Утрннее солнце осветило гаражный кооператив «Стрела». Где-то вдалеке лаяла собака, звякали гаечные ключи, пахло прелой листвой и отработанным маслом. Для Вадима Петровича этот запах был лучше любого французского парфюма. Запах настоящей жизни.
В свои восемьдесят лет Петрович держался молодцом. Сухой, жилистый, с прямой спиной офицера в отставке, он не терпел суеты. Но сегодня руки предательски подрагивали, когда он вставлял ключ в замок гаража. Старость — не радость, как говорится, а приговор с отсрочкой исполнения. Он похлопал себя по нагрудному карману старой джинсовой куртки — пузырек с нитроглицерином на месте.
Тяжелые металлические ворота скрипнули, пропуская утренний свет внутрь. Там, в полумраке, стояла Она. ГАЗ-24. Бежевая «Волга». Не машина — член семьи.
Вадим Петрович провел ладонью по холодному крылу. Идеальная, зеркальная поверхность. Ни единого «рыжика», хром бамперов сияет так, что больно глазам. Соседи крутили пальцем у виска: «Петрович, сдай ты эту баржу в утиль, купи "Гранту" и не мучайся». А он только усмехался в седые усы. Разве можно сдать в утиль память?
— Ну здравствуй, родная, — прошептал он, открывая водительскую дверь. Тяжелый, сочный звук замка — «клац» — отозвался в сердце теплом.
На пассажирском сиденье никого не было уже десять лет. Но Петрович всё равно каждый раз бросал туда взгляд, ожидая увидеть Людочку. Вон там, на бардачке, до сих пор едва заметная царапина — это она каблуком задела, когда спешила на свадьбу сына. А этот потертый подлокотник помнит тепло её руки. Они объездили на этой «ласточке» полстраны: и на юга дикарями, и на дачу, и внуков из роддома забирали. Машина впитала в себя их жизнь.
Петрович сел за руль. Тонкий, костяной, огромный по современным меркам руль лег в руки как влитой.
— Давай, милая, не капризничай сегодня, — он вытянул ручку «подсоса» на себя, дважды качнул педалью газа и повернул ключ.
Стартер натужно завыл, и через секунду гараж наполнился густым, низким рокотом. Мотор ЗМЗ проснулся. Машину слегка покачивало на холостых — карбюратор в последнее время шалил, смесь была богатая, и двигатель работал неровно, с перебоями. Петрович поморщился, прислушиваясь к ритму.
«Надо бы к Михалычу заехать, жиклеры продуть, — подумал он. — Или мембрану посмотреть. Глохнет ведь, зараза, если газ резко бросить».
Но вслух он этого не сказал. Нельзя ругать машину перед дорогой — примета плохая.
Мысли старика снова вернулись к наболевшему. К завещанию. Вчера он ходил к нотариусу. Всё отписал Сашке. Дочери.
Правильно ли поступил? Совесть грызла. Кирилл, сын, вырос толковым мужиком. Свой бизнес, дом, семья крепкая. А Сашка... Непутевая она. В сорок лет ни мужа, ни детей, ни нормальной работы. Вечно в долгах, вечно с какими-то мутными ухажерами. Но ведь это он, Вадим Петрович, виноват. Когда Кирилл рос, он с ним и на рыбалку, и в гараж. А когда Сашка родилась — жена заболела, сам он на двух работах пахал, времени на девчонку не хватало. Вот и выросла... как сорная трава. Обиженная на весь свет.
«Квартира ей нужнее, — успокаивал себя старик, выезжая из гаража. — У Кирилла есть где жить. А Сашке хоть какой-то угол останется, когда меня не станет. Может, подобреет. Может, поймет, что любил я её... по-своему».
Трасса в это субботнее утро была забита дачниками. Поток шел плотно, нервно. Вадим Петрович держался правой полосы, стрелка спидометра замерла на отметке 80. Он ехал так, как учили в советской автошколе: с достоинством, предсказуемо и плавно.
Он не любил современных водителей. Они ехали не головой, а гаджетами. Торопились жить, суетились на дороге.
В зеркале заднего вида возникла черная точка. Она стремительно росла, превращаясь в огромный, угловатый силуэт. Гелендваген. АМГ. Номера намеренно забрызганы грязью, но три семерки «777» угадывались четко.
Джип летел по левой полосе, сгоняя всех дальним светом. «Ксенон» лупил по глазам даже днем. Народ испуганно шарахался вправо, кто-то даже на обочину сползал, поднимая пыль.
— Ишь, барин нашелся, — проворчал Петрович, крепче сжимая руль.
«Гелик» уперся в бампер впереди идущей фуры. Ему нужно было перестроиться вправо, прямо перед носом у Петровича. По правилам вежливости, да и по ПДД, он должен был включить поворотник и ждать «окна». Но поворотники для таких ребят — признак слабости.
Черная морда джипа просто начала выдавливать «Волгу» с полосы. Внаглую.
Справа был отбойник. Места для маневра у Петровича не было. Да и не хотел он маневрировать. С какой стати? Он едет в своей полосе.
— Не пущу, — упрямо сказал дед. — ПДД для всех писаны. И для «Жигулей», и для твоей коробки за двадцать миллионов.
Он не сбавил ход. «Волга» шла как ледокол. Водитель «Гелика», видимо, не ожидал такой дерзости от старого советского седана. Обычно «пенсионеры» в страхе жались к обочине при виде черного монстра.
Джипу пришлось резко оттормозиться, чтобы не вписаться в бок фуре. Он остался сзади.
— Так-то, — выдохнул Петрович. Сердце кольнуло, но он не подал виду.
Но он рано радовался. Такие люди обид не прощают. Для них это не дорожная ситуация, это плевок в лицо. Через минуту «Гелик» взревел мотором — звук был такой, будто истребитель идет на взлет. Он вырвался на "встречку" через сплошную, обошел фуру и «Волгу», и резко, хищно нырнул обратно в ряд. Прямо перед капотом Петровича.
Стоп-сигналы вспыхнули рубиновым огнем.
«Учитель хренов», — пронеслось в голове у Вадима Петровича.
Времени на раздумья не было. Рефлексы, вбитые полувековым стажем, сработали мгновенно. Нога вдавила педаль тормоза в пол. Но «Волга» — это не современная иномарка с АБС и кучей электроники. Это полторы тонны инерционного железа на барабанных тормозах.
Колеса заблокировались. Резина взвизгнула, чертя черные полосы на асфальте. Машина «клюнула» носом, но остановиться мгновенно она не могла чисто физически.
Удар.
Глухой, тяжелый звук сминаемого металла и треск пластика.
Петровича бросило на ремень безопасности, грудь обожгло болью. В салоне повисла тишина.
Старик, тяжело дыша, посмотрел вперед. Его «Волга» стояла уткнувшись носом в зад «Гелендвагена». И картина была... неприятной, но не смертельной.
У немецкого внедорожника треснул дорогой карбоновый кожух запаски, и бампер сорвало с креплений — он повис на честном слове. А «Волга»? У старушки разбилась фара и слегка ушел назад тот самый хромированный бампер, сделанный из стали толщиной в палец. Советская броня против современного немецкого пластика.
— Вот тебе и урок, — прохрипел Петрович, отстегивая ремень. Руки дрожали так, что он не сразу попал в кнопку замка.
Из «Гелика» уже вываливались двое. Водитель — бритоголовый, в спортивном костюме. Кличка «Кислый» ему была в самый раз — лицо было перекошено вечным выражением брезгливости и злобы. Пассажир — огромный, рыхлый детина в кожанке. Именно такая у него была погремуха — «Кабан».
Они подлетели к «Волге», дернули дверь. Замок был заблокирован изнутри.
— Выходи, старый! — заорал Кислый, ударив кулаком по стеклу. — Ты чё натворил, гниль?! Выходи, у6uвать буду!
Кабан в это время уже осматривал ущерб.
— Брат, тут попадалово! — рявкнул он. — Он нам кожух расколол, бампер под замену, парктроники... Тут тысяч на двести, не меньше! А у нас ни страховки, ни времени по судам таскаться!
Вадим Петрович опустил стекло на два пальца.
— Вы сами виноваты, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал твердо. — Экстренное торможение без причины...
— Какая причина, дед?! Ты дистанцию не держал! — Кислый пнул колесо «Волги» так, что колпак отлетел. — Ты вообще знаешь, на кого наехал? Ты хоть понимаешь, что ты теперь на бабки попал конкретные?
Сердце Петровича сжалось в ледяной комок. Таблетки. Срочно нужны таблетки. Он полез дрожащей рукой в карман.
— Не надо кричать... Я всё по закону... ГИБДД вызовем...
— Какое ГИБДД? — Кислый сунул пальцы в щель стекла и попытался выдавить его весом. — Ты сейчас деньги нам родишь. Двести кусков на бочку. Здесь и сейчас. Или мы тебя прямо тут на запчасти разберем вместе с твоим корытом.
— У меня нет таких денег с собой, — прошептал Петрович. Дышать становилось трудно. Воздух стал густым, ватным.
— Звони родне! — рявкнул Кабан. — Детям, внукам! Пусть везут бабки. Налом сейчас! Иначе мы тебя в багажнике вывезем.
Петрович достал старенький кнопочный телефон. Пальцы не слушались. Кирилл... Надо звонить Кириллу. Он решит.
Старик нашел номер «СЫН», нажал вызов. Гудок... второй... третий...
«Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети».
Совещание. У Кирилла сегодня совет директоров. Петрович в панике сбросил вызов. Нельзя мешать сыну. Он и так для него всё сделал. Нельзя быть обузой.
Взгляд упал на имя «САША». Дочка. Она ведь на машине. Она должна помочь.
— Алло... Сашенька... — прохрипел он в трубку. — Беда у меня. Авария. На трассе, возле поворота на Сосновку. Приезжай, доча... Сердце прихватило... Требуют двести тысяч...
Саша приехала через двадцать минут. Её красная «Мазда» резко затормозила на обочине. Вадим Петрович к этому времени уже сидел на отбойнике, глотая нитроглицерин. «Быки» успокоились и стояли рядом, курили и о чем-то переговаривались, злобно поглядывая на старика.
Саша вышла из машины. Высокая, ярко накрашенная, в модном прикиде. Она выглядела нервной. В глазах — тот самый затравленный блеск вечной нехватки денег и желания казаться успешной.
— Папа! — она подбежала к нему, но обнимать не стала. Сразу перевела взгляд на разбитый «Гелендваген» и присвистнула. — Ну ты даешь...
Кислый шагнул к девушке. Он сразу срисовал её типаж.
— Твой дед? — спросил он, сплюнув под ноги. — Он нам торчит двести тысяч. Прямо сейчас. За моральный ущерб и ремонт на месте. Иначе... сама понимаешь.
Саша побледнела.
— У меня нет двести тысяч. Я... я не работаю сейчас.
— Значит, хату продавайте, — ухмыльнулся Кабан. — Дед сказал, у него квартира в центре.
Саша замерла. Квартира. Трешка в сталинском доме. Завещание на неё. Отец вчера сам сказал, что переписал всё на неё. «Сыну и так хорошо, а тебе нужнее».
В голове у Саши защелкали шестеренки. Страшные, ржавые шестеренки алчности. Двести тысяч — это огромные деньги для неё сейчас. Отдать их за бампер? За глупость отца, который всё равно уже старый?
Она посмотрела на Вадима Петровича. Он сидел бледный, держался за сердце.
— Доча, реши с ними... — прошептал он. — Я потом отдам... с пенсии...
«С какой пенсии? — зло подумала Саша. — Ты пять лет будешь отдавать. Квартира стоит. Я в долгах...».
Она вдруг поняла: это шанс. Страшный, циничный, но шанс.
Саша решительно взяла Кислого за локоть и отвела в сторону, к капоту своей машины, подальше от отца.
— Денег нет, — сказала она тихо, глядя бандиту прямо в глаза. — Но есть предложение.
— Какое еще предложение? — нахмурился Кислый. — Натурой, что ли? Не потянешь, краля.
— «Волгу» забирайте. На разборку сдадите — тысяч сто выручите.
Кислый скосил глаза на бежевую машину, сплюнул жвачку и прищурился. Он в тачках разбирался.
— На разборку? Ты чё, мать, — хмыкнул он, оценивающе оглядывая кузов. — Ты на хром посмотри. Родной, зеркальный. Дед-то за тачкой следил, пылинки сдувал, я смотрю. Кузов живой, даже рыжья на порогах нет. Такую под реставрацию любителям «совка» за триста-четыреста скинуть можно влет, даже битую. Ладно, пойдет, ущерб она покроет.
— Но есть условие, — голос Саши дрогнул, она поняла, что они клюнули. — Я даже доплачу сверху. Но позже. Когда в наследство вступлю.
Кислый перевел взгляд на неё, перестав ухмыляться.
— Ты чего несешь? Дед-то живой.
— Он сердечник, — быстро зашептала Саша, и слова вылетали из неё, как ядовитые змеи. — У него сердце слабое. Вы... вы заберите его. Вместе с машиной.
— Куда забрать? — не понял бандит. — Валить его, что ли? Нам мокруха не нужна.
— Не надо валить! — Саша схватила его за рукав кожанки. — Просто... увезите в лес. Тут недалеко, овраги есть глухие. Выкиньте его там. Припугните хорошенько. Оставьте одного. Стресс, страх, пешком идти придется... Сердце не выдержит. Естественная причина. Никакого криминала. И вам проблемы нет, и... квартира освободится. А я вам потом с продажи отстегну. Слово даю.
Кислый посмотрел на неё с искренним удивлением. Даже он, повидавший всякое отребье, слегка опешил.
— Ну ты и змея, — уважительно протянул он, ухмыляясь золотым зубом. — Батю родного за квартиру слить решила?
— Он всё равно старый, — жестко отрезала Саша. — Ему пора. А мне жить надо. Ну так что? Берете «Волгу» и клиента?
Бандит посмотрел на Кабана, подмигнул ему, потом перевел взгляд на трясущегося старика. Идея ему понравилась. И наказать деда за дерзость, и денег поднять, и бабу эту потом на крючке держать можно будет — соучастие ведь.
— По рукам, — кивнул Кислый. — Но дед должен сам к нам сесть. Скажи ему что-нибудь. Что мы его до дома довезем, а машину в залог берем.
Саша выдохнула. Пути назад не было.
Она подошла к отцу. Ноги несли её сами, будто она была марионеткой.
— Пап, — голос её звучал фальшиво-заботливо. — Пап, послушай. Я договорилась. Они согласны взять машиной в залог. Но... им гарантии нужны. Они тебя сейчас довезут до дома, паспорт посмотрят. Садись к ним, пап. Так надо. Иначе они полицию вызовут, посадят тебя. А сердце у тебя слабое, ты в камере не выживешь.
Вадим Петрович поднял на неё глаза. В них была надежда.
— Машину? — переспросил он растерянно. — Сашенька, как же...
— Садись в машину, живо! — прошипела она, наклоняясь к нему. — Делай, что говорят, если жить хочешь!
Вадим Петрович посмотрел на дочь. Внимательно, долго. И что-то в её лице — эта перекошенная маска страха и жадности — сказало ему больше, чем любые слова. Он вдруг как-то сразу сгорбился, стал меньше ростом. Вся офицерская выправка исчезла.
— Хорошо, доча, — тихо сказал он. — Раз ты так решила.
Он медленно встал. Кабан грубо схватил его за плечо и подтолкнул к задней двери «Волги».
— Залезай, дед. Прокатимся с ветерком. Последний раз на своей ласточке.
Петрович, кряхтя, забрался на задний диван. Ему было плохо. Сердце колотилось где-то в горле, перед глазами плыли круги. Он откинулся на спинку, закрыл глаза. Знакомый запах бензина и старой ткани немного успокоил. Что бы ни случилось, он в своей машине.
Кислый плюхнулся на водительское сиденье.
— Ну и сарай, — брезгливо бросил он, хватаясь за тонкий руль. — Чё тут, даже гура нет? Жесть. Как на тракторе.
Кислый повернул ключ. «Волга» завелась не сразу, чихнула, но потом заворчала. Бандит с хрустом воткнул первую передачу — сцепление было тугим, он не привык. Машина дернулась и покатилась съезд с трассы. В сторону темнеющего леса.
Кабан прыгнул в свой разбитый «Гелик» и двинулся следом, как конвоир.
Процессия скрылась за деревьями. Только пыль осела на дороге. Вадим Петрович лежал на заднем сиденье и молился. Не за себя. За дочь. Потому что понимал — то, что она сейчас сделала, страшнее смерти.
Саша стояла на обочине и смотрела, как её отец уезжает в лес с бандитами. В её собственной машине. Она знала, что больше его не увидит.
— Прости, папа, — прошептала она в пустоту. — Но мне нужнее.
Лес встретил их сыростью и полумраком. Кроны старых елей смыкались над узкой грунтовкой, превращая день в ранние сумерки. «Волга» ползла по размытой колее тяжело, переваливаясь с боку на бок, словно раненое животное.
За рулем матерился Кислый. Ему, привыкшему к гидроусилителям, автоматам и климат-контролю, советская классика казалась пыточным инструментом. Руль без усилителя на кочках вырывался из рук, сцепление было тугим, а длинный рычаг коробки передач требовал сноровки, которой у бандита не было.
— Ну и корыто, — сплюнул он, с хрустом втыкая вторую передачу. — Это ж не машина, это трактор.
Вадим Петрович лежал на заднем диване. Ему было плохо. Сердце билосьотдавая тупой болью под лопатку. Старик свернулся калачиком на мягком, пружинном диване, обитом старой, но качественной тканью. Этот диван был как перина.
— Куда ты меня везешь? — прохрипел Петрович, пытаясь приподняться.
— В санаторий, батя, — хохотнул Кислый, глядя на него в зеркало заднего вида. — На процедуры. Грязевые ванны принимать будем. Дочка твоя просила, чтоб ты воздухом подышал. Свежим, лесным...
В зеркале отразился хищный оскал. Кислый чувствовал себя хозяином положения. Сзади, метрах в пятидесяти, полз разбитый «Гелендваген» Кабана. Они загоняли дичь.
Вадим Петрович закрыл глаза. Значит, Саша не просто отдала машину. Она отдала его. Списала. Как старый телевизор, который жалко выкинуть, но и чинить лень.
«Господи, за что? — думал он. — Я же любил её. Пусть не так, как Кирилла, пусть времени мало было, но ведь не бил, не обижал... Неужели квартира дороже отца?»
Машина дернулась. Кислый специально вильнул рулем, объезжая яму так, чтобы заднюю ось подбросило.
— Держись за поручни, дед! Американские горки начинаются!
Впереди показался просвет. Лес расступался, открывая вид на крутой глиняный спуск. Дорога здесь уходила резко вниз, к старому оврагу, на дне которого протекал ручей. Местные называли это место «Чертовым логом». Глина здесь была жирная, скользкая даже в сухую погоду, а после вчерашнего дождя превратилась в мыло.
— Вот там мы тебя и высадим, — пробормотал Кислый. — Внизу. Хрен ты оттуда выберешься, старый пень. Пока до трассы доковыляешь — мотор стуканет. Твой, сердечный.
Он направил тяжелый нос «Волги» вниз. Уклон был градусов тридцать. Машина, весом в полторы тонны чистого железа, начала набирать разгон.
Кислый, решив пугануть старика, поддал газу на входе в спуск. «Волга» ревела, прыгая на корнях.
— Э-ге-гей! — заорал бандит.
В этот момент переднее левое колесо попало в глубокую промоину, скрытую лужей. Удар был жестким. Руль крутнуло так, что Кислый едва не вывихнул запястья. С перепугу, рефлекторно, он бросил педаль газа и ударил ногой в пол, пытаясь нащупать тормоз. Но при этом забыл выжать сцепление.
Старый мотор ЗМЗ, работавший на обогащенной смеси и захлебывавшийся на низких оборотах, не выдержал такого издевательства. Он дернулся, чихнул и заглох.
Вадим Петрович открыл глаза. Он услышал то, чего боялся больше всего. Звук заглохшего двигателя.
И в этот момент время для него остановилось. Перед глазами всплыла картина сегодняшнего утра.
Вадим Петрович крутит в руках черную резиновую мембрану. Она старая, потрескавшаяся.
— Петрович, ты чё там копаешься? — спрашивает сосед, проходя мимо.
— Да вакуумник, будь он неладен, — ворчит Вадим, кивая на большой черный цилиндр под капотом, усилитель тормозов. — Мембрана травит. Пока движок крутит, разряжение есть — педаль мягкая, тормозит как вкопанная. А как заглохнет — всё. Вакуум уходит за секунду. Педаль колом встает. Не продавишь.
— Так меняй.
— Да ремкомплект купил, а поставить руки не доходят. Завтра займусь. Ездить-то можно, главное — не глохнуть.
Реальность ударила в уши свистом ветра.
«Волга» катилась вниз по склону. Двигатель молчал. Гидроусилителя руля в этой машине никогда не было, но теперь, без помощи вакуумного усилителя, отказали и тормоза.
Кислый этого не знал. Он давил на педаль тормоза привычным движением — как на своем «Гелике».
Педаль ушла на пару сантиметров и уперлась. Стала твердой, как камень.
— Э! — крикнул Кислый. — Э, чё за?!
Он надавил сильнее. Никакого эффекта. Колодки едва коснулись барабанов, но силы нажатия не хватало, чтобы остановить полторы тонны металла, несущиеся под уклон по скользкой глине.
Вадим Петрович понял всё за долю секунды.
— Передачу! — захрипел он с заднего сиденья, пытаясь перекричать страх. — Втыкай передачу! Ручник дергай!
Но Кислый запаниковал. Современный водитель, привыкший, что электроника исправляет ошибки, он впал в ступор. Вместо того чтобы воткнуть пониженную и тормозить двигателем, он начал судорожно крутить руль, пытаясь увести машину от деревьев.
Но руль на стоячем моторе налился свинцовой тяжестью. Машина стала неуправляемым снарядом.
— Тормоза!!! — заорал Кислый, упираясь спиной в сиденье и давя на педаль обеими ногами.
Бесполезно. Физику не обманешь. Без вакуумного усилителя остановить «Волгу» на склоне было не реально.
Вадим Петрович сгруппировался, закрыв голову руками. Это была самая безопасная капсула. Мягкий пружинный диван сзади, спинка кресла спереди.
Удар.
Мир взорвался грохотом и скрежетом.
«Волга» снесла кустарник, подпрыгнула на кочке и с размаху врезалась в вековой дуб, стоявший на дне оврага.
Длинный капот машины сыграл свою роль — он сложился гармошкой, погасив часть страшной энергии удара. Но инерция была чудовищной.
Кислого, который, конечно же, не был пристегнут («пацаны ремни не носят»), швырнуло вперед. Его грудная клетка с хрустом встретилась с рулевой колонкой, а голова пробила лобовое стекло, покрыв его сетью трещин, похожей на паутину.
Потом наступила тишина. Только пар с шипением вырывался из пробитого радиатора, окутывая капот белым облаком, похожим на саван. И где-то далеко, наверху, хлопнула дверь джипа.
Наверху, на краю оврага, стоял Кабан. Он смотрел вниз, на дымящуюся груду металла, и боялся спуститься. Страх сковал его жирное тело, а все "бандитские" понты вмиг испарились. Он подумал, что внизу трупы и решил сбежать, как последний трус.
Вадим Петрович открыл глаза. Темно. Пахнет пылью вековой обивки, бензином и горячим тосолом.
Он пошевелил пальцами. Вроде целы. Ноги... ноги тоже слушаются. Старая армейская привычка группироваться и мягкая «берлога» между сиденьями спасли его. Ушибы, ссадины — но он цел.
Он закряхтел, выбираясь из своего укрытия.
С водительского места доносился жуткий хрип. Булькающий, влажный звук.
Петрович кое-как открыл заднюю дверь. Её заклинило, пришлось навалиться плечом. Вывалился на траву, вдохнул сырой воздух. Голова кружилась.
Вадим Петрович, шатаясь, подошел к водительской двери. Стекло разбито, в салоне кровь. Кислый висел на руле, как тряпичная кукла. Его лицо было месивом, изо рта шла розовая пена.
— Доигрался, сынок, — тихо сказал Петрович. Злости не было. Была только бесконечная усталость и жалость к дуракам.
Он побрел к багажнику. Удар пришелся на переднюю часть, но кузов повело, и крышка багажника отщелкнулась сама.
До аварии тут внутри царил идеальный порядок, который так любил Петрович. Инструменты в чехле, запаска, аптечка. И старая, верная монтировка — тяжелая, из советской стали.
Старик взял монтировку. Рука привычно легла на холодный металл.
Он подумал, что старик идет добивать.
Но Вадим Петрович даже не посмотрел наверх. Он подошел к водительской двери, которую вмяло в проем, зажав бандита. Вставил монтировку в щель. Налег всем весом.
— И-эх! — выдохнул он.
Металл заскрипел, поддаваясь. Дверь со скрежетом отошла. Петрович отбросил монтировку и аккуратно, стараясь не тревожить сломанные ребра бандита, откинул спинку сиденья назад. Кислый вдохнул глубже, хрип стал тише.
Старик достал из багажника свою старую куртку-ватник, которую возил для гаражных дел, и подложил под голову парню.
— Лежи, дурень. Не дергайся.
Кислый открыл один глаз. В нем плескался животный ужас и непонимание. Он видел перед собой того, кого собирался убить. И этот «тот» сейчас спасал ему жизнь.
— Почему... — прошелестел бандит разбитыми губами.
— Потому что я человек, — ответил Петрович. — А ты пока не знаю кто.
В этот момент лес огласил вой сирены. Звук нарастал, приближаясь со стороны трассы.
Кабан наверху дернулся, побежал к машине, но путь ему перерезал белый «Форд» с мигалками. Следом вылетел черный внедорожник Кирилла.
Кирилл скатился по склону, не жалея дорогого костюма. Он скользил по грязи, падал, вставал.
— Папа! Батя!
Вадим Петрович сидел на поваленном дереве рядом с разбитой «Волгой» и вытирал руки ветошью.
— Живой я, Кирюша. Живой, — сказал он спокойно, хотя руки ходили ходуном.
Сын налетел на него, сгреб в охапку. Петрович почувствовал, как крепкое мужское плечо сына дрожит. Кирилл плакал.
— Я думал всё... Я видел, что ты звонил, перезванивал, но ты не отвечал. Я же тебе, пап, тайком GPS-маяк под обшивку багажника засунул еще месяц назад. Возраст, сердце... мало ли что, чтоб найти мог, если тебе плохо станет. Сашка-то не знала про него Я сразу понял — беда. Пап, прости меня. Прости, что на звонок не ответил.
— Ничего, сынок. Ты приехал. Это главное.
Полицейские уже вязали Кабана наверху. Двое медиков с носилками спускались к машине, скользя по глине.
— Этот живой? — спросил врач, кивая на Кислого.
— Живой. Поломался сильно, но дышит, — ответил Петрович. — Аккуратнее с ним, у него грудина, похоже, всмятку.
Кирилл посмотрел на разбитую «Волгу». Капот всмятку, крыша «домиком», лобовое выбито. Машина приняла удар на себя, защитив пассажиров своей железной плотью.
— Она спасла меня, Кирюш, — сказал Петрович, поглаживая помятое крыло.
— Мы другую купим, пап. Любую. Хочешь — новую, хочешь — найдем такую же, восстановим в идеал.
— Не надо, — покачал головой старик. — Я свое отъездил. Хватит.
Развязка наступила через полчаса.
Сашу привезли на патрульной машине. Видимо, её перехватили на выезде с трассы — Кабан, едва его прижали, сразу сдал всех с потрохами, чтобы скостить срок. Да и видеорегистратор в его джипе помог, который писал и звук, и картинку на 360 градусов.
Саша была белая как мел. Тушь размазалась по щекам. Она увидела «скорую», полицию, разбитую в хлам машину отца... и самого отца, живого, стоящего рядом с братом.
Она не побежала к нему. Она остановилась, сжавшись в комок.
Кирилл подошел к ней. Его лицо было страшным — таким Вадим Петрович сына никогда не видел. Холодное бешенство.
— Я всё знаю, — сказал Кирилл тихо. — Следователь дал послушать запись из их машины. «Сердце не выдержит», да? «Спишем на стресс»?
Саша затряслась.
— Кирюша, я... они меня заставили... я боялась...
— Не ври! — рявкнул Кирилл. — Ты торговалась. Ты цену набивала за жизнь отца! За квартиру!
Вадим Петрович подошел к детям. Тяжело опираясь на монтировку, как на трость.
— Папа... — Саша сделала шаг к нему, протягивая руки. — Папочка, прости... Я не знала, что они так...
Старик посмотрел на неё. Долго, внимательно. В его глазах не было гнева. В них была пустота. Та самая пустота, которая остается на месте сгоревшего дома.
— Ты знала, Александра, — сказал он. Впервые назвав её полным именем. — Ты всё знала. Я вчера завещание на тебя написал. Думал, тебе тяжело, помочь хотел. Думал, ты несчастная. А ты, оказывается, не несчастная. Ты мертвая. Внутри мертвая.
Он достал из кармана сложенный листок — завещание, которое возил с собой, чтобы показать ей при встрече. Медленно, с трудом, разорвал его на четыре части.
Бумажные клочки упали в грязь, смешиваясь с глиной и машинным маслом.
— Живи теперь как знаешь, — сказал Вадим Петрович. — У меня больше нет дочери. У меня есть только сын.
Он повернулся к ней спиной и пошел к машине Кирилла.
— Поехали домой, сынок. Устал я.
Саша осталась стоять на дороге. Полицейский подошел к ней и тронул за плечо:
— Гражданка, проедемте. К вам много вопросов. Соучастие в покушении на убийство, похищение человека... Статьи тяжелые.
Она смотрела вслед уезжающему черному джипу брата. А внизу, в овраге, остывала разбитая бежевая «Волга». Машина умерла в тот же день, что и семья. Но она выполнила свой долг до конца.