Она выходит из подъезда, и дверь за ней захлопывается с тяжелым металлическим вздохом. Этот звук похож на хлопок отъезжающей камеры. В ушах еще стоит шум кофемашины, но здесь, на улице, начинается другая музыка. Асфальт блестит от утренней влаги, превращая тротуар в подиум. Она поправляет лямку сумки, и это движение кажется ей отрепетированным за годы несуществующей карьеры. Солнце пробивается сквозь листву, раскладывая свет на пятна и контражур. Она щурится, но не отворачивается — модель должна уметь работать с бликами. Ветер треплет подол платья, заставляя ткань жить своей отдельной жизнью. Она ловит свое отражение в витрине булочной и на секунду замирает. Ей кажется, что по ту сторону стекла стоит не она, а та самая девушка с обложки. Лицо кажется немного чужим, более острым, более значительным. Прохожий задевает ее плечом, извиняется, но она не слышит. В ее голове сейчас работает своя звуковая дорожка — низкий бас, под который обычно выходят на подиум. Она идет к метро, и ее шаги попадают в ритм воображаемого бита. Красный светофор сменяется зеленым, и это сигнал к старту новой сцены. Она пересекает дорогу плавно, стараясь не разрушить линию силуэта. Где-то вдалеке лает собака, но для нее это лишь часть атмосферного шоу. Она опускает глаза долу, изображая легкую задумчивость. Настоящие модели никогда не смотрят прямо в объектив слишком весело. Она вспоминает кадры из старого Vogue, где девушки были похожи на фарфоровые статуэтки. Ей хочется быть такой же — недосягаемой и прекрасной. Она замедляет шаг возле цветочного ларька, позволяя алому пиону стать акцентным пятном в кадре. Продавщица что-то говорит ей, но она лишь кивает, не включая звук. Она не покупает цветы, она их обыгрывает. Дальше по маршруту — стеклянная остановка, которая сейчас работает как идеальный софит. Она встает ровно в центр квадрата света, даже не думая об этом. Тело само находит правильную мизансцену. Рядом стоит мужчина с кейсом, он смотрит в телефон, но она знает — краем глаза он видит ее. Это подтверждение статуса. Она не просто ждет автобус, она делает ожидание красивым. Подъезжает ее маршрутка, и ей приходится выныривать из этого состояния. В салоне душно, и магия рассеивается, как пар от чужого дыхания на стекле. Она платит за проезд, и ее пальцы с идеальным маникюром выглядят здесь неуместно. Она снова смотрит в окно, но теперь это не часть перформанса. Это просто попытка спрятаться от чужих взглядов. Город мелькает серой массой, без фокуса и света. Она поправляет волосы, и прядь падает на лицо именно так, как нужно. Рефлекс срабатывает быстрее мысли. Она выходит на своей остановке и снова ступает на асфальт, как на сцену. Здесь ее ждет другое освещение — резкое полуденное, без права на тень. Она не боится его, хорошая модель умеет работать с любым светом. Она проходит мимо стройки, и рабочий свистит ей вслед. Она не оборачивается, это ниже ее достоинства. В ее мире это называется харассментом на площадке, а не комплиментом. Она несет свою красоту как бремя, как титул, который невозможно сложить. У дверей офиса она задерживается на секунду. Там, за этой дверью, она снова станет просто менеджером. Но здесь, на крыльце, под прицелом невидимых камер, она все еще модель. Она делает последний вдох, втягивает живот и толкает тяжелую дверь. Свет гаснет, и съемочный день объявляется закрытым.
Дождь начинается внезапно, разбивая улицу на миллион хрустальных осколков. Она не берет зонт, потому что зонт — это антиэстетично. Первые капли попадают на ресницы, и мир становится похож на кадр из старого французского кино. Она поднимает воротник пальто, пряча подбородок в шерсть. Это движение точное, почти хищное. Асфальт темнеет на глазах, превращаясь в идеальную зеркальную поверхность. Она видит в этих лужах свое отражение, разбитое на тысячи фрагментов. Каждая лужа — это отдельный кадр, отдельная обложка. Она ступает осторожно, стараясь не разбить воду слишком резко. Ей кажется, что где-то наверху стоит режиссер и кричит в рупор: «Мотор!». Она не бежит, хотя туфли намокают и становятся скользкими. Бегущая женщина — это паника, это хаос. Идущая под дождем женщина — это драма, это искусство. Машины проезжают мимо, окатывая фонтанами брызг, но она уворачивается с грацией тореадора. Она думает о том, как сейчас выглядит ее макияж. Наверное, тушь потекла, но это придает лицу ту самую болезненную утонченность. Она специально не промокает глаза, позволяя дождю рисовать черные дорожки на щеках. Это не неряшливость, это акварель. Она проходит мимо кафе, и люди за стеклом смотрят на нее, отрываясь от круассанов. Она чувствует эти взгляды кожей, как тепло. Она дает им возможность смотреть ровно три секунды, а потом отводит взгляд в сторону. Нельзя давать зрителю слишком много. Она находит навес и встает под козырек, но делает это так, будто позирует для съемки в дождевике Burberry. Она стряхивает воду с волос, запрокидывая голову. Шея открыта, линия подбородка безупречна. Рядом закуривает мужчина, и дым смешивается с дождевой взвесью. Это создает идеальный туманный эффект. Она думает о том, что ее кожа сейчас выглядит фарфоровой, влажной и чистой. Дождь смывает всю пыль и усталость. Она чувствует себя омытой, обновленной, готовой к новому сезону. Капли барабанят по козырьку, и это звучит как аплодисменты. Она закрывает глаза на секунду, принимая овации. Внутри нарастает приятная тяжесть в груди — это гордость за собственную выдержку. Она не сломалась, не побежала, не испортила кадр. Дождь начинает стихать, превращаясь в мелкую морось. Свет меняется, становится мягче, акварельнее. Она делает шаг из-под навеса, возвращаясь в объектив. Небо плачет, но она улыбается уголками губ. Это ирония, которую поймут только посвященные. Она идет дальше, оставляя на мокром асфальте следы, похожие на автографы. Ей кажется, что город запоминает ее походку. Что каждое ее появление — это премьера. Она подходит к дому и смотрит наверх, на свое окно. Там темно, и никто не ждет ее у стекла с бокалом шампанского. Но это не важно. Аплодисменты дождя все еще звучат в ее ушах. Она заходит в подъезд, и тишина оглушает. С зеркала в лифте на нее смотрит мокрая девушка с размазанной тушью. Она все еще красивая. Она все еще модель. Просто съемка сегодня была сложной.
Ветер срывает с нее капюшон, обнажая затылок. Волосы взлетают вверх, как черный шелк на замедленной съемке. Она не пытается их пригладить, пусть живут своей стихийной жизнью. Она представляет, как выглядит со стороны: дикая, свободная, непокорная. Это образ для ноябрьского номера. Она идет против ветра, и плащ облепляет ноги, рисуя четкий контур. Каждый шаг требует усилия, и это делает походку упругой, пружинистой. Ей холодно, но на лице застыло выражение отрешенности. Модели не мерзнут, они просто выглядят уязвимыми. Она пересекает площадь, и ветер гоняет вокруг нее сухие листья. Они вьются у щиколоток, как преданные фанаты. Она входит в этот вихрь и становится его центром. Пожилая женщина пытается удержать шляпу, а она ловит ритм стихии. Ей кажется, что сейчас включится музыка и начнется титр. Она проходит мимо уличного музыканта, и его скрипка плачет особенно пронзительно. Этот саундтрек идеально подходит к ее внутреннему состоянию. Она кидает в футляр несколько монет, не останавливаясь. Жест небрежный, но щедрый. Она благодетельница, она роковая женщина, она муза. Музыкант провожает ее взглядом, и его смычок замирает на секунду. Она слышит эту паузу спиной. Ветер стихает так же внезапно, как начался. Наступает звенящая тишина, в которой слышно только стук ее каблуков. Метроном. Она доходит до светофора и ждет зеленый, замерев в пол-оборота. Она знает, что сбоку ее подсвечивает неоновая вывеска аптеки. Свет падает на скулы, делая их острыми, как лезвия. Рядом останавливается девушка с самокатом и смотрит на нее в упор. Не отрывая взгляда. Она выдерживает этот взгляд с королевским спокойствием. Внутри все поет: ее заметили, ее оценили. Это главный кастинг-директор в ее жизни — случайный прохожий. Она переходит дорогу, и шаги становятся легче. Ветер унес все лишнее, оставив только главное. Она чувствует себя очищенной, высеченной из камня. Солнце выглядывает из-за туч, и она подставляет ему лицо. Контражур, блики, золотое сечение. Она улыбается ветру, который уже далеко. Спасибо за этот перформанс. Она думает о том, что в следующей жизни обязательно станет моделью. А в этой у нее есть улица, которая согласна быть подиумом. Хотя бы до того момента, пока она не зайдет в метро. Там, под землей, ветра нет. Там заканчивается магия и начинается транспортная реальность. Но это будет через пять минут. Сейчас она все еще идет по ветру. И она все еще модель.
Она несет в руках большую коробку, перевязанную бечевкой. Это бутафория, реквизит. Внутри, может быть, просто торт, а может быть, шляпка для съемки винтажного лука. Она играет с этим предметом, то прижимая к груди, то отставляя в сторону. Коробка задает ритм, меняет геометрию тела. Она чувствует себя героиней немого кино, спасающей драгоценности. Улица залита предзакатным медом, и все вокруг кажется сделанным из янтаря. Она идет медленно, почти церемониально. Коробка не дает ей торопиться, и это к лучшему. Она ловит свое отражение в тонированных стеклах припаркованного авто. Машина черная, блестящая, как рояль. Ее силуэт плывет по этой лаковой поверхности, оставляя воображаемый след. Она поправляет бечевку, и бант становится пышнее. Детали имеют значение. Настоящая модель работает с фактурой. Она представляет, как этот кадр выглядел бы в печати: разворот, матовая бумага, запах типографской краски. Она подписывает его в голове: «Городская элегия». Прохожие оборачиваются, потому что коробка привлекает внимание. Она дает им возможность пофантазировать: что там? Кому она это несет? Она чувствует себя хранительницей тайны. Это добавляет взгляду загадочности. Она останавливается у витрины, разглядывая выставленную там обувь. Лодочки на низком ходу, похожие на те, что на ней. Она совпадает с витриной, становится ее частью. Если бы она встала в дверях, ее бы приняли за манекен. Она улыбается этой мысли и делает шаг назад. Живая плоть не должна соперничать с воском. Она садится на скамейку, ставя коробку рядом. Ноги затекли от каблуков, но поза должна оставаться фотогеничной. Она кладет ногу на ногу, отставляя носок. Линия удлиняется, воздух появляется между бедрами и деревом. Она достает телефон, но не для того, чтобы написать. Она использует его как зеркало, проверяя свет на лице. Экран ловит закат, и ее глаза кажутся золотыми. Она делает селфи, но не выкладывает его. Это рабочая проба, тестовый кадр. Рядом садится старушка с авоськой. Она не вписывается в композицию, ломает минимализм. Но модель умеет работать с любым контекстом. Она чуть отодвигается, смещая центр кадра. Старушка становится смысловым акцентом, контрастом. Молодость и опыт, глянец и быт. Она мысленно хвалит себя за это режиссерское решение. Коробка стоит между ними, как предмет торга, как приз. Старушка смотрит на бант и вздыхает. Она не знает, что участвует в арт-проекте. Она встает, стряхивая несуществующую пыль с юбки. Пора двигаться дальше, пока солнце не ушло совсем. Закатные часы — золотое время для съемок. Она подхватывает коробку, прижимая к бедру. Тень от нее падает на асфальт длинная, почти гротескная. Она уходит от старушки, оставляя ее на скамейке одну. В кадре останется только одиночество и красивая девушка, уносящая свою тайну. Она заходит в арку, где свет режется тенями. Полосатое тело, полосатая земля. Она превращается в зебру, в абстракцию. Это творческий поиск, авангард. Она выдыхает, позволяя лицу расслабиться. В арке никого нет, можно снять маску. Но маска въелась в кожу. Даже расслабленная, она держит лицо. Она выходит из тени на свет, и зажженный фонарь бьет прямо в макушку. Резко, театрально. Ее день снова становится съемочным днем. Она почти дома. Осталось донести коробку, которая за время пути стала легче. Она выполнила свою функцию — была центром композиции. Она открывает дверь подъезда, и в зеркале снова встречает свой взгляд. Щеки раскраснелись, губы припухли от ветра. Идеально. Она забирает коробку на съемочную площадку своей квартиры. Завтра утром выйдет новый сезон.
Воскресное утро, и улица пуста, как сцена после закрытия театра. Она выходит в платье, которое немного великовато для прогулки за хлебом. Шелк струится по телу, делая походку скользящей. В руках нет ничего, кроме телефона и сдачи из кармана. Легкость бытия. Она идет в булочную, но думает о том, что это похоже на прогулку по Каннам. Асфальт заменяет набережную, голуби заменяют чаек. Она поднимает лицо к небу, жмурясь от солнца. В глазах плывут радужные круги — это эффект рассеянного света. Она ступает босиком в разношенных балетках, почти не касаясь земли. Ей семнадцать, и вся жизнь впереди. Или ей тридцать, и она помнит, как мечтала о подиуме. Возраст здесь не важен, важен фокус. Она видит девушку, которая бежит трусцой в наушниках, злую, потную, сосредоточенную. Она чувствует превосходство — бег ради красоты нелеп. Красота должна быть без усилий. Она замедляется еще больше, почти замирая на месте. Тренировочный темп, замедленная съемка. Она подходит к витрине булочной и изучает круассаны, как изучают драгоценности в витрине Tiffany. Выбор становится ритуалом. Она просит «тот, что справа, самый румяный». Продавщица смотрит на ее платье, на ее волосы, на ее маникюр. Она кладет круассан в бумажный пакет так бережно, словно это хрусталь. Она платит и выходит, прижимая пакет к груди. Тепло от выпечки проникает сквозь бумагу, согревая сердце. Она садится на парапет, свесив ноги. Не по правилам, но красиво. Она откусывает круассан, и крошки падают на шелк. Она стряхивает их медленно, кончиками пальцев. Это не неловкость, это экологичный минимализм. Мимо проходит мужчина с собакой, и пес подбегает к ней. Она гладит его за ухом, позволяя задержать взгляд. Хозяин извиняется, улыбается. Она кивает, давая разрешение. Она доедает круассан и слизывает масло с пальцев. Это эротично, но целомудренно. Она сворачивает пакет в трубочку и прячет в карман. Мусор нельзя бросать на подиуме. Она встает, отряхиваясь. Солнце поднялось выше, свет стал жестче. Она уходит в тень деревьев, становясь пятнистой. Листья рисуют на ее лице камуфляж. Она растворяется в этом узоре, становится частью сада. Она слышит детский смех с площадки и оборачивается. Мама качает ребенка на качелях. Ей на секунду хочется туда, в беззаботность. Но модель не может качаться на качелях, это нарушит прическу. Она идет дальше, к дому. На скамейке сидит соседка и читает книгу. Она не поднимает головы. Это плохая зрительница. Она чувствует легкую обиду — как можно не смотреть, когда идет показ? Но соседка погружена в роман. Она проходит мимо, чуть громче стуча каблуками. Привлеки внимание. Соседка переворачивает страницу. Она сдается и идет к подъезду. Внутри кипит раздражение: она старалась, а оваций не было. Но потом она думает: настоящая звезда не нуждается в признании толпы. Толпа сама придет к звезде. Она успокаивается, нажимая кнопку лифта. Двери закрываются, отрезая утро от квартиры. В кармане лежит скомканный пакет из-под круассана. Она выбросит его в мусорное ведро и сядет за воскресные завтрак. Но в ее голове это был завтрак в отеле «Ритц». И она была одета соответственно.
Она опаздывает, и это меняет всю оптику. Съемка в стиле спорт-шик: развевающиеся полы пальто, сбившееся дыхание, рука, судорожно ловящая такси. Она не бежит, но идет очень быстро, почти летит. Лицо сохраняет выражение легкой досады — так красиво негодуют на показах, когда портной держит булавки в зубах. Она ловит свое отражение в зеркале проезжающей машины и на секунду замедляется. Волосы растрепались, но именно так сейчас модно. Небрежность, за которой стоят часы укладки. Она поправляет воротник, не сбавляя темпа. Ей нужно успеть к визажисту, к стилисту, на встречу с агентством. На самом деле ей нужно в банк, но это не важно. Важен образ спешащей женщины. Женщины, у которой плотный график. Она ищет взглядом свободное такси, и в этом поиске есть отчаяние поп-звезды, которую преследуют папарацци. Она поднимает руку, и жест получается резким, требовательным. Тормозит старая «Лада», но она игнорирует его. Она ждет только черный Mercedes. Все или ничего. Она продолжает идти, и сердце колотится где-то в горле. Пульс стучит в висках в ритме техно. Она чувствует, как горят щеки — румянец, который невозможно повторить кистью. Это живой цвет, цвет жизни. Она врывается в поток людей и плывет против течения. Ее не сносит, она рассекает толпу, как нос корабля. Люди расступаются, даже не глядя на нее. Или ей так кажется. Она огибает лужи, не глядя под ноги. Тело само знает, куда ступить. Мышечная память модели. Она видит, что на светофоре загорается красный, и решает рискнуть. Она перебегает дорогу, и сзади раздается визг тормозов. Она не оборачивается. Это был удачный дубль. На той стороне ее ждет тень, и она ныряет в нее, как в гримерку. Здесь прохладно и тихо. Она переводит дух, опираясь рукой о стену. Почувствуй себя звездой, задыхающейся после выхода на бис. К ней подходит мужчина и спрашивает, все ли в порядке. Она кивает, не в силах говорить. Он предлагает вызвать врача. Она качает головой и улыбается. Это улыбка Джоконды. Он отступает, очарованный и обескураженный. Она выпрямляется, поправляет волосы и выходит из тени обратно на свет. Она опоздала. Она опоздала на десять минут, но вошла в отделение банка так, словно вошла в зал заседаний жюри Каннского фестиваля. Все головы поднялись. Она взяла талончик и села на свободный стул, положив ногу на ногу. Аудиенция началась.
Ночь. Фонари горят желтым, жирным, маслянистым светом. Она вышла вынести мусор, но улица затягивает в свою театральную постановку. На ней старая пижама и растянутый свитер, под которым не угадать форм. Это неважно. Ночью все кошки серы, а все женщины — дивы. Она идет к бакам, и ее шлепанцы шаркают по асфальту. В этой шаркающей походке есть что-то от Марлен Дитрих. Усталая роскошь. Она несет пакет с пустыми бутылками, и они звенят, как бокалы на вечеринке, которая закончилась час назад. Она бросает пакет в бак, и звук получается глухим, финальным. Точка в конце длинного дня. Она не спешит уходить. Ночной воздух пьянит, как шампанское без градуса. Она поднимает голову и смотрит на звезды. Со стороны кажется, что она ищет дрон, который снимает ее для клипа. Звезды сегодня особенно яркие — хороший свет, профессиональный. Она обходит лужу, и в ней отражается луна. Она наступает на отражение, разбивая его на рябь. Вандализм во имя искусства. Она садится на крыльцо, не боясь испачкать пижаму. Ночью все пятна не видны. Она достает телефон, включает фонарик и направляет его себе в лицо. Контражур снизу, драматичный, почти зловещий. Она строит гримасы в камеру: грусть, гнев, удивление. Проба эмоций. Окна соседнего дома горят пунктиром. За одним из них, наверное, сидит фотограф и ищет новые лица. Она чувствует, что ее лицо — то самое. Она встает и делает несколько шагов, прихрамывая — натерла ногу шлепанцем. Но хромота — это изюминка, это фишка. Все великие модели имели изъян. Она хромает к подъезду, и это похоже на финальный выход после травмы, через боль, ради искусства. Она берется за ручку двери и оглядывается на пустую улицу. Спасибо, город, за этот закрытый показ. Только для своих. Дверь захлопывается, отсекая ночь. В подъезде пахнет кошками и чем-то забытым. Она поднимается пешком, потому что лифт не работает. Каждый шаг по бетонным ступеням отдается в пятках. Но она все еще держит спину. На лестничной клетке горит тусклая лампа. Она останавливается перед своей дверью. Вокруг тихо. Она достает ключи, и они звенят особенно громко. Она заходит в темную квартиру, не зажигая свет. В темноте проще сохранить иллюзию. Она ложится в постель, все еще в свитере и с мусорным запахом на пальцах. Она закрывает глаза, и под веками снова вспыхивают софиты. Завтра будет новый выход. Возможно, наряднее.
В ее сумке лежит журнал мод, купленный в ларьке. Она не открывает его на улице, просто прижимает к себе обложкой наружу. Это важный аксессуар, знак принадлежности к касте. Девушка с глицериновым блеском на губах, держащая Vogue, автоматически становится моделью. Она идет по бульвару, и ветер листает страницы у нее под мышкой. Шелест бумаги сливается с шелестом листвы. Она чувствует себя героиней этого номера, еще не напечатанной, но уже существующей. Она смотрит на прохожих и мысленно распределяет их по типажам: этот — охранник на съемке, эта — гример, этот — стилист. Весь мир становится съемочной площадкой. Она заходит в парк, где на лавочках сидят молодые мамы с колясками. Она садится напротив и достает журнал, кладя его на колени разворотом вверх. Она не читает, она демонстрирует. Мамы косятся на глянцевые страницы, на тощих девушек в купальниках. Потом смотрят на нее. Она выдерживает взгляд. Она такая же, как они. Только у нее нет коляски. Она переворачивает страницу, и хруст бумаги режет воздух. Она изучает рекламу духов, вдыхая воображаемый аромат. Ей кажется, что от страниц пахнет деньгами и самолетами. Она закрывает журнал и кладет его в сумку, застегивая молнию. Сеанс окончен. Она встает и поправляет юбку, которая за это время успела замяться. Она идет к фонтану и садится на бортик. Брызги долетают до голеней, остужая кожу. Она наклоняется и проводит пальцем по воде, рисуя круги. Ей кажется, что это кадр из рекламы часов. Крупный план: рука с идеальным маникюром касается воды. Замедленная съемка. Она сидит так долго, что начинают затекать ноги. Но она не двигается, сохраняя кадр. Мимо пробегает мальчик и кидает в фонтан монетку. Она загадывает желание вместе с ним. Пусть ее заметят. Пусть позовут. Пусть однажды она пойдет по этой дорожке не просто так, а с бейджем «Model» на шее. Она встает, стряхивает воду с пальцев. Мальчик уже убежал, а желание осталось висеть в воздухе. Она идет к выходу из парка, и тени от деревьев кладут на ее лицо траурную вуаль. Она думает о том, что готова ждать. Все великие ждали своего часа в кафе, на остановках, в парках. Она ждет здесь. Она ждет сейчас. Она выходит из парка на шумную улицу, и звуки города накрывают ее с головой. Автомобильный гул, голоса, музыка из открытого кафе. Все это смешивается в какофонию, но в ее ушах это симфония. Она идет к метро, и журнал в сумке тяжелеет с каждым шагом. Он тянет плечо вниз, напоминая о себе физически. Это приятная тяжесть. Тяжесть мечты, упакованной в глянцевую бумагу. Она спускается в подземку, и там пахнет сыростью и электричеством. Свет здесь мертвый, холодный. Модели не живут в метро. Она достает из сумки журнал и на всякий случай кладет его сверху, на край поручня. Как салфетку в дорогом ресторане. Поезд мчит ее в темноте, а она смотрит в черное окно и видит там свое отражение, подсвеченное лампами вагона. Оно плывет, искажается, но все равно прекрасно. Она выходит на своей станции, и журнал снова под мышкой. Она поднимается по эскалатору, стоя на левой стороне. Пусть бегут, кто опаздывает. Она никуда не торопится. Ее показ еще не начался.
Она несет в руках длинный багет, завернутый в тонкую бумагу. Хлеб торчит из пакета, как микрофон, как дирижерская палочка. Она дирижирует этим багетом свое утро, задавая ритм шагам. На ней широкие брюки, и они плещутся у щиколоток, как морская вода. Она идет в пекарню, но путь туда лежит через бульвар, где всегда много зрителей. Она выстраивает мизансцену: витрина с макарунами, она на переднем плане, багет по диагонали. Она заходит внутрь, и звоночек над дверью издает тонкий, почти хрустальный звук. Ее встречает запах ванили и сдобы. Она делает заказ тихим, немного усталым голосом. Так говорят актрисы в перерывах между дублями. Продавец улыбается ей, как знакомой. Она здесь каждый день. Это ее сцена. Она выходит с пакетом, в котором теперь лежат еще и круассаны. Она отламывает кусочек багета и кладет в рот. Жует медленно, смакуя. Это не голод, это текстура. Она идет вдоль домов, касаясь ...рукой шершавой стены. Контраст гладкой кожи и грубого камня — любимый прием уличных фотографов. Она ловит этот момент, замедляясь, проводя ладонью по кирпичной кладке. Багет в другой руке замирает, становится вертикалью, рассекающей кадр. Она останавливается ровно там, где тень от козырька падает на лицо, разрезая его на свет и тьму. Драма. Она смотрит вдаль, хотя смотреть там не на что — просто ряд припаркованных машин и урна. Но взгляд устремлен в горизонт, в будущее, на обложку. Она чувствует, как утренний воздух холодит шею, и благодарна этому холоду — он заставляет ее держать осанку, не сутулиться. Мимо проезжает велосипедист, и звонок его звоночка вплетается в симфонию города. Она провожает его взглядом, чуть склонив голову. Профиль, всегда выигрышный ракурс. Она знает свою левую сторону лучше, чем свою биографию. Там скула выше, там линия челюсти жестче. Она поворачивается к невидимой камере именно этим боком. Багет теперь лежит в сгибе локтя, как сумочка Birkin. Она несет его небрежно, почти забыв о нем. Но хлеб — это символ простоты, честности, возвращения к истокам. Модель, которая ест хлеб, — это вызов глянцевым стереотипам. Она думает об этом и улыбается. Настоящая улыбка, не заказная. Она проходит мимо винного бутика, и в зеркальных дверях видит себя со спины. Длинные волосы, переброшенные на одно плечо, спина прямая, багет торчит из сумки. Она себе нравится. Она имеет право себе нравиться. Она сворачивает во двор, где тише и где никто не мешает репетировать походку. Здесь, между гаражами и ржавыми контейнерами, она позволяет себе чуть больше: бедро выставлено резче, шаг шире. Это закрытый показ для избранных. Для кота, который греется на крыше машины, и для бабушки, которая выглянула в окно полить герань. Бабушка смотрит на нее без интереса, но это ничего. Критики всегда равнодушны. Она делает круг по двору и возвращается к своей двери. Багет за время прогулки успел зачерстветь. Но это ничего. Красота требует жертв, а завтрак может подождать.
Она ждет автобус на остановке, и это ожидание превращается в стоп-кадр. Она стоит у края тротуара, слегка выставив ногу вперед, носок смотрит в асфальт. Тяжесть тела перенесена на опорную ногу, бедро ушло в сторону, образовался изящный излом. Рука с телефоном замерла у виска — она не разговаривает, она просто держит трубку, как аксессуар. Кольцо на указательном пальце ловит солнце и пускает зайчиков на остановочный павильон. Она смотрит на табло, где высвечиваются минуты, но не видит цифр. Она видит отражение: девушка в пальто песочного цвета стоит в стекле, размытая, почти акварельная. Она поправляет воротник, и это движение считывается как код. Рядом стоит женщина с тяжелыми сумками и пытается удержать пакет, который вот-вот лопнет. Она не предлагает помощь. В ее мире каждая сама несет свой груз. К тому же, помогая, можно сломать линию руки. Она отворачивается от женщины и смотрит вдаль, откуда должен показаться автобус. В ее взгляде — томительное ожидание чего-то большего, чем просто транспорт. Она ждет не автобус. Она ждет свой выход. Автобус подъезжает, двери открываются с шипением. Она заходит первой, хотя не стояла в очереди. Это не наглость, это право первой ноты. Она садится у окна, ставит сумку на колени, выпрямляет спину. Сиденья здесь жесткие и неудобные, но она сидит так, будто это трон. Она смотрит в окно, и город плывет мимо нее серой массой. Она вырезает из этой массы отдельные кадры: девушка с коляской, старик с газетой, собака, привязанная у магазина. Она мысленно компонует кадр, обрезает лишнее. Она режиссер этого фильма. Автобус трясет на кочках, и ее волосы подпрыгивают в такт. Она не поправляет их. Пусть живут. Напротив садится парень в наушниках и смотрит на нее. Она чувствует его взгляд, но не отвечает. Она дает ему минуту, целую минуту, на то, чтобы изучить ее лицо. Потом медленно, очень медленно, переводит взгляд с окна на него. Встречается глазами ровно на секунду. Этого достаточно. Парень отводит глаза первым. Она победила. Она выходит через три остановки, и автобус уезжает, увозя с собой ее короткую аудиенцию. Она стоит на тротуаре, и ветер снова треплет ее волосы. Она идет в офис, но походка все еще сценическая. Она заходит в лифт, нажимает кнопку седьмого этажа. В зеркале лифта на нее смотрит уставшая девушка с помадой, съеденной завтраком. Она достает блеск для губ и проводит по губам, не глядя. Рефлекс. Двери открываются, и она входит в открытое пространство офиса. Здесь пахнет кофе и бумагой. Здесь нет софитов. Но она все еще держит спину. Потому что вдруг камера все еще включена?
Она идет по мосту, и ветер с реки бьет в лицо солеными брызгами. Металлические перила блестят на солнце, и она ведет по ним пальцем, оставляя во влажной пыли четкую полосу. Она одна на этом мосту в этот ранний час, и это делает ее владелицей города. Перила уходят вдаль, сужаясь в перспективе, и она идет строго по центру, как по взлетной полосе. Внизу течет река, свинцовая и тяжелая, но она не смотрит вниз. Модели не смотрят под ноги. Она смотрит вперед, на другой берег, где шпили и купола рисуют замысловатый хай-лайн. Она представляет, как этот мост сейчас подсвечивают десятки юпитеров, как дрон описывает круги у нее над головой, ловя ракурс. Ей холодно, ветер продувает пальто, но она не позволяет себе зябко повести плечами. Холод — это часть образа. Северная эстетика, скандинавский минимализм. Она замедляется у первого пролета, облокачиваясь на перила. Локти на холодном металле, подбородок на костяшках. Взгляд вдаль, чуть прищуренный, чуть печальный. Она думает о чем-то своем, о чем-то, что никто никогда не узнает. На самом деле она думает о том, не продуло ли ей шею вчера на сквозняке. Но со стороны это выглядит как глубокая меланхолия. Мимо проезжает машина и сигналит. Она не оборачивается. Это утка, ложный вызов. Настоящий фотограф никогда не сигналит. Она стоит так минуту, две, три. Река течет, ветер дует, время останавливается. Она чувствует себя героиней Бергмана, застывшей в кадре черно-белой драмы. Потом она отталкивается от перил и идет дальше. Шпильки цокают по металлическим листам моста, отбивая морзянку. Этот ритм слышен далеко, он разбегается кругами по воде. Она доходит до середины и снова останавливается. Здесь самый сильный ветер. Здесь самый выигрышный свет. Она достает телефон и делает несколько быстрых снимков. Себя, мост, реку, свои туфли на фоне заклепок. Это доказательства. Доказательства того, что она здесь была. Она убирает телефон и смотрит на часы. Пора. Она сходит с моста на набережную, и ветер стихает, отпуская ее. Город встречает ее обычным шумом, обычной суетой. Она ныряет в эту суету, и толпа поглощает ее. Но она не растворяется. Она идет чуть быстрее, чуть прямее, чуть выше. Она несет в себе этот мост, этот ветер, эту реку. Она несет в себе сегодняшнюю съемку. До завтра, мост. До завтрашнего показа.
Она выходит из метро, и в лицо ударяет свет. Она щурится, поднимает руку к глазам, создавая козырек. Ладонь отбрасывает тень на пол-лица, и это выглядит как защита от папарацци. Она стоит на ступенях, оглядывая площадь. Люди текут мимо нее в обе стороны, но она стоит неподвижно, как скала, как памятник самой себе. Она ищет взглядом кого-то. Друга, врага, любовника, фотографа. Она ищет зрителя. Но все заняты собой, своими телефонами, своими жизнями. Она спускается по ступеням, и каждая ступень — это шаг вниз с Олимпа. Она входит в толпу и становится ее частью, но ненадолго. Она выныривает у ларька с мороженым и покупает рожок с фисташковым. Она лижет его медленно, почти с вызовом. Мороженое тает быстрее, чем она успевает его есть, и капля падает на пальто. Она стирает ее салфеткой, досадливо морщась. Испорченный дубль. Она доедает мороженое и выбрасывает салфетку в урну, не глядя. Попадает. Это знак. Она идет дальше, облизывая губы, на которых осталась сладость. Она подходит к переходу и ждет зеленый. Рядом с ней останавливается мужчина в дорогом пальто, и она краем глаза оценивает его обувь. Хорошая кожа, чистая начистка. Достойный партнер для совместного кадра. Она чуть поворачивается к нему, создавая общее пространство. Он смотрит на светофор, не замечая ее. Зеленый загорается, и он уходит вперед, даже не обернувшись. Она остается на месте, пропуская его. Она не бежит за чужим вниманием. Она идет через переход медленно, с чувством собственного достоинства. Она переходит дорогу и оказывается на тихой улочке, где почти нет людей. Здесь висят флаги, и ветер полощет их, создавая цветной шум. Она проходит под флагами, и они хлопают у нее над головой, салютуя ей. Она улыбается этому беззвучному приветствию. Она заходит в свою кофейню, где бариста уже знает ее заказ. Американо без сахара. Она ждет у стойки, опираясь на нее бедром. В кофейне играет джаз, и она пританцовывает в такт, чуть заметно, одними плечами. Бариста ставит перед ней стаканчик и улыбается. Она улыбается в ответ. Это их ежедневный ритуал, их маленький показ. Она берет кофе и отходит к окну, к высокому столику. Она пьет мелкими глотками, глядя на улицу. Люди за стеклом снуют туда-сюда, и она чувствует себя аквариумной рыбкой, выставленной на всеобщее обозрение. Но это приятное чувство. Она допивает кофе и ставит пустой стаканчик на стойку. Бариста машет ей рукой. Она выходит на улицу, и чашка кофе внутри согревает ее изнутри. Теперь можно и домой. Но она задерживается на пороге, вдыхая воздух полной грудью. Она смотрит на небо, на облака, которые плывут куда-то по своим облачным делам. Ей кажется, что она плывет вместе с ними. Высоко, медленно, красиво. Она толкает дверь и выходит. Обычный день. Очередная съемка. Она готова.
Она идет в магазин за продуктами, но сумку через плечо носит как портфель дизайнера, спешащего на примерку. В списке: молоко, яйца, зелень. Она сжимает чек в руке, превращая его в мятый цветок. Тележка едет впереди нее, и она ведет ее кончиками пальцев, почти не касаясь ручки. Ритм шагов замедляется у стеллажа с итальянской пастой. Она берет банку томатов, долго изучает этикетку. Это не выбор продукта, это выбор реквизита. Она кладет банку в тележку, и стекло глухо ударяется о металл. Она едет дальше, лавируя между стеллажами, как между декорациями. В отделе вина она задерживается дольше. Бутылки выстроены рядами, как солдаты на параде. Она проводит пальцем по горлышкам, выбирая. Красное, сухое, выдержанное. Она кладет бутылку в тележку, и та ложится на бок, уютно устроившись рядом с яйцами. Она чувствует себя хозяйкой положения, хозяйкой этого маленького королевства на колесах. На нее смотрит женщина в очереди в кассу. Она изучает ее наряд, ее макияж, ее тележку. Она чувствует этот взгляд и выпрямляет спину. Она достает из тележки вино и ставит на ленту первой. Потом пасту, потом томаты, потом зелень. Кассирша пробивает товар, не поднимая глаз. Она расплачивается картой, прикладывая ее к терминалу плавным, отточенным движением. Она убирает продукты в сумку, укладывая их с особой тщательностью, как будто собирает чемодан в Милан. Она выходит из магазина, и на улице уже вечер. Зажигаются фонари, и свет от них разливается по асфальту жидким золотом. Она идет домой, и сумка с продуктами оттягивает плечо. Она перекидывает ее на другое плечо и продолжает идти, не сбавляя темпа. Она проходит мимо своего дома, чтобы продлить прогулку. Еще один круг, еще один проход. Она заходит во двор и садится на лавочку, ставя сумку рядом. Из сумки торчит бутылка вина, и зеленый стеклянный бок поблескивает в свете уличного фонаря. Она сидит и смотрит на окна своего дома. Там скоро зажжется свет, и она поднимется, и будет готовить ужин под музыку. А пока она сидит здесь, на лавочке, в вечернем городе, с бутылкой вина в авоське. Она сидит ровно, не горбясь, и ждет, когда в ее личном театре поднимут занавес. Она ждет, когда она сама поднимется в свою квартиру. Еще минута. Еще кадр. Она закрывает глаза и слышит, как город дышит. Вдох, выдох. В ритме ее сердца. Она открывает глаза, берет сумку и идет к подъезду. Съемка окончена. Завтра будет новая.