине Калуги – четырнадцать квадратных метров, раскладушка, стол, холодильник, от которого пахло чужой едой. Но хотя бы добиралась за двадцать минут пешком.
– Пока.
– Пока.
Он пошёл к остановке, и я смотрела ему в спину – широкую, чуть ссутулившуюся, в куртке, которая была ему велика. И почему-то подумала: интересно, какая у него ферма была? Что выращивал?
Я отвернулась и пошла домой. По дороге считала: если не обедать, а только завтракать и ужинать, можно сэкономить рублей пятьсот в месяц. Ноги привычно несли меня по тротуару, и тут я заметила кое-что.
Пустырь. Справа от дороги, за покосившимся деревянным забором. Участок земли, поросший прошлогодней травой. Сотки четыре, может пять. Когда-то тут, видимо, был огород – я заметила остатки грядок и ржавую бочку в углу.
Я остановилась. Посмотрела на пустырь. Потом на пакетик укропа в руке.
И подумала: а что, если?
***
Через неделю я стояла на этом пустыре с лопатой. Лопату одолжила у соседки по коммуналке – та сначала посмотрела на меня как на сумасшедшую, потом пожала плечами и дала.
Земля была тяжёлой. Мёрзлая, хоть уже и апрель. Я копала минут двадцать и поняла, что ничего не получается. Грядка выходила кривая, неглубокая, комья земли не разбивались. Спина болела. Руки тоже.
Я села на ржавую бочку и выдохнула. Дурацкая идея. Какой из меня огородник? Я умела делать заварной крем, а не грядки. Семнадцать видов теста – от слоёного до песочного. А земля – это другое.
– Не так копаешь.
Я подскочила. Тимур стоял за забором, руки в карманах куртки. Откуда он тут взялся?
– Что ты тут делаешь? – спросила я.
– В город ехал. Автобус через сорок минут. Увидел тебя.
Остановка была в ста метрах. Он мог увидеть меня из окна автобуса или с дороги. Логично. Но всё равно – неожиданно.
– Лопату по-другому держи, – сказал он. – И не вширь копай, а вглубь. Слой за слоем.
Он перелез через забор – легко, несмотря на рост – и взял у меня лопату. Не спрашивая. Просто взял.
И начал копать.
За двадцать минут он сделал больше, чем я за час. Грядка получилась ровная, глубокая, с аккуратными бортиками. Земля лежала рыхлая, тёмная.
– Тут чернозём неплохой, – сказал он, растирая комок между пальцами. – Отдохнул за зиму. Можно сажать.
Я смотрела на его руки. Они двигались уверенно, точно, как у хирурга. Только вместо скальпеля – лопата.
– Это чья земля? – спросил он.
– Не знаю. Пустая стояла. Я просто решила попробовать.
Он кивнул. Не стал читать лекцию о том, что нельзя копать на чужом участке. Не стал спрашивать, зачем мне это. Просто кивнул и продолжил.
К вечеру у нас было три грядки. Я посадила укроп – тот самый, за двадцать рублей. Тимур достал из кармана куртки мятый пакетик с семенами редиски.
– Откуда? – удивилась я.
– Мать дала. У неё на балконе целая коробка семян. Копит.
Я воткнула палочку с надписью «Укроп» рядом с грядкой. Тимур смотрел на меня и, кажется, почти улыбнулся. Почти. Уголок губы дрогнул и вернулся на место.
– Придёшь завтра? – спросила я.
– Автобус в семь утра. Буду к девяти.
Он ушёл на остановку. Я осталась стоять у грядок. На улице темнело. Пахло сырой землёй и чем-то ещё – весной, что ли. Или надеждой. Нет, скорее упрямством. Надежда – это для тех, кто ждёт. А я уже устала ждать.
На следующий день Тимур пришёл к восьми сорока. С рюкзаком, из которого торчали черенки двух лопат и мотыга.
– Мать собрала, – сказал он, перехватив мой взгляд.
Мы работали молча. Это было странно и хорошо одновременно – не нужно было разговаривать. Он копал, я разбивала комья граблями, которые нашла в сарае за участком. Сарай оказался незапертым, внутри – ржавые грабли, ведро без ручки и старый шланг.
К обеду я достала из сумки хлеб и банку тушёнки. Тимур разломил хлеб пополам – ровно, без крошек. Фермерская привычка, что ли?
– У тебя что было? – спросила я. – На ферме?
Он жевал медленно.
– Зерновые в основном. Пшеница, ячмень. Под конец завёл коров – десять голов.
– И что случилось?
Пауза. Он отложил хлеб.
– Взял кредит. На расширение. Хотел коровник новый. Лето выдалось сухое. Урожай – треть от обычного. Коровы – молока мало, корма дорогие. Банк пришёл через полгода.
Он говорил ровно, без надрыва. Но я видела, как его пальцы сжали корку хлеба.
– А семья?
– Жена ушла давно. Ещё до кредита. Мать со мной. Ей за семьдесят, болеет. Артрит, давление. Я за ней присматриваю.
Я не стала говорить «мне жаль» или «бывает». Вместо этого открыла тетрадку.
– Смотри. Если посадить тут лук, редис, зелень – к июлю можно собрать первый урожай. Продать на рынке. Пусть немного, но хоть что-то.
Тимур посмотрел на мои расчёты. Потом на грядки. Потом снова в тетрадку.
– Ты серьёзно? – спросил он.
– Абсолютно.
– Тут нет воды. Нет инструмента нормального. Участок, может, чужой. И ты хочешь зарабатывать на редиске?
– Ты лучше предложение знаешь?
Он замолчал. Я тоже. Мы сидели на перевёрнутых вёдрах, жевали хлеб с тушёнкой, и ветер гнал по пустырю прошлогоднюю листву.
– Земля не обманет, – сказал Тимур тихо. Не мне. Скорее себе. – Это единственное, что не обманывает.
Я записала в тетрадку: «Шланг – починить. Вода – договориться с соседями. Семена – список. Инструменты – ?»
К вечеру мы вскопали ещё четыре грядки.
Потом был май. Потом июнь. Мы приходили каждый день – оба, будто на работу. Тимур приезжал из Ферзиково первым автобусом, я выходила из коммуналки в шесть утра. К семи мы встречались у забора.
Тимур знал про землю всё. Когда поливать, сколько лить, как подвязывать помидоры, чтобы не сломались. Он мог по цвету листа определить, чего не хватает растению – азота, калия, фосфора. Я смотрела на него и видела другого человека. Не того ссутулившегося мужчину в большой куртке из очереди на бирже. А человека, который знает своё дело. Который стоит на земле твёрдо, потому что это его земля. Пусть и чужая формально.
А я умела другое. Считать. Торговаться. Разговаривать с людьми. Когда нам понадобились семена, я договорилась с магазином «Всё для дачи» – они дали нам со скидкой, потому что срок годности подходил к концу. Когда нужна была вода, я пошла к соседям через дорогу и выторговала право подключить шланг к их колонке за двести рублей в месяц.
– Ты прям коммерсант, – сказал Тимур однажды. Без осуждения. С уважением.
– Я кондитер, – поправила я. – Кондитеры умеют договариваться с поставщиками. Иначе не выживешь.
В июне к нам пришла Зинаида Петровна. Она жила в частном доме через два участка – маленькая, быстрая женщина за шестьдесят, с походкой как у перепёлки: мелкие шажки, голова чуть наклонена вперёд. Бывший агроном, тридцать лет в совхозе.
Она остановилась у забора, посмотрела на наши грядки и сказала:
– Помидоры не так подвязали. И лук рядом с чесноком – зря.
Тимур выпрямился. Я видела, как напряглась его спина.
– Почему зря? – спросил он.
– Потому что общие болезни, молодой человек. А я Зинаида Петровна, если что. И у меня рассада перца стоит, двадцать корней, девать некуда. Возьмёте?
Мы взяли. И рассаду, и Зинаиду Петровну. Она приходила через день, ругала нашу агротехнику, хвалила нашу работоспособность и приносила то семена, то удобрения, то банку своего варенья.
– Вы мне молодость напомнили, – сказала она однажды. – Мы с мужем так же начинали. С нуля. С одной грядки.
К июлю на участке было восемнадцать грядок. Укроп, петрушка, лук, редис, салат, огурцы, помидоры, перец, кабачки. Я вела учёт в тетрадке – каждый день, каждая грядка, каждый расход. Тимур вставал в четыре утра, чтобы успеть на автобус и полить всё до жары.
И я поняла одну вещь. Мы ни разу не обсудили, что делаем. Не составили договор. Не определили, кто сколько вкладывает и кто сколько получит. Просто работали. Каждый делал то, что умел. Тимур – земля, растения, физическая работа. Я – расчёты, закупки, организация. Как будто мы всю жизнь работали вместе.
В августе я собрала первый урожай. Три ящика огурцов, два – помидоров, мешок лука, пучки зелени. Тимур загрузил всё в старую тележку, и мы покатили на рынок.
Я никогда не торговала овощами. Но торговать – это торговать. Неважно, булочки или помидоры. Главное – улыбнуться, назвать цену и не уступить первому, кто скажет «дорого».
Тимур стоял рядом. Ему было неловко. Он отворачивался, когда покупатели торговались, и молчал, когда я нахваливала наши огурцы. Зато когда подошла бабушка и спросила, почему помидоры такие некрупные, он ответил:
– Потому что без химии. Земля, вода, солнце. Больше ничего.
Бабушка купила два килограмма.
Мы заработали четыре тысячи двести рублей. Я записала эту цифру в тетрадку и подчеркнула дважды.
– Четыре тысячи двести, – сказала я Тимуру по дороге обратно. – За один день.
Он не ответил. Но шёл рядом, и я заметила: он выпрямился. Плечи расправились. Куртка будто стала ему впору.
В сентябре всё чуть не рухнуло.
Зинаида Петровна пришла к нам в понедельник утром, непривычно серьёзная.
– Слушайте, ребята. Тут такое дело. Я узнала – участок этот муниципальный. И муниципалитет планирует его продать. Осенью торги.
У меня внутри всё обмерло. Опять. Снова. Только начали, только встали на ноги – и снова под ними выдёргивают землю. Буквально.
Тимур побледнел. Я видела, как его руки сжались в кулаки.
– Когда? – спросил он.
– До конца октября должны объявить.
Мы стояли втроём у грядок, и я смотрела на помидоры, которые ещё краснели на кустах, на перец, который мы с Зинаидой подвязывали на прошлой неделе, на укроп, разросшийся пышными кустами – тот самый, из пакетика за двадцать рублей. И я подумала: нет. Нет, не опять.
Вечером Тимур ушёл на автобус, а я сидела в коммуналке и смотрела в тетрадку. Листала старые записи. Расходы, доходы, расчёты. И вдруг наткнулась на страницу, которую писала давно, ещё до закрытия кондитерской. «Риткины булочки – 12 рецептов. Бизнес-план. Пункт первый: аренда. Пункт второй: закупки. Пункт третий: точка безубыточности».
Я перевернула страницу и начала писать. Новый план. Не булочки. Огород. КФХ – крестьянско-фермерское хозяйство. Земля – аренда у муниципалитета (дешевле, чем покупка). Субсидия для начинающих фермеров – до пятисот тысяч. Налог – упрощёнка. Расходы: семена, инструмент, вода, теплица. Доходы: рынок, ярмарки, может быть, кафе и рестораны.
Я считала до трёх ночи. Цифры складывались. Не идеально, но складывались. Если взять субсидию, если арендовать участок официально, если поставить хотя бы две теплицы к весне – можно выйти в плюс к следующему лету.
Утром я позвонила Тимуру.
– Приезжай раньше. Надо поговорить.
Он приехал к восьми. Я показала ему тетрадку.
Тимур читал долго. Водил пальцем по строчкам, хмурился, возвращался к началу. Потом поднял голову.
– Ты хочешь оформить КФХ?
– Мы хотим. Вместе.
Он отвёл взгляд.
– Рита, я уже один раз влез в это. Кредит, план, расширение. Знаешь, чем закончилось.
– Знаю. Но тут нет кредита. Субсидия – это не кредит. Её не надо возвращать.
– А если засуха?
– У нас огород, не поле. Шланг, колонка, ведро. Поливать будем руками.
Он молчал. Я видела, как он борется с собой. Страх повторить ошибку – я читала это по его лицу так же ясно, как цифры в тетрадке. Тимур боялся. Не земли, не работы, не трудностей. Он боялся, что снова построит что-то – и снова потеряет.
– Тимур, – сказала я. – Ты сам говорил: земля не обманет. Помнишь?
Он посмотрел на меня. И я впервые увидела в его глазах не усталость и не стыд, а что-то другое. Как будто внутри что-то сдвинулось.
– Помню, – сказал он.
Мы подали документы в октябре. Рита Маргарита Вениаминовна Кольцова и Тимур Рашидович Гареев – крестьянско-фермерское хозяйство «Начало». Название придумала я, в три часа ночи, когда заполняла заявку на субсидию. Тимур сказал, что название дурацкое. Но не стал спорить.
Субсидию одобрили в ноябре – триста восемьдесят тысяч рублей. Мы арендовали участок у муниципалитета – официально, на пять лет. Ту самую землю, на которой всё началось с пакетика укропа.
Зима ушла на подготовку. Тимур ездил в Ферзиково всё реже – мать уговорила его не мотаться каждый день, и он снял комнату в Калуге, ближе к участку. Я помогала ему перевозить вещи – три коробки, чемодан и мотыга. Вся его жизнь.
Мы строили теплицу. Вернее, Тимур строил, а я подавала, держала и ругалась, когда что-нибудь падало. Каркас из профильной трубы, поликарбонат. Тимур варил сам – взял сварочный аппарат у знакомого из Ферзиково. Руки у него двигались уверенно, точно. Широкие ладони с загрубевшей кожей и аккуратными ногтями – теперь я к ним привыкла и уже не замечала землю, въевшуюся под ногти.
А потом был вечер в конце января. Мы закончили каркас, и Тимур разжёг костёр за теплицей – из обрезков досок. Сидели на перевёрнутых вёдрах (наши любимые стулья), пили чай из термоса.
– Я виноват, – сказал Тимур. Без подготовки, без перехода. Просто взял и сказал.
– В чём?
– В ферме. Мне кредит не надо было брать. Мать говорила – не бери. Жена говорила – не бери. А я полез. Решил, что знаю лучше. Коровник захотел. Расширение. И всё потерял. Не только своё. Матери пришлось из её дома выехать — он в залоге был. Перебрались в старую развалюху на краю поселка, которую дед еще строил. Там ни отопления толком, ни воды, но хоть крыша над головой. Вот я и мотался в город, чтобы на ремонт или хоть какое-то жилье заработать»
Он говорил ровно, тихо, глядя в огонь. Я не перебивала.
– С тех пор боюсь. Каждый раз, когда ты показываешь тетрадку с расчётами – у меня внутри холодеет. Потому что я тоже считал. Тоже планировал. И всё равно не вышло.
– Тимур.
– Что?
– Ты один был. А нас – двое.
Он посмотрел на меня. Костёр трещал. Было минус пять, но у костра – тепло.
– Двое, – повторил он.
И ничего больше не сказал. Но я увидела: плечи опустились. Не от тяжести, а наоборот – он выдохнул. Как будто нёс что-то тяжёлое и наконец поставил на землю.
***
Весна пришла в конце марта. Мы засадили теплицу рассадой – помидоры, перцы, огурцы ранние. На грядках – лук, чеснок, морковь, свёкла, зелень. Зинаида Петровна командовала, мы выполняли. Она принесла нам свою картотеку сортов – потрёпанные карточки в картонной коробке, исписанные мелким почерком.
– Тридцать лет собирала, – сказала она. – Всё равно пропадёт. Берите.
Я записывала каждый расход, каждую продажу. Тетрадка распухла. Тимур смеялся:
– Ты её скоро в двух руках не удержишь.
Он стал смеяться чаще. Не громко – Тимур вообще не был громким человеком. Но уголки губ поднимались, и хрипотца в голосе становилась мягче.
Мы работали с утра до вечера. Рынок два раза в неделю. Постоянные покупатели – бабушки, которые приходили «к Рите за огурчиками». Одна из них привела подругу, та – свою знакомую. К июню у нас были заказы на неделю вперёд.
Я начала печь. Не в промышленных масштабах – в обычной духовке, в своей коммуналке. Пирожки с капустой, с луком, с картошкой – из наших овощей. Продавала на рынке вместе с зеленью.
– «Риткины пирожки», – сказала одна покупательница.
Я вздрогнула. «Риткины булочки» – так называлась моя кондитерская. Та, что закрылась. А теперь – «Риткины пирожки». Не булочки. Не заварной крем и не слоёное тесто на семнадцати видах. Простые пирожки с капустой. Но мои.
Полина приехала в июле – каникулы. Увидела огород и сказала:
– Мам, ты серьёзно?
– Абсолютно, – ответила я. То же слово, что говорила Тимуру год назад.
Дочка посмотрела на грядки, на теплицу, на тележку с ящиками. Потом на Тимура, который подвязывал помидоры.
– Это кто? – спросила она тихо.
– Тимур. Мой компаньон.
– Компаньон?
Я не ответила. Потому что сама не знала, как назвать то, что между нами было. Мы не целовались. Не ходили на свидания. Не держались за руки. Мы вместе копали землю, таскали вёдра, считали прибыль и спорили о том, когда пикировать рассаду. Это было больше, чем дружба. Но меньше, чем то, что я привыкла называть отношениями.
Или, может быть, больше. Просто другое.
Полина пробыла две недели. Помогала на грядках, продавала зелень, подружилась с Зинаидой Петровной. Уезжая, обняла меня и сказала:
– Ты другая стала, мам. Ожила.
Я подумала: ожила? А когда умерла? И поняла – да. Когда закрыла кондитерскую, когда переехала в коммуналку, когда сидела на пластиковом стуле в центре занятости с номерком сорок три в руке – я была мёртвой. Живым телом, которое ходит, ест, спит, считает расходы в тетрадке, но не дышит по-настоящему.
А сейчас дышала. И дело было не только в огороде. И не только в Тимуре. Дело было в том, что я снова делала то, что умела. Строила. Считала. Организовывала. Только теперь не одна.
Осень выдалась тёплой. Мы собрали урожай – в три раза больше, чем в прошлом году. Я арендовала место на крытом рынке. Тимур поставил вторую теплицу. Мы наняли Лёню – того самого суетливого парня из центра занятости, который, оказывается, уволился оттуда и искал подработку.
– Подождите, – сказала я, когда он пришёл. – Вы же мне направление на бухгалтерские курсы выписывали!
– Ага, – ответил Лёня без тени смущения. – А теперь вы мне работу даёте. Как повернулось, да?
Тимур хмыкнул. Это был его максимум проявления эмоций на людях.
В октябре мне позвонил бывший муж. Костя. Мы не общались полтора года – он ушёл ещё до краха кондитерской, к другой женщине, и с тех пор я слышала о нём только через Полину.
– Привет. Как дела? – спросил он.
– Нормально, – сказала я.
– Слышал, ты огородом занялась?
– КФХ. Крестьянско-фермерское хозяйство.
Пауза.
– Ну. Молодец.
Я повесила трубку. И поняла, что ничего не чувствую. Ни обиды, ни злости, ни желания доказать. Костя стал прошлым. Не потому, что я его простила. А потому, что мне было некогда помнить.
В ноябре Тимур привёз из Ферзиково мать. Зухра – маленькая, с тёмными добрыми глазами, в пуховом платке – вошла на участок и остановилась. Посмотрела на теплицы, на грядки, укрытые плёнкой, на табличку «КФХ Начало» у входа.
– Сынок, – сказала она. И заплакала.
Тимур стоял рядом, большой и молчаливый. Его мать плакала, а он просто положил ей руку на плечо.
Потом Зухра повернулась ко мне.
– Спасибо, – сказала она. – Я думала, он не поднимется. Два года смотрела, как он сидит, молчит, ест и снова молчит. А теперь вижу – он живой.
Я хотела ответить, но горло сжалось. Я кивнула.
***
Он принёс табличку в начале декабря. Деревянная, гладко обструганная, с выжженными буквами – наверное, сам делал, выжигателем. Буквы ровные, крупные: «Наш огород».
– Что это? – спросила я.
– Табличка. Для забора.
– Я вижу, что табличка. Зачем?
Он молчал. Стоял передо мной, большой, в той же куртке (которая, впрочем, уже была ему почти по размеру – он набрал вес за год работы), с табличкой в руках. Тихий. Неловкий. Как будто пытался сказать что-то, но не мог подобрать слова.
– «Наш», – прочитала я вслух.
Он кивнул.
И я поняла. Не «общий», не «совместный». Наш. Его и мой. Всё, что мы построили за этот год – грядки, теплицы, рынок, тетрадка с расчётами, вёдра вместо стульев, кофе без сахара из автомата – всё это было «наш». Наша земля, наш труд, наша жизнь. Наша.
Я не сказала ничего умного. Не произнесла красивых слов. Просто шагнула к нему и прислонилась лбом к его плечу. На секунду. Может, на две.
Он не обнял меня. Только стоял. Но его дыхание изменилось – стало глубже, медленнее.
Потом я отступила.
– Прибей табличку, – сказала я. – Наш огород.
Он прибил. Тремя гвоздями, ровно, по центру. И повернулся ко мне.
– Рита.
– Что?
– Ты в курсе, что я тебя люблю?
Это было так по-тимуровски. Без подготовки. Без цветов и ужина при свечах. Прибил табличку и спросил: ты в курсе?
– Догадывалась, – ответила я. И добавила: – Я тебя тоже. На всякий случай.
Он почти улыбнулся. По-настоящему. Уголки губ поднялись и остались.
Мы стояли у забора с табличкой «Наш огород», и я думала: вот так это бывает. Не фейерверки, не кольцо в бокале шампанского, не «будь моей навсегда». Табличка, три гвоздя и «ты в курсе?».
***
Прошло два года с того дня, когда я сидела на пластиковом стуле в центре занятости с номерком сорок три.
Сейчас весна. Март, но уже тёплый – плюс восемь, птицы шумят. Тимур с утра в теплице – рассада помидоров пошла в рост, и нужно пикировать. Зинаида Петровна приходит три раза в неделю – она теперь числится у нас консультантом (официально, с зарплатой, Тимур настоял). Лёня развозит заказы – у нас договоры с четырьмя кафе в Калуге. Полина закончила третий курс и пишет нам сайт – «КФХ Начало: овощи и выпечка с доставкой».
Зухра живёт теперь с нами. Тимур перевёз её из Ферзиково после Нового года. Она сидит на лавке у входа, вяжет и следит за рассадой на подоконнике. Суставы у неё по-прежнему болят, но выглядит бодрее, чем когда я увидела её в первый раз.
Мы с Тимуром живём в доме рядом с участком – сняли на долгосрок. Небольшой, три комнаты, кухня с газовой плитой. На этой кухне я пеку. Не семнадцать видов теста, как когда-то. Пирожки, булочки, хлеб – простой, честный, из своей муки. «Риткины пирожки» стали маленьким брендом на рынке. Бабушки приходят к девяти утра, потому что к десяти всё разбирают.
Тетрадка моя закончилась. Я начала вторую. На обложке первой, потрёпанной, с загнутыми уголками, всё ещё видна самая первая запись: «Автобус – 46 р. Хлеб – 52 р. Семена укропа – 20 р.»
Двадцать рублей. С них началось всё.
Иногда вечером мы сидим на крыльце. Тимур молчит – он по-прежнему неразговорчивый, слова расходует экономно, как воду в засуху. Но молчит по-другому. Раньше его молчание было тяжёлым, как камень в кармане. А теперь – спокойным. Тёплым.
Он стал мужем в феврале. Мы расписались в ЗАГСе – без гостей, без торжества. Свидетелями были Зинаида Петровна и Лёня. Потом пришли домой, Зухра накрыла стол, Полина поздравила по видеозвязи.
Кольцо Тимур надел мне на правую руку. Простое, серебряное. Сам заказал у местного ювелира.
– Золотое будет, когда разбогатеем, – сказал он.
– Не надо золотого, – ответила я. – Мне и это лишнее. У меня есть участок и тетрадка.
Он хмыкнул. Это значило: смешно, но спорить не буду.
Я иногда думаю о том, как всё случилось. О том, что мне было сорок два года, когда я потеряла всё, что строила. Бизнес, мужа, квартиру (Костя оставил за собой – формально его). Сорок два – возраст, когда, казалось бы, уже поздно начинать. Но оказалось – нет. Не поздно. Просто больно. И страшно. И очень, очень тяжело.
Но земля не обманула. Тимур был прав.
Я выхожу на крыльцо. Утро, солнце ещё низко. У порога растёт укроп – густой, зелёный, пахучий. Тот самый сорт. Каждый год я сажаю его первым. Ритуал.
Нагибаюсь. Растираю веточку между пальцами. Запах – острый, свежий, живой.
Мои руки – те же тонкие запястья, та же красноватая кожа. Только теперь к пудре от муки добавилась земля. Как у Тимура – въевшаяся, тёмная, глубоко под ногтями.
Наши руки.
Наш огород.
Наше начало.
***
Вы дочитали до конца. Это дорогого стоит — в мире, где листают, не глядя. Значит, зацепило. Значит, есть что-то общее между нами.
Лайк — это как тёплый чай из термоса на перевёрнутом ведре. Маленькое, но важное. Подпишитесь на Дзен — я буду рассказывать дальше, честно и без прикрас.