Пока фельдшеры оказывали помощь, измеряли давление, делали кардиограмму, Лешка стоял в стороне, сжимая в руке свой телефон, и тихо, но внятно отвечал на их вопросы: что случилось, какие таблетки дал, какие у нее хронические болезни (он слышал, как она жаловалась Наталье на давление).
— Молодец, пацан, — коротко кивнул один из медиков, укладывая Варвару Филипповну уже на носилки. — Голову не растерял. Бабушка твоя?
Лешка покачал головой.
— Нет… То есть, да, бабушка.
В этот момент на улице, резко затормозив, остановилась машина Сергея. Из нее выскочили Наталья и сам Сергей. Наталья, увидев носилки, выносимые из подъезда, вскрикнула и бросилась вперед.
— Мама!
Варвара Филипповна, уже под капельницей, приоткрыла глаза. Ее взгляд скользнул по лицу дочери, полному ужаса, потом нашел стоящего чуть поодаль, прижавшегося к стене подъезда Лешку. Она медленно, с огромным усилием, прошептала…
— Спасибо…
Это было всего одно слово. Но для Лешки оно очень много значило. В его глазах блеснули слезы, но он их смахнул кулаком.
— Поедем с ними? — быстро спросил Сергей у Натальи, уже открывая дверь машины.
— Да! Леша, поехали с нами! — Наталья потянула мальчика за руку.
— А как же квартира? Дверь? — спросил Лешка с практической жилкой, унаследованной от академика.
— Я закрою. Садитесь скорее в машину! — сказал Сергей.
Когда Сергей быстро закрыл дверь в квартиру и вернулся, они втроем втиснулись в машину, которая, следуя за маячащей впереди машиной скорой помощи с мигалкой, понеслась по городским улицам. Варвара Филипповна лежала в глубине санитарного автомобиля, и сквозь шум в ушах ей слышался не звон в висках, а тихий, серьезный голосок: «Держитесь, бабушка Варя. Я с вами». И впервые за долгие-долгие годы ее сердце, разбитое и больное, сжалось не от обиды или гнева, а от чего-то нового, незнакомого и щемящего. От стыда. И от невероятной, непрошенной благодарности.
*****
Больничная палата была похожа на аквариум — залитая белым, стерильным светом, отгороженная от мира шорохами и приглушенными голосами. Варвара Филипповна лежала, уставясь в белый потолок, и чувствовала себя разобранной на части, как сложный прибор, в котором обнаружили фатальную поломку. Но ломило и ныло не столько тело, сколько душа. Перед глазами, как навязчивая кинолента, стояло бледное, испуганное лицо мальчишки, его цепкие маленькие руки, подносящие стакан, и его голос: «Держитесь, бабушка Варя». Эти слова жгли сильнее любой боли.
Первые дни она просто молчала. Приезжали Наталья, Сергей, приносили передачи, фрукты, домашний бульон в термосе. Варвара Филипповна лишь кивала, отворачивалась к стене. Особенно трудно ей было смотреть на Лешку.
Мальчик приходил после школы, садился на стул у кровати, молча раскладывал учебники и делал уроки, изредка поглядывая на Варвару Филипповну тревожным, вопрошающим взглядом. Иногда он читал ей что-то вслух из своей хрестоматии — рассказы о животных, о войне. Его монотонный, серьезный голос был единственным звуком, который Варвара могла выносить. Сама не понимала почему так происходит, тем не менее, так и было.
Каждый раз, глядя на Лешкину склоненную голову, на тонкую шею, на беспомощно торчащие уши, Варвара Филипповна чувствовала, как внутри что-то сжимается, тает и подступает к горлу комом беспомощных, стыдных слез. Она плакала. Тихо, беззвучно, уткнувшись лицом в больничную подушку, пахнущую хлоркой. Плакала о всей своей несчастной, обманутой жизни. О муже, которого так и не поняла. О дочери, которую заела своей тоской. И об этом ребенке, которого ненавидела просто за то, что он был, и который, вместо того чтобы убежать или испугаться, спас ее.
Однажды, когда Лешка, помогая ей попить, неловко пролил немного воды на одеяло, она не закричала, как бывало раньше, а просто закрыла глаза и прошептала сквозь слезы:
— Прости… меня, мальчик. Прости старую дуру.
Лешка замер, держа в руках стакан. Его глаза округлились.
— Вам не надо просить прощения… я же…
— Надо, — перебила Варвара Филипповна, с трудом разжимая челюсти. — Надо. Я… я была не права. Ты ни в чем не виноват…. а я… ведьма старая. А ты… ты…
Она не смогла договорить, снова зарыдав. Лешка осторожно поставил стакан, сел на край кровати и, после минутного колебания, положил свою маленькую ладонь поверх ее большой, распухшей от капельниц руки. Молча. Так они и сидели — плачущая старуха и молчаливый мальчик, связанные невидимой нитью случившейся катастрофы и невероятного спасения.
Когда врачи разрешили Варваре Филипповне осторожно садиться и даже вставать, в палату как-то раз, после ухода Натальи и Сергея, пришел один Лешка. Он принес рисунок — акварель, смазанную, но узнаваемую: больничная палата, кровать, а в окне — ярко-желтое солнце.
— Это чтобы вам не было скучно, — смущенно пробормотал он, протягивая листок.
Варвара Филипповна взяла рисунок дрожащими пальцами. Рассмотрела. Потом ее взгляд упал на мальчика, который стоял, переминаясь с ноги на ногу.
— Подойди-ка сюда, — тихо сказала она.
Лешка покраснел, опустил голову и… подошел. Она долго смотрела на него, словно впервые видя. Видя не сына своей соперницы, не угрозу своему благополучию, а просто ребенка. Худого, серьезного, с умными, слишком взрослыми глазами.
— Садись.
Он сел на привычное место на краешке кровати.
— Лешенька… — начала она, и это уменьшительно-ласкательное имя вышло у нее непривычно, хрипло. — Я… я перед тобой виновата. Не оправдываюсь. Грех на мне большой. Ты жизнь мне спас, а я тебе… — голос ее снова дрогнул, но она сжала его в кулак, заставила себя говорить дальше. — Прости ты меня, ради Бога. Старую, глупую. Ты вот просто скажи, простишь?
Лешка внимательно смотрел на бабу Варю, не мигая. Потом медленно кивнул.
— Я вас простил. Еще тогда. В тот день. Потому что вы тоже были очень несчастны. Я это понял.
От этих слов, таких простых и таких бездонных, у Варвары Филипповны перехватило дыхание. Она сглотнула комок в горле, взяла его руку в свои и погладила.
— Спасибо тебе. За все. И… — она сделала паузу, собираясь с духом, — можешь называть меня бабой Варей. Я ведь и впрямь уже бабушка. Шестьдесят шесть лет мне на следующей неделе стукнет.
В этот момент в палату как раз зашли Наталья и Сергей, неслышно приоткрыв дверь. Они услышали последние слова. Их взгляды встретились — в них было изумление, радость и какое-то щемящее облегчение. Сергей тихо подмигнул Наталье, а та, чувствуя, как слезы наворачиваются на глаза, улыбнулась в ответ. В воздухе, пахнущем лекарствами, впервые витало что-то легкое, почти праздничное.
Выписывали Варвару Филипповну как раз в день ее дня рождения. Наталья, оформив все бумаги, привезла маму домой на такси. Варвара Филипповна шла медленно, опираясь на дочь, чувствуя себя хрупкой, как старинная фарфоровая кукла, и глядя на родной подъезд как будто впервые. Она готовилась к тишине, к пустым комнатам, к ощущению, что страшный сон кончился, но осталась лишь серая, одинокая реальность.
Но когда Наталья открыла дверь квартиры, их встретил неожиданный хор:
— С Днем Рождения!
В прихожей, затянутой разноцветными гирляндами и воздушными шарами, стояли Сергей и Лешка. Мальчик держал в руках самодельную открытку размером с ватманский лист, с криво наклеенными буквами «Бабе Варе», а Сергей — коробку с огромным, красивым тортом. Из гостиной доносился вкусный, теплый запах домашней еды.
Варвара Филипповна замерла на пороге. Она смотрела на этот импровизированный праздник, на сияющие лица, и губы ее задрожали. Слезы, ставшие за последние недели почти привычными, снова хлынули градом, но теперь это были слезы совсем иного свойства — оттепели, радости, невероятного, щемящего счастья.
— Вы что… это как… — она не могла вымолвить слова.
— Вы же говорили, баба Варя, что скоро ваш день рождения! — весело сказал Лешка, протягивая открытку. — Я помнил!
— Лешка этот праздник придумал! Его рук дело, — улыбнулся Сергей. — Наталья сказала, вы много лет не отмечали. Так нельзя. Заходите, именинница, стол ждет.
Они повели ее под руки в гостиную. Стол, накрытый самой Натальей, ломился от яств: холодец, ее фирменный салат «Оливье», селедка под шубой, запеченная курица. И в центре — торт со свечками в виде цифры «66». Варвара Филипповна села в свое кресло, оглядывая всех, и чувствовала, как какая-то многолетняя, мертвая тяжесть внутри нее трескается и осыпается, как лед по весне.
— Спасибо вам, родные мои, — прошептала она, и это «родные» прозвучало так естественно, что уже никто не сомневался в его правде. — Такое… не забывается.
Отношения в доме после этого начали меняться, как пейзаж за окном с приходом настоящей весны. Лед тронулся. Сергей и Лешка жили теперь в своей отремонтированной квартиру, но теперь это не было разлукой. Это было началом новой географии их общей семьи. Наталья стала частой и желанной гостьей в их уютной двушке. Она приходила с пирогами, которые теперь пекла с неожиданным азартом, а уезжала с массой новых идей для книги — Лешка по-прежнему был ее строгим и вдохновляющим консультантом.
А Варвара Филипповна… Она словно ожила. В ее холодильнике теперь всегда стояли контейнеры с домашней едой «для мужчин» — голубцы, котлеты, соленые огурчики собственного приготовления. Она то и дело звонила: «Леш, у меня тут пирожки с капустой, заходи, заберешь в школу», или: «Сергей, я тебе носки шерстяные связала, зимой пригодятся». И однажды, в начале лета, она торжественно объявила по телефону всем троим:
— Все, хватит по городу киснуть! Собирайте манатки и приезжайте на дачу на все выходные. Воздухом подышите. Места всем хватит.
Дача, когда-то бывшая яблоком раздора, теперь стала их общим пристанищем. И именно там, в старой деревянной беседке, увитой диким виноградом, за вечерним чаем с мятой и медом, случилось то, о чем Наталья уже почти не смела мечтать, но о чем, кажется, мечтала все это время.
Сергей, немного нервно поправив очки, взял Наталью за руку и посмотрел то на нее, то на Варвару Филипповну.
— Варвара Филипповна… — У нас с Наташей к вам важный разговор. Мы… мы решили. Если вы не против, конечно. Мы хотим пожениться.
Тишина в беседке стала звонкой, наполненной стрекотом кузнечиков и стуком собственного сердца Натальи. Она смотрела на мать, боясь увидеть в ее глазах старую критику, сомнение, осуждение.
Варвара Филипповна ахнула. Она отставила чашку, широко раскрыв глаза. Но потом ее взгляд смягчился, пополз от лица Сергея — честного, открытого — к лицу дочери, на котором читались и любовь, и мольба, и надежда. Она увидела Наталью счастливой. По-настоящему. Такой, какой не видела ее никогда.
— Ох, дети мои… — выдохнула она, и ее глаза наполнились слезами. Но это были слезы света. — Да как же я могу быть против? Вы же… вы же созданы друг для друга. Видела я, как вы смотрите друг на друга. Благословляю вас. И пусть у вас все будет хорошо. Как в сказке.
Она обняла их обоих, крепко, по-матерински. А Лешка, сидевший рядом и затаив дыхание, радостно прошептал: «Ура! У нас будет настоящая свадьба!»
Свадьба была тихой, душевной, почти домашней. А вскоре после этого случилось еще одно чудо — в свет вышла книга Натальи Ильиничны Смирновой (теперь она носила эту фамилию с гордостью). История мальчика-сироты Антошки, написанная с такой теплотой и знанием детской души, нашла отклик в тысячах сердец. Критики хвалили, читатели писали благодарные письма, а Наталья, держа в руках первый напечатанный экземпляр, плакала, обнимая Лешку: «Это и твоя победа, Леш. Без тебя ее бы не было».
Жизнь, набрав новый, счастливый оборот, преподнесла им еще один дар. Узнав о том, что в одном из детских домов ждут семью крохотные сестры-двойняшки, Сергей и Наталья, не раздумывая, подали документы. И вот теперь в их просторной, светлой квартире звенел не только смех десятилетнего Лешки, но и лепет двух кареглазых малышек — Машеньки и Сашеньки. Наталья, находясь в декретном отпуске, была счастлива так, как не думала, что возможно. Она писала новую книгу — уже не о потерях, а о находках. Сказку о двух маленьких принцессах из волшебной страны, которых обожает вся их большая, шумная, любящая семья.
Лешка подрастал, ходил в школу, занимался плаванием и был незаменимым помощником для старшей сестры, которая давно стала для него самой настоящей мамой. Он катал коляску, пел глупые песенки, чтобы успокоить плачущих малышек, и строго следил за сюжетом новой книги Натальи: «Тут надо добавить дракона, Наташ. Пусть принцессы летают на нем в школу!»
А вечерами они все часто собирались у Варвары Филипповны в той самой четырехкомнатной квартире, которая когда-то была камнем преткновения, а теперь стала местом, где царили мир и покой.
Баба Варя, глядя на эту пеструю, счастливую картину — на дочь, пишущую в углу, на зятя, который играет на полу с ее внучками, на взрослеющего Лешку, помогающего ей накрывать на стол, — тихо улыбалась. И мысленно, без горечи, говорила тому, чей портрет все еще висел на стене: «Ну что ж, Илья. Запутал ты все, конечно, будь ты неладен. Но, кажется, в итоге все сложилось. Как ты там? Дай Бог, чтобы и у тебя все было хорошо». И сердце ее, перенесшее инфаркт и научившееся заново биться, наполнялось не болью, а тихой, светлой благодарностью за это второе, неожиданное, такое прекрасное счастье.
Уважаемые читатели, на канале проводится конкурс. Оставьте лайк и комментарий к прочитанному рассказу и станьте участником конкурса. Оглашение результатов конкурса в конце каждой недели. Приз - бесплатная подписка на Премиум-рассказы на месяц. Так же, жду в комментариях ваши истории. По лучшим будут написаны рассказы!
→ Победители ← конкурса.
Как подисаться на Премиум и «Секретики» → канала ←
Самые → лучшие, обсуждаемые и Премиум ← рассказы.