– Верочка, выручи. Тридцать тысяч. До конца месяца отдам. Иначе из квартиры выгонят.
Голос Жанны в трубке дрожал. Он всегда дрожал – ровно настолько, чтобы стало жалко. Не рыдание, не истерика. Тихая дрожь обиженного ребёнка. В тридцать семь лет.
Я стояла в раздевалке клиники, в халате, с бейджем «Вера Сергеевна, процедурная медсестра». Смена закончилась двадцать минут назад. Двенадцать часов на ногах, восемнадцать капельниц, четыре забора крови, один обморок пациентки – я её удержала, не дала упасть, потянула плечо. И вот теперь стою, плечо ноет, а в ухе – голос сестры.
– Жанна, ты же в прошлый раз обещала отдать двадцать. Три месяца назад.
– Я отдам! Всё разом отдам, только дождусь зарплаты. Меня на новую работу берут, в турагентство. Обещали сорок пять в месяц.
Одиннадцатая работа за двенадцать лет. Турагентство. До этого были – салон цветов, колл-центр, администратор в фитнес-клубе, продавец в магазине одежды, риелтор, снова колл-центр, ассистент фотографа, хостес, мастер маникюра без диплома и бариста. Ни на одной – дольше полугода. И с каждой она уходила одинаково: «начальник – идиот», «коллеги – змеи», «условия нечеловеческие».
А потом звонила мне.
Я сжала челюсть. Желваки проступили – я знала это ощущение, оно приходило каждый раз, когда я слышала её голос с этой дрожью.
– Ладно, – сказала я. – Переведу вечером.
– Спасибо, сестрёнка! Ты – самая лучшая!
Самая лучшая. Двенадцать лет я слышала это после каждого перевода. «Самая лучшая» – тридцать тысяч. «Ты моё спасение» – двадцать пять. «Без тебя пропаду» – пятнадцать. У благодарности Жанны был чёткий прейскурант.
Вечером я открыла тетрадь. Обычная, в клетку, девяносто шесть листов. Я завела её три года назад, когда Глеб сказал: «Посчитай, сколько ты ей отдала. Просто посчитай.»
Я считала. Каждую сумму, каждую дату, каждое обещание.
Март 2014 – 15 000. «На собеседование, нужен костюм». Не вернула.
Июль 2014 – 8 000. «На лекарства, простуда». Не вернула.
Октябрь 2014 – 22 000. «Долг за телефон и интернет». Не вернула.
И так далее. Страница за страницей. Столбик за столбиком. К весне 2026 года – пятьдесят три записи. Общая сумма – один миллион триста восемьдесят тысяч рублей.
Я дописала: «Апрель 2026 – 30 000. Аренда. Обещала вернуть до конца месяца.»
Закрыла тетрадь. Потёрла костяшки – руки сухие, растрескавшиеся от антисептика. Каждый день я мыла руки по сорок раз. Каждый день кожа трескалась. И каждый раз, когда я переводила деньги Жанне, мне казалось, что трещины становятся глубже.
Глеб пришёл с работы. Увидел тетрадь на столе.
– Опять? – спросил он.
– Тридцать тысяч. Аренда.
– Вера.
– Я знаю.
– Тогда зачем?
Я не ответила. Потому что ответ был простой и стыдный: потому что мама позвонит. Через час, через два – позвонит. И скажет то, что говорит всегда:
«Она же твоя кровь.»
Мама позвонила через сорок минут.
– Верочка, ты Жанночке поможешь? Она мне звонила, плакала. Ей нечем за квартиру платить. Ты же знаешь, она одна, ей трудно.
– Мама, я уже перевела.
– Вот и молодец. Она же твоя сестра. Кровь. Кто ей поможет, если не ты?
Кто ей поможет. Мне – сорок один год. Я работаю медсестрой за пятьдесят восемь тысяч в месяц. Глеб – электрик, шестьдесят пять. Вместе – сто двадцать три. Квартиру снимаем. Свою – не можем купить, потому что первый взнос всё время тает. Тает ровно на те суммы, которые я отдаю Жанне.
А Жанна – одна, ей трудно, она моя кровь.
Я положила трубку. Глеб молча поставил чайник. Мы пили чай на кухне съёмной квартиры, за которую платили двадцать восемь тысяч в месяц. И молчали. Потому что всё уже было сказано. Много раз.
Через два месяца Жанна позвонила снова.
На этот раз ей нужно было двадцать пять тысяч. На коммуналку. Её уволили из турагентства – «начальница оказалась истеричкой, невозможно работать».
– Жанна, ты мне должна уже за прошлые разы. Тридцать тысяч не вернула. И до этого – двадцать.
– Я всё помню! Вот устроюсь на новое место – и сразу отдам. Разом. Обещаю.
Обещаю. Это слово Жанна произносила так, будто оно что-то значило. С нажимом, с придыханием. Каждый раз – одинаково. И каждый раз – впустую.
Я перевела. Двадцать пять тысяч. Записала в тетрадь.
Через три дня я листала ленту в телефоне. И увидела.
Фотография Жанны. Ресторан «Веранда» – я узнала интерьер, потому что проходила мимо него каждый день по дороге на работу. Средний чек – две с половиной тысячи на человека. Жанна сидела за столиком с бокалом вина, улыбалась. Подпись: «Иногда надо просто выдохнуть и побаловать себя 🥂».
Побаловать себя. На мои двадцать пять тысяч. На деньги, которые я заработала за три двенадцатичасовые смены. На деньги, которые «на коммуналку, иначе свет отключат».
Я позвонила ей.
– Жанна. Я видела фото из ресторана.
Пауза. Короткая, но я её услышала.
– А, это Кристина угостила. Подруга. У неё день рождения был.
– Три дня назад тебе нечем было заплатить за свет. А сегодня ты в ресторане. Ты мне врёшь, Жанна.
– Я не вру! Кристина заплатила! Верк, ну что ты как следователь? Я твоя сестра, а не подозреваемая!
Голос задрожал. Привычная дрожь. Через секунду пойдут слёзы. Через минуту – «ты мне не веришь, я для тебя никто, лучше бы я вообще не жила».
Я не дождалась.
– Жанна, ты мне должна пятьдесят пять тысяч. Только за последние полгода. Ни копейки не вернула.
– Я верну!
– Когда?
– Как устроюсь!
– Ты говорила это одиннадцать раз. После каждой новой работы. Ни разу не вернула.
Тишина. Потом – всхлип. Потом – гудки. Бросила трубку.
Через час позвонила мать.
– Вера, как ты можешь? Жанна мне позвонила в слезах! Ты её допрашивала! Она – взрослый человек, имеет право сходить в ресторан!
– На мои деньги, мама. На те, которые «на коммуналку».
– Ну, может, подруга правда угостила! Почему ты сразу думаешь плохое? Она же твоя сестра, твоя кровь!
Кровь. Опять кровь. Это слово давно перестало звучать как родство. Оно звучало как счёт, который я обязана оплатить.
– Мама, я записываю всё, что ей даю. Каждую сумму. Каждую дату.
– И что? Что ты этим хочешь сказать?
– Что за двенадцать лет я отдала ей больше миллиона рублей. И ни копейки не вернулось.
Пауза.
– Ты считаешь деньги? С родной сестрой? Вера, мне стыдно за тебя.
Ей стыдно. За меня. Не за Жанну, которая врёт и берёт. За меня – потому что я считаю.
Глеб слышал разговор. Он сидел рядом, чистил картошку. Нож ходил ровно, тонкая спираль кожуры свисала к раковине.
– Покажи ей тетрадь, – сказал он, не отрываясь от картошки. – Однажды тебе придётся. Лучше сейчас.
Я не показала. Не в тот раз.
Но тетрадь лежала в ящике стола. И толстела.
Три года я откладывала на первый взнос за квартиру. По двадцать тысяч в месяц. Каждый месяц – как отрываю от себя. Двадцать тысяч – это восемь смен. Восемь раз по двенадцать часов на ногах, восемь раз по сорок раз вымыть руки, восемь раз вытерпеть пациента, который боится иглы и дёргается так, что вена уходит.
За три года я накопила семьсот двадцать тысяч. Хранила у мамы. На сберкнижке – старомодно, но мама так просила. «Мне спокойнее, когда знаю, что у дочери есть подушка.» И я доверяла. Она же мать.
В октябре я позвонила маме и попросила снять двести тысяч – мы с Глебом нашли квартиру, нужен был задаток.
– Верочка, – голос у мамы стал тонким. – Тут такое дело.
У меня похолодели пальцы. Не от предчувствия – от знания. Я уже знала, что она скажет.
– Жанночке нужны были деньги. На бизнес. Она хочет открыть маникюрный салон. Я дала ей немного. Из твоих. Она вернёт, когда раскрутится.
– Сколько.
– Ну, двести восемьдесят.
Двести восемьдесят тысяч. Четырнадцать месяцев моих накоплений. Триста тридцать шесть часов моих смен. Тысячи уколов, капельниц, перевязок. Мои растрескавшиеся руки, мои ночные дежурства, моё вытянутое плечо, которое до сих пор ноет в сырую погоду.
Мама отдала их Жанне. Без моего ведома. Без моего согласия. Мои деньги – моей сестре – на маникюрный салон.
– Мама, – я говорила тихо, потому что если бы говорила в полный голос, начала бы кричать. – Это мои деньги. Ты не имела права.
– Но она же твоя кровь, Верочка! Ей нужно встать на ноги! Салон – это же серьёзно, не то что эти колл-центры.
– Она не умеет делать маникюр.
– Она научится!
Жанна не научилась. Салон она открыла в ноябре – арендовала комнатку в подвале жилого дома, купила два стола, лампы и расходники. К февралю у неё не было ни одного постоянного клиента. В марте она закрыла салон. Двести восемьдесят тысяч – аренда, оборудование, расходники – исчезли. Как вода в песок.
Ни копейки назад. Ни одного слова «прости». Только: «Ну не получилось, что теперь?»
Я приехала к маме. Забрала оставшиеся четыреста сорок тысяч со сберкнижки. Открыла свой счёт, на своё имя, в своём банке. С паролем и уведомлениями.
– Ты мне не доверяешь, – мама плакала. – Родной дочери – не доверяешь.
– Ты отдала мои деньги без спроса, мама. Двести восемьдесят тысяч. Три года я копила. Три года.
– Но Жанночка вернёт!
– Она за двенадцать лет не вернула ни рубля. Ни одного рубля из миллиона трёхсот. Откуда ей взять двести восемьдесят?
Мама молчала. Потом сказала:
– Ты стала жёсткой, Вера. Я тебя не узнаю.
Жёсткой. Двенадцать лет – мягкой. Двенадцать лет – «да, конечно, переведу», «да, мамочка, она же кровь», «да, Жанночка, последний раз». Миллион триста – мягкой. Двести восемьдесят тысяч украденных накоплений – мягкой. И вот одна фраза «больше через тебя не буду» – и сразу «жёсткая».
Глеб в тот вечер ничего не сказал. Просто обнял. Руки у него были тёплые и шершавые от работы. Я стояла в его руках, и трещины на моих костяшках саднили, будто кожа потихоньку расходилась по швам.
Я записала в тетрадь: «Октябрь 2025 – 280 000. Мама отдала Жанне из моих накоплений. На маникюрный салон. Салон закрылся через 4 месяца. Не вернула.»
Общая сумма перевалила за полтора миллиона.
А через три месяца Жанна приехала ко мне домой.
Она стояла в дверях, и глаза у неё были красные. Круглые, мокрые – она умела это делать мгновенно. Раз – и слёзы. Как по кнопке.
– Верочка, мне нужна помощь. Пятьдесят тысяч. На операцию.
– Какую операцию?
– По женской части. Мне врач сказал – нужно срочно. Я боюсь.
Голос дрожал. Она стояла в коридоре, не раздеваясь, в куртке и сапогах на мокрой подошве. С потолка в подъезде капало – весна. Капли стучали по перилам за её спиной.
Я впустила её. Усадила на кухне. Налила чай. Она обхватила чашку обеими руками, и мне на секунду стало её жалко – по-настоящему, как в детстве, когда она упала с велосипеда и разбила коленку, и я несла её домой на спине.
Потом я сжала челюсть. Желваки привычно напряглись.
– Жанна, какой врач? Где? Дай мне контакт, я позвоню.
– Зачем?
– Я медсестра. Я хочу понять, что за операция.
– Ну, мне сказали – нужно удалить. По женски. Я не помню точно.
– Как называется клиника?
– Я не помню.
– Фамилия врача?
– Я не помню, Вера! Что ты ко мне пристала? Мне плохо, а ты допрашиваешь!
Слёзы. Дрожь. Полная программа.
В этот момент у меня зазвонил телефон. Мама. Я включила громкую связь – не специально, просто руки были мокрые после мытья посуды, и я нажала не ту кнопку.
– Верочка, Жанночка к тебе приехала? Помоги ей, пожалуйста. Ей на операцию нужно. Она же твоя кровь! Почему ты не помогаешь сестре? Она же твоя кровь!
Кровь. Снова кровь.
Я стояла между раковиной и столом. Жанна сидела с чашкой. Мамин голос из динамика заполнял кухню. Глеб стоял в дверном проёме – молча, как всегда.
И в этот момент я сделала то, что нужно было сделать давно.
Я достала телефон и открыла соцсети Жанны. Последний пост – вчерашний. Фотография: кушетка, белые стены, улыбающаяся Жанна в одноразовой шапочке. Подпись: «Наконец записалась к своему косметологу! Контурная пластика + биоревитализация. Девочки, не экономьте на себе! 💉✨»
Контурная пластика. Биоревитализация. Это и есть «операция по женской части».
Я повернула экран к Жанне. Она увидела и перестала плакать. Мгновенно. Слёзы выключились так же быстро, как включились.
– Это что? – спросила я.
– Это другое. Это я давно записалась. Это дешёво.
– Контурная пластика – от двадцати тысяч. Биоревитализация – от пятнадцати. Это минимум тридцать пять тысяч. У тебя нет денег на «операцию», но есть тридцать пять тысяч на косметолога?
– Мне подруга оплатила!
– Кристина? Та же, которая тебя в ресторан водила?
Жанна замолчала. Губы сжались в тонкую линию – непривычное выражение для её мягкого лица.
Я подошла к ящику стола. Достала тетрадь. Клетчатую, девяносто шесть листов. Потрёпанную по краям, с загнутыми уголками.
– Мама, ты на связи? – сказала я в сторону телефона на столе.
– Да, Верочка. Что такое?
Я открыла первую страницу.
– Слушайте обе. Март 2014 – пятнадцать тысяч. «На костюм для собеседования». Не вернула. Июль 2014 – восемь тысяч. «На лекарства». Не вернула. Октябрь 2014 – двадцать две тысячи. «Долг за телефон». Не вернула.
– Вера, что ты делаешь? – мамин голос из динамика.
Я продолжала. Страница за страницей. Январь 2015. Апрель 2015. Август. Ноябрь. Каждая сумма. Каждая причина. Каждое невыполненное обещание.
– Февраль 2016 – семьдесят тысяч. «Долг за съёмную квартиру, три месяца». Не вернула. Июнь 2017 – сорок тысяч. «На курсы риелтора». Бросила через два месяца. Не вернула.
Жанна сидела неподвижно. Чашка остывала в её руках. Круглые глаза были сухими.
– Октябрь 2025 – двести восемьдесят тысяч. Мама отдала без моего ведома. На маникюрный салон. Закрылся через четыре месяца. Не вернула.
Я закрыла тетрадь.
– Итого. Пятьдесят три перевода. Двенадцать лет. Один миллион четыреста десять тысяч рублей. Ни одного возврата. Ни одного, мама. За двенадцать лет – ноль рублей обратно.
Тишина. Мамин голос из динамика молчал. Жанна молчала. Глеб стоял в проёме, скрестив руки.
Я повернула экран телефона к динамику – чтобы мама услышала.
– И вот это, мама, – я показала скриншот, хотя мама не могла видеть, но Жанна видела. – Вчерашний пост Жанны. Контурная пластика и биоревитализация. Минимум тридцать пять тысяч. А сегодня она просит у меня пятьдесят – «на операцию». На какую операцию, Жанна?
Жанна поставила чашку на стол. Тихо, аккуратно.
– Ты всё записывала? – спросила она. – Все эти годы?
– Да. Все эти годы.
– Это мерзко, Вера. Считать деньги за родной сестрой – это мерзко.
Я ждала этих слов. Знала, что они прозвучат. Потому что Жанна всегда переворачивала. Всегда. Она берёт – а виноватой оказываюсь я. Она врёт – а «мерзкая» – я. Она тратит мои деньги на косметолога – а «жестокая» – я.
– Мерзко – это двенадцать лет брать и не возвращать, – сказала я. – Мерзко – это врать про операцию. Мерзко – это украсть у сестры двести восемьдесят тысяч через маму. С сегодняшнего дня, Жанна, у меня нет сестры, которой нужны деньги. Есть сестра, которая должна мне полтора миллиона. Когда вернёшь – поговорим.
Мамин голос из динамика:
– Вера! Как ты можешь! Она же твоя кровь!
Я подошла к телефону. Посмотрела на экран. Мамино имя. Тридцать четыре минуты разговора.
– Мама, – сказала я. – Эта «кровь» выпила у меня все соки ещё в детстве. Я больше не могу. Не хочу. И не буду.
Я нажала «завершить».
Жанна встала. Надела сапоги. Застегнула куртку.
– Ты пожалеешь, – сказала она. Голос не дрожал. Впервые за двенадцать лет – не дрожал. – Когда мне будет по-настоящему плохо, а ты не поможешь – пожалеешь.
Она ушла. Дверь закрылась.
Я стояла в коридоре. На полу – мокрые следы от её сапог. Весенняя грязь, размазанная по линолеуму.
Глеб подошёл. Положил руку мне на плечо – на то самое, вытянутое, которое ноет в сырую погоду. Ладонь была тёплая и шершавая.
– Ты правильно сделала, – сказал он.
Я кивнула. Взяла тряпку и вытерла следы с пола. Потом вымыла руки. Намазала кремом – трещины на костяшках были глубокие, два года уже не заживали. Крем впитался. Руки стали чуть мягче.
Тетрадь лежала на столе. Открытая. Пятьдесят три строчки. Полтора миллиона рублей, написанных моим почерком.
Я закрыла её и убрала в ящик. Глубоко, за документы.
Прошло шесть недель. Жанна не звонит. Не пишет. Ни одного сообщения.
Мама звонит через день. Плачет. Говорит, что я «разрушила семью». Говорит, что Жанна «в депрессии». Говорит, что я «пожалею, когда мамы не станет, а сестра – единственный родной человек». Я беру трубку через раз. Когда беру – слушаю молча. Когда не беру – смотрю на пропущенный и чувствую, как сжимается челюсть.
Глеб говорит, что я сделала правильно. Я хочу ему верить.
Но каждый вечер я открываю семейный чат в мессенджере. Жанна выкладывает фотографии. Новый «бизнес-проект» – перепродажа одежды через интернет. Мама ставит сердечки и пишет: «Умничка моя, всё получится!» Я смотрю и не пишу ничего.
Замок на ящике стола, где лежит тетрадь, я не ставила. Не от кого запирать. Глеб её не трогает. Он знает, что там. Мы оба знаем.
Квартиру мы так и не купили. Четыреста сорок тысяч на счету – это мало. Нужно ещё минимум триста. Полтора года откладывать. Если никто не попросит.
Двенадцать лет я помогала. Полтора миллиона отдала. Ни рубля назад. И когда перестала – стала врагом.
Я жестокая? Или наконец поумнела? И можно ли вообще отрезать родную сестру – или кровь есть кровь, что бы ни случилось?