Человек есть то, что он ест. А матрос ест то, что ему дадут.
Людвиг Фейербах (в адаптации кока)
Перед отправкой на флот случилось чудо – меня выпустили в увольнение. Первый и последний раз.
Северодвинск летом – это город-призрак. Мертвый сезон. Все, у кого были деньги или родственники на юге, свалили. Улицы пусты, ветер гоняет пыль.
Я, лысый, в мешковатой робе, забрел в какую-то столовку, поел человеческой еды за свои небольшие деньги. А потом, от безысходности, пошел в Драматический театр. Давали какую-то перестроечную муть про гласность и совесть.
Постановка была неплохая, но более интересный спектакль разворачивался в зале.
Передо мной сидела мамаша с дочкой моего возраста. Девушка – кровь с молоком, этакий пЭрсик. Я дышал ей в затылок перегаром казенной каши.
Они оборачивались. Бросали на меня взгляды – как на таракана, выползшего из щели. Брезгливый, с опаской. Мол, сидит тут какое-то недоразумение, портит культурный фон.
Зато на курсантов Школы техников («шиташников»), сидевших рядом, мать и дочь взирали с вожделением. У тех – форма с иголочки, погончики, будущее. А у меня – лысая голова и перспектива чистить гальюны. Классовое расслоение, однако.
К осени Империя догнила окончательно, и флоту срочно понадобилось свежее мясо. Нас, недоученных «карасей», решили распихать по экипажам досрочно.
В конце сентября остатки нашей тысячи собрали, выдали рундуки (вещмешки с барахлом) и погнали строем на вокзал. Погрузили в эшелон. Третья полка (багажная) стала моим временным домом.
Но было счастье. Нам выдали Сухой Паёк. Впервые за полгода я наелся. Жрал тушенку прямо из банки, закусывал галетами и понимал, что жизнь удалась.
Поезд тронулся. Мы ехали из осени в зиму. Выехали в шесть утра, а прибыли в Североморск глубокой ночью. И попали в Мордор...
Нас пригнали на ПТК (приемно-техническую комиссию) Североморска. Это были огромные авиационные ангары. На улице минус 25. В ангаре – «Ташкент», минус 10.
Выстроили на плацу, провели шмон рундуков. Селекция выглядела впечатляюще. У кого не хватало носков или кальсон – тех сразу отсеивали в роту охраны (видимо, стеречь то, что еще не сперли). У кого комплект – тех в элиту, в экипажи.
Я попал в категорию «счастливчиков». Но мой «покупатель» где-то загулял. Как потом выяснилось, экипаж учился в Палдиски (Эстония), а второй – болтался в море. Про меня тупо забыли. Я завис на ПТК на два месяца.
ПТК того времени – это чистилище. Толпы голодных, злых матросов. Кормили нас по принципу «Чтобы не сдохли, но и не жили». В меню – гнилая, черная, мороженая картошка. Сваренная на воде. Без масла. Без соли. Без совести. Это месиво называлось едой. Жрать его было невозможно, не жрать – смертельно.
Каждый день нас гоняли на «работы». Чистить снег, долбить лед, убирать свинарники (где свиньи питались лучше нас), кочегарить в котельной.
Я быстро понял: кто работает – тот умирает. Надо гаситься. И тут прозвучал вопрос старшины:
– Кто умеет ремонтировать лопаты?
Лес рук отсутствовал. Лопат было море, все сломанные, инструмента – ноль. Дураков нет.
– Я! – сделал шаг вперед матрос Тузов.
Расчет был прост: раз нет инструмента, значит, нет и работы.
Меня отвели в какую-то каморку, заваленную черенками и ржавым железом. Я заходил туда, создавал видимость бурной деятельности, чинил пару черенков с помощью мата и кирпича, а потом… потом просачивался в библиотеку.
Библиотекарша, женщина святая и одинокая, смотрела на меня, как на йети, который вдруг попросил скрипку:
– Вам чего, матрос?
– Лескова. И, пожалуй, публицистику Льва Толстого. Весь том. Она выдавала.
Я забивался в самый темный, теплый угол между стеллажами и читал. Пока мои товарищи долбили лед ломами на ветру, я погружался в мир русской классики. Прочел всего Лескова. Осилил Толстого. Я стал, пожалуй, самым начитанным ремонтником лопат в истории Северного флота. Интеллигенция выживает при помощи мимикрии.
И вот в один из снежных дней нас повели в кино. Фильм показывали раз в неделю, по воскресеньям. Это был единственный луч света в царстве мороженой картошки.
Мы сидели в холодном зале, грели друг друга боками. Смотрели на экран.
Вдруг сеанс прервали. Вспыхнул свет. На сцену вышел офицер. Лицо серое, уставшее.
– Товарищи матросы, – сказал он буднично, как объявляют об отмене ужина. – Советского Союза больше нет.
В зале повисла тишина.
– Теперь мы служим в СНГ. Кина не будет. Выходи строиться.
Мы вышли. Телевизоров не было, газет нам не давали. Создалось ощущение: Империя, которая казалась вечной, рухнула, пока мы смотрели кино.
Но нам было плевать. Больше волновало, дадут ли сегодня на ужин хоть каплю масла в эту проклятую мороженую картошку….
СССР кончился. А голод и холод остались.