Вечером Николай Стариков надевал пиджак, кепку, брал с собой пса, который отзывался и на Чина, и на Гука, потому что его звали Чингачгуком, и выходил за околицу. Пес бежал по густой пыли, покрывавшей полевую дорогу, а хозяин держался обочины — жалко было ботинок. Через полчаса они взбирались на холм, нависавший над рекой, и устраивались на краю обрыва. Стариков набивал трубку самосадом и закуривал, пес валился набок и засыпал с открытыми глазами. Солнце медленно садилось за церковью Михаила Архангела, покрывая реку тусклым чешуйчатым золотом. Слева, из города, изредка доносились невнятные звуки, которые становились все слабее, глуше, и в какой-то миг справа, где-то вдали — над краем леса, над речной поймой — возникал печальный звук, голос, который никак не мог принадлежать никакому живому существу — ни человеку, ни зверю, ни птице, а словно сам собой рождался в неведомом центре этого огромного всхолмленного пространства, мреющего под последними лучами солнца, под меркнущим небом, на ко