Часы на стене показывали 19:07. Смена закончилась.
Зоя сняла бахилы, бросила их в ведро, повесила халат в шкафчик. Достала сумку – потёртую кожаную сумку, которую купила ещё на первую зарплату. Четырнадцать лет назад. Тогда ей было двадцать два, и она верила, что всё впереди.
Коридор был пуст. Нянечки уже ушли, дежурный врач сидел в ординаторской, в палатах раздавали ужин. Самое тихое время – между сменами, между жизнями, которые здесь заканчивались и начинались каждый день.
Зоя пошла не к выходу, а в конец коридора. К палате номер семь.
Она делала это восемь лет. Каждый день. Без выходных, без отпусков – отпуск она не брала с две тысячи девятнадцатого. Не видела смысла. Куда ей ехать? Квартира-однушка в панельке была достаточно тихой. Одиночество – достаточно полным.
Дверь открылась бесшумно. Петли смазали на той неделе – санитар жаловался на скрип.
Внутри пахло хлоркой и чем-то сладковатым – наверное, бананы кто-то принёс. На трёх койках лежали пациенты: мужчина с капельницей, который читал газету; старуха, которая спала, повернувшись к стене; ещё один мужчина – помоложе, с загипсованной рукой. Все трое посмотрели на Зою и отвернулись. Привыкли.
Четвёртая койка – у окна – пустовала.
Зоя встала у этой койки. Ладони сложила перед собой – так складывают в церкви, хотя в церковь она не ходила. Смотрела на матрас, покрытый клеёнкой. На подушку без наволочки. На окно за койкой, через которое было видно серое февральское небо.
Минута.
Ровно минута – она не засекала, но чувствовала её границы где-то внутри, как чувствуют голод или холод. Или вину.
Пациенты давно перестали обращать внимание. Мало ли, медсестра зашла. Может, проверить что-то хотела. Может, просто устала и решила постоять у окна.
Минута прошла.
Зоя вышла. Закрыла дверь. Пошла к лестнице.
На первом этаже охранник кивнул ей – они кивали друг другу четырнадцать лет, но ни разу не разговаривали. Зоя вышла на крыльцо, достала сигареты. Руки у неё были сухие, с трещинками у костяшек от постоянного мытья. Ногти короткие, квадратные, без лака. Руки медсестры.
Она закурила и подумала: завтра – то же самое.
И послезавтра.
И всегда.
***
Тамара Степановна спросила один раз – в самом начале, восемь лет назад.
Зоя тогда только вернулась после недельного больничного. Никто не знал, почему она брала больничный. Она не говорила, а расспрашивать в их отделении было не принято. Люди приходили и уходили – и пациенты, и персонал. Все несли что-то своё, что-то тяжёлое. Зачем спрашивать?
Но Тамара заметила.
Глаза у Зои были красные, словно она не спала неделю. Или плакала. Голос севший, слова – короткие, рваные. И эти походы в палату после смены.
– Что ты там делаешь? – Тамара посмотрела поверх очков, сдвинутых на кончик носа. Она всегда так смотрела – будто видела сквозь людей. Двадцать восемь лет в медицине, три развода, дочь в Питере, внуки по скайпу. Тамара знала цену молчанию.
Зоя не ответила. Просто пожала плечами и пошла по коридору.
На следующий день Тамара увидела её через стекло двери – Зоя стояла у окна, спиной к двери, и плечи у неё вздрагивали. Та самая койка. Пустая.
Тамара постояла минуту, посмотрела. И ушла.
Больше она не спрашивала.
Только иногда, когда Зоя шла по коридору после смены, старшая медсестра провожала её взглядом и постукивала колпачком ручки по столу. Привычка такая – когда думала о чём-то важном.
Однажды – это было года через три – Тамара сказала:
– Если что, я здесь.
Зоя кивнула.
На этом разговор закончился. Навсегда.
***
Восемь лет назад.
Зоя помнила тот апрель так, будто он был вчера. Сырой и холодный, с дождём, который шёл третью неделю подряд. В больнице протекала крыша над четвёртой палатой – ставили вёдра, пациенты ругались. Зоя работала двойные смены, потому что Маринка ушла в декрет, а замену ещё не нашли.
Мать позвонила в среду вечером. Зоя стояла в коридоре, между процедурной и туалетом, и смотрела на экран телефона. Там было написано: «Мама».
Они не разговаривали месяц. Поссорились – из-за чего-то глупого. Зоя уже не помнила точно. Кажется, мать сказала, что дочь её забыла. Что не звонит. Что живёт своей жизнью, а на мать ей плевать. Зоя ответила что-то резкое. Мать бросила трубку. Обычная история.
Но месяц молчания – это было долго. Даже для них.
– Операция послезавтра, – сказала мать вместо «привет». Голос у неё был низкий, с хрипотцой, слова тянулись на концах фраз. – Приедешь?
Зоя закрыла глаза. Прислонилась к стене.
– Какая операция?
– Желчный. Камни. Ничего страшного. Но наркоз общий.
Ничего страшного. Мать всегда так говорила – даже когда было страшно. Гордая. Упрямая. Не попросит дважды.
– Приедешь? – повторила она.
У Зои была смена послезавтра. И в пятницу тоже. Можно было поменяться – Олеся наверняка согласилась бы. Можно было взять отгул – начальство не отказало бы, учитывая двойные смены. Можно было соврать про болезнь.
Но внутри что-то сопротивлялось.
Месяц молчания. И теперь – звонок, как будто ничего не было. Приедешь? Без «извини». Без «я скучала». Просто – приедешь?
– Смена, – сказала Зоя. – Не могу.
Мать молчала.
В трубке было слышно, как тикают часы. Те самые – с кукушкой, которые висели в прихожей с Зоиного детства. Кукушка давно сломалась, а часы ещё ходили.
Десять секунд. Пятнадцать. Двадцать.
– Значит, у меня больше нет дочери, – сказала мать.
И положила трубку.
Зоя стояла в коридоре, прижимая телефон к уху. Гудки. Длинные, равнодушные. Она могла перезвонить. Сказать: мама, подожди, я не то имела в виду. Я приеду. Конечно, приеду.
Но не перезвонила.
Гордость. Та самая, которую унаследовала от матери.
Через два дня операция прошла – Зоя узнала от Ларисы из хирургии. Успешно. Мать выписали через неделю. Зоя не позвонила. Мать – тоже.
А потом было лето.
***
Июль. Жара. Зоя сидела на скамейке у больницы, ела мороженое из автомата и думала о том, что надо бы позвонить. Два месяца прошло. Хватит уже дуться.
Телефон завибрировал.
Номер был незнакомый – но с кодом Кузнецово. Деревня, где мать жила последние пятнадцать лет. Переехала после развода с отцом, сказала – хочу тишины. Купила дом с участком, развела огород. Зоя приезжала раз в месяц. Потом – раз в два. Потом – по праздникам.
– Зоенька? – голос был женский, пожилой, знакомый. Вера Ивановна. Соседка. – Это Вера Ивановна, из дома напротив. Ты меня помнишь?
– Помню.
– Зоенька... – голос дрогнул. – Нины больше нет.
Зоя перестала дышать.
– Что?
– Похоронили вчера. Она просила тебя не беспокоить. Сказала – дочь сама знает. Если захочет приехать – приедет.
Мороженое выпало из рук. Упало на асфальт, растеклось бело-розовой лужей.
– Как – похоронили? – Зоя слышала свой голос откуда-то издалека. – Когда она умерла? Почему никто не позвонил?
– Позавчера ночью, – Вера Ивановна всхлипнула. – Во сне. Тихо ушла. Мы похоронили по-семейному. Соседи, я вот. Нина просила – без суеты.
Без суеты. Без дочери.
– А могила? Где могила?
– На нашем кладбище. Я за ней присмотрю, Зоенька. Ты не волнуйся.
Не волнуйся.
Зоя отключилась и долго сидела, глядя на лужу из мороженого. Муравьи уже нашли её. Ползали по краям, тащили крошки.
Мать умерла.
Умерла обиженной. Умерла, не простив.
«У меня больше нет дочери» – это были последние слова. Не «люблю тебя». Не «прости». Нет дочери.
Зоя согнулась пополам и закричала. Беззвучно. Рот был открыт, но голос не шёл. Просто – воздух. Просто – боль.
Она не поехала на кладбище. Не смогла. Каждый раз, когда думала об этом – собраться, сесть на автобус, доехать до Кузнецово – что-то сжималось внутри. Страх? Стыд? Она не знала. Просто – не могла.
Неделю она ходила как в тумане. Работала. Ставила капельницы, меряла давление, улыбалась пациентам. А потом приходила домой, садилась на кухне и смотрела в стену.
В квартире было тихо. Так тихо, что слышно было, как капает кран в ванной. Зоя не чинила его уже полгода. Не было сил.
Она думала о матери. О том, как та лежала в палате после операции – одна, без дочери. О том, как выписывалась – одна. О том, как умирала – тоже одна.
«Просила тебя не беспокоить».
Значит, до последнего. До самого конца мать была обижена. Не простила.
И теперь уже не простит никогда.
Зоя позвонила Вере Ивановне через неделю. Хотела спросить про могилу – хотя бы узнать, где. Но соседка не взяла трубку. И на следующий день не взяла. И через неделю.
Потом Зоя перестала звонить.
Ей казалось: если она увидит могилу – всё станет реальным. Окончательным. А так можно было делать вид, что мать просто далеко. Просто не разговаривает. Как раньше – после ссор.
А потом она начала заходить в палату.
***
Палата номер семь.
Мать лежала здесь в апреле – после операции. Зоя работала в соседнем крыле, но видела её в коридоре. Один раз. Мать шла к процедурному кабинету, держась за стену. Халат болтался, ноги в шлёпанцах шаркали по линолеуму.
Они встретились глазами.
Мать отвернулась первой. Пошла дальше. Зоя стояла у поста, смотрела ей вслед. Хотела окликнуть – и не окликнула.
Через два дня мать выписалась. Через три месяца – умерла.
И теперь Зоя приходила сюда. К этой койке – у окна, четвёртой от двери. Стояла минуту. Уходила.
Сначала она думала, что это ненадолго. Месяц, два. Потом отпустит. Потом она сможет жить дальше.
Но месяцы складывались в годы. Пациенты менялись – кто-то уходил домой, кто-то уезжал в другие больницы, кто-то умирал. А Зоя приходила.
Иногда она разговаривала с матерью. Мысленно. Стоя у этой койки, глядя в серое небо за окном.
«Мама, прости».
«Мама, я не хотела».
«Мама, почему ты не позвонила?»
Мать не отвечала. Мёртвые не отвечают.
***
Сегодня в палате был новый пациент.
Зоя заметила его сразу – на койке у двери, где раньше лежал тихий мужчина с язвой. Новый был другой. Сухонький старик с живыми глазами, голосом, который заполнял всё пространство, и руками, которые постоянно двигались – то по одеялу, то по книжке, то просто в воздухе.
– А, терапия! – сказал он, когда Зоя зашла. – Меня Леонид Сергеевич зовут. Можно просто Лёня. Третий день тут валяюсь. Скукота!
Зоя кивнула. Она не любила разговорчивых пациентов. С ними приходилось отвечать, улыбаться, делать вид, что всё хорошо.
Она прошла к окну. Встала у пустой кровати. Сложила ладони.
Леонид Сергеевич не умолкал:
– Тут всегда так хлоркой пахнет или только по понедельникам?
– Всегда, – ответила Зоя, не поворачиваясь.
– Ясно, ясно. Бабуля моя говорила – где хлорка, там чистота. Правда, она и самогон хлоркой протирала. Для дезинфекции. – Он хихикнул.
Зоя молчала. Минута ещё не прошла.
– Палата седьмая, – продолжал старик. – Счастливое число. У меня внучка родилась седьмого июля. Представляете? Семь-семь. Я говорю – в лотерею играй. Она смеётся.
Тридцать секунд. Сорок.
– Слушайте, – Леонид Сергеевич чуть приподнялся на подушках. Голос у него изменился – стал тише, серьёзнее. – А вы случайно не Зоя?
Она обернулась.
– Зоя Ермолаева? Из терапии?
– Да.
– Надо же! – старик хлопнул себя по колену. – А мне Сашка рассказывал. До меня тут лежал. Месяц назад выписался.
Зоя молчала. Ждала.
– Год назад, – Леонид Сергеевич прищурился, вспоминая. – Сашка тогда тоже здесь лежал. Длинная история, камни в почках. И вот – сюда женщина приходила. Вас искала.
Холод.
Где-то внутри – холод. Резкий, как укол.
– Какая женщина?
– Пожилая, – старик потёр подбородок. – Сашка говорил – за шестьдесят. Голос такой низкий, хриплый. Ходила странно – одну ногу как будто берегла. Левую, кажется. Спрашивала: тут Зоя работает? Ермолаева? Из терапии?
Левую ногу.
У матери было варикозное расширение вен. На левой ноге. Она всегда говорила – наследственное. У бабки было, и у прабабки.
– И что потом? – Зоя услышала свой голос. Хриплый. Чужой.
– Ничего, – Леонид Сергеевич пожал плечами. – Ей сказали – Зоя работает, но смена закончилась. Предложили подождать. А она отказалась. Сказала – не надо. Сама знает, где я живу. Если захочет – приедет.
Пол качнулся. Или это ноги отказывали.
– Где живёт – сказала?
– Кузнецово, – старик кивнул. – Точно. Сашка запомнил, потому что у него тёща из тех мест. Деревня такая, километров восемьдесят отсюда. Там ещё церковь старая, шестнадцатого века. Сашка рассказывал – тёща всё хотела его туда свозить. На крещение.
Кузнецово.
Мать жила в Кузнецово.
Мать была здесь. Год назад. Живая.
Зоя схватилась за спинку кровати. Пустой кровати. Той самой, у которой стояла восемь лет.
– Погодите, – она услышала свой голос, хриплый и чужой. – Эта женщина. Как она выглядела? Сашка говорил?
Леонид Сергеевич почесал затылок.
– Говорил вроде бы. Невысокая. Полноватая. Волосы короткие, седые совсем. И пальто такое – тёмное, длинное. Сашка ещё сказал: как будто из прошлого века. Сейчас так не носят.
Мать.
Мать всегда носила тёмные пальто. Говорила – практично. Не видно грязи.
– И больше ничего? – Зоя не узнавала свой голос. – Она ничего не передавала? Не оставляла?
– Нет, – старик покачал головой. – Сашка говорил – она постояла у двери, поговорила с сестрой на посту. Потом посмотрела на эту койку – вот эту, у окна. Долго смотрела. И ушла.
На эту койку.
Мать смотрела на эту койку.
Ту самую, у которой Зоя стояла каждый день. Все эти годы. Минута за минутой. Тысячи минут.
И мать – год назад – тоже стояла здесь. И смотрела. На пустой матрас. На окно. На серое небо за стеклом.
Что она думала? Что чувствовала? Жалела ли о том, что сделала? Или всё ещё ждала – упрямо, гордо, как умела только она?
– С вами всё хорошо? – Леонид Сергеевич привстал. – Может, воды?
– Нет, – Зоя выпрямилась. Плечи – вверх, как у человека, который ждёт удара. Привычка с детства. – Спасибо. За информацию.
И вышла.
Дверь закрылась за спиной. Коридор был пуст. Где-то вдалеке звенела каталка.
Зоя прислонилась к стене и сползла вниз. Села на корточки. Закрыла лицо руками.
Мать жива.
***
В раздевалке горел только один плафон – второй перегорел ещё на прошлой неделе, а заменить никто не собрался. Зоя сидела на скамейке, в полутьме, и смотрела в стену.
Восемь лет.
Восемь лет она заходила в эту палату. Стояла у этой койки. Говорила с мёртвой матерью, которая была живой.
Слёзы текли, но она не замечала их. Просто – мокро на щеках. Просто – солёное на губах.
«Нины больше нет».
Она вспомнила голос Веры Ивановны. Дрожащий, сочувственный. Похоронили вчера. Она просила тебя не беспокоить.
Но ведь Вера Ивановна не сказала: «Нина умерла». Она сказала: «Нины больше нет». Зоя тогда не заметила разницы. Кто бы заметил?
«У меня больше нет дочери».
Последние слова матери по телефону. В апреле. После ссоры.
А потом – через Веру Ивановну: «Нины больше нет».
Для тебя.
Не умерла. Просто – больше нет. Для дочери, которая не приехала.
Мать устроила собственные похороны. Попросила соседку передать. Знала, что Зоя не проверит – потому что знала свою дочь. Гордую. Упрямую. Ту, которая скорее будет жить с виной, чем признает ошибку.
И ждала.
Восемь лет ждала.
А потом – год назад – приехала сама. В эту больницу. В эту палату. Спросила: тут Зоя работает?
И ушла. Не дождавшись.
«Сама знает, где я живу. Если захочет – приедет».
Зоя вытерла лицо рукавом. Достала телефон. Открыла карты.
Кузнецово. Восемьдесят два километра. Два часа на автобусе. Полтора – на такси.
Она могла поехать сейчас. Прямо сейчас. Постучать в дверь дома, который помнила с детства. Сказать: мама, прости. Мама, я думала, ты умерла. Мама, почему ты так поступила?
Могла.
Но что-то мешало.
Зоя сидела в полутьме и думала.
Мать ждала восемь лет. Потом приехала – год назад. Спросила про дочь. И уехала, не оставив ни записки, ни номера. Потому что хотела, чтобы Зоя пришла первой.
Гордость.
Та же самая гордость, которая не дала Зое позвонить после операции. Которая заставила её поверить Вере Ивановне – без проверок, без сомнений. Потому что признать ошибку было страшнее, чем жить с виной.
Две упрямицы.
Мать и дочь.
Зоя встала. Подошла к зеркалу над раковиной. Посмотрела на себя.
Тридцать шесть лет. Лицо усталое, землистое от недосыпа. Плечи – чуть приподняты, как у человека, который ждёт окрика. Руки – сухие, потрескавшиеся. Медсестра. Одиночка. Та, которая столько времени разговаривала с призраком.
«Значит, у меня больше нет дочери».
Мать сказала это в гневе. И – видимо – пожалела. Иначе зачем приезжать через семь лет?
Но Зоя не узнала об этом. Потому что не работала в тот день. Или работала – но ушла раньше. Или мать не захотела ждать.
Судьба.
Или упрямство.
Зоя закрыла глаза.
Она могла поехать. Прямо сейчас. Восемьдесят два километра – это не расстояние. Это – выбор.
Но мать тоже могла. Год назад. Могла подождать. Могла оставить записку. Могла позвонить – номер не менялся за четырнадцать лет. Могла просто спросить у сестры на посту: когда Зоя выйдет? Я подожду.
Не стала.
Потому что ждала, что дочь придёт первой.
«Сама знает, где я живу».
Да. Зоя знала. И мать знала, где работает Зоя. Но ни одна не сделала шаг.
Восемь лет дочь ждала прощения от мёртвой.
Восемь лет мать ждала, что дочь приедет.
Они обе выбрали ждать.
Это был их общий выбор. Их общая вина. Их общая гордость – передающаяся по наследству, как варикоз на левой ноге.
***
Зоя вышла в коридор.
Было тихо. В терапии всегда тихо вечером – пациенты засыпают рано, персонал разошёлся, только дежурная сестра сидит за столом, листает телефон.
Ноги сами понесли её к палате номер семь.
Она остановилась у двери.
Внутри Леонид Сергеевич разговаривал с соседом – что-то про футбол, прогнозы, какую-то команду, которая опять проиграла. Голос у него был громкий, весёлый. Человек, который радуется жизни даже в больнице.
Койка у окна была пустой. Матрас в клеёнке. Подушка без наволочки. Окно, за которым темнело февральское небо.
Запах хлорки просачивался из-под двери.
Зоя положила руку на ручку.
Восемь лет. Каждый день. Минута у этой койки. Минута покаяния, минута вины, минута разговора с мёртвой.
А мёртвой не было.
Была живая женщина в Кузнецово. За шестьдесят. С хриплым голосом и больной левой ногой. Которая сидела в своём доме, смотрела в окно и ждала.
Или уже не ждала.
Год прошёл с тех пор, как она приезжала. Год – это много. Человек может разочароваться за год. Может перестать надеяться. Может умереть – по-настоящему, не понарошку.
Зоя не знала.
И – она вдруг поняла это ясно, как будто кто-то включил свет в тёмной комнате – не хотела знать.
Не сейчас.
Она стояла у двери и думала.
Если поедет – что скажет? «Мама, прости»? За что – за то, что не приехала на операцию? Или за то, что поверила в смерть? Или за восемь лет молчания?
А мать – что скажет она? «Я ждала»? «Почему так долго»? «У меня больше нет дочери» – снова?
Зоя не знала.
И не была уверена, что хочет узнать.
Двадцать восемь лет она была дочерью. Восемь лет – сиротой. Сиротой при живой матери, но этого она не знала.
Может быть, пора стать просто Зоей.
Которая не ходит к пустой койке. Которая не просит прощения у призраков. Которая живёт своей жизнью – маленькой, тихой, одинокой, но своей.
Может быть, когда-нибудь она позвонит. Или приедет. Или напишет письмо – настоящее, бумажное, как писали раньше.
А может – и нет.
Потому что некоторые двери лучше оставить закрытыми. Не из обиды. Не из упрямства даже. Из понимания.
Мать сделала свой выбор – восемь лет назад. Сказала: нет дочери. Инсценировала смерть. Ждала.
Зоя сделала свой – поверила. Не проверила. Годами ходила к пустой койке.
Два выбора. Два упрямства. Две женщины, которые слишком похожи, чтобы простить друг друга.
Или – слишком похожи, чтобы не простить.
Зоя не знала.
Рука лежала на ручке двери. Холодный металл. Стёртая краска.
Она могла войти. Постоять минуту. Как всегда. Как восемь лет.
Но зачем?
Мать не умерла в этой палате. Мать ушла отсюда своими ногами и жила всё это время. Эта койка – просто койка. Этот матрас – просто матрас. На нём лежали сотни людей. Одни выздоравливали. Другие – нет.
Мать выздоровела.
И ушла.
Зоя убрала руку.
Постояла ещё секунду. Посмотрела на дверь – обычную больничную дверь, каких в этом здании десятки.
Потом повернулась и пошла к лестнице.
Часы на стене показывали 19:08.
Минута прошла.
Впервые за восемь лет – мимо.
На посту сидела дежурная сестра – молоденькая, только после училища. Зоя не помнила её имени. Кажется, Настя. Или Наташа.
– Уходите? – спросила девочка.
– Да.
– До завтра тогда.
Зоя кивнула и пошла дальше. К лестнице. К выходу. К жизни, которая ждала снаружи – маленькая, тихая, одинокая, но всё-таки жизнь.
Она остановилась на площадке между этажами. Посмотрела в окно.
Внизу, на парковке, кто-то садился в машину. Фары вспыхнули, осветили мокрый асфальт. Машина уехала.
Зоя стояла и думала.
Она узнала правду. Может быть, мать ещё жива. Сидит в том доме, смотрит телевизор. Или готовит ужин. Или просто сидит у окна и ждёт.
А может – уже нет.
Год – это много. Человек в шестьдесят два – уже немолод. Может заболеть. Может упасть. Может просто не проснуться однажды утром.
Зоя не знала.
И эта неизвестность была странной. Не болезненной – странной. Как будто она восемь лет жила в одной комнате, а теперь кто-то открыл дверь – и за ней оказалась ещё одна. Комната, о которой она не знала.
Мать жива.
Или нет.
Зоя могла узнать. Позвонить Вере Ивановне – если та ещё жива. Или просто поехать в Кузнецово. Постучать в дверь. Посмотреть своими глазами.
Но – не сегодня.
Сегодня она просто пойдёт домой. Выпьет чаю. Ляжет спать. А завтра – снова на работу. Снова капельницы, давление, улыбки пациентам.
Только в палату номер семь она больше не зайдёт.
Это – точно.
***
На улице было холодно. Февраль, конец зимы. Снег уже подтаял, но ночами ещё подмораживало – лужи покрывались тонкой коркой льда, которая хрустела под ногами.
Зоя вышла на крыльцо и остановилась.
Воздух был свежим. Морозным. С привкусом дыма – кто-то топил печку в частном секторе за больницей.
Она достала сигареты. Закурила. Руки не дрожали.
Странно. Она думала, что будет хуже. Что узнать правду – больно. Что мир перевернётся.
А он не перевернулся.
Просто – стал другим. Чуть-чуть. На один градус. На одну минуту.
Мать жива. Это факт. Холодный, странный, невозможный – но факт.
Зоя не знала, что с ним делать. Пока – не знала. Может быть, завтра решит. Или через неделю. Или через год.
Или никогда.
Но это уже будет её выбор. Не вина. Не гордость. Не ритуал.
Выбор.
Она докурила сигарету и бросила окурок в урну.
Посмотрела на небо. Тёмное, февральское, с редкими звёздами.
И пошла домой.
Зоя Ермолаева. Тридцать шесть лет. Медсестра терапевтического отделения.
Дочь женщины, которая жива.
Просто – живая.