Легенда вересковых пустошей
Роман старшей сестры Бронте любят все. Не встречала никого, кто сказал бы: "Какая гадость эта ваша "Джейн Эйр!" Со средней из сестер-романисток ситуация в точности противоположная: на каждого ее поклонника приходится по ненавистнику, именно "Грозовой перевал" который я упомянула в недавней статье среди книг, возвращавших желание читать, привел комментаторов, рьяно объяснявших, что уж им-то на годы отбил охоту к чтению. Отчего так, поди пойми, но одно знаю точно - не возвращалась к прочитанной в детстве "Джейн Эйр", превосходной во всех отношениях, а эту книгу перечитываю, сколько живу, и всякий раз она удивляет.
Мне шестнадцать, валяюсь с жестокой ангиной, подруги, навещая, дарят книжку, чтобы не скучно болеть. Открываю: какой-то арендатор, мыза, хамоватый хозяин, псина, рычащая у камина - пойдет от скуки. Девушка. привлекательная, но негостеприимная, и рассказчик пытается завести с ней беседу, попадая впросак с битыми кроликами, наваленными на лавке, которых принимает в полумраке за угнездившихся там котиков: "- Должно быть это ваши любимцы? - Странный предмет любви", - отвечает дерзкая девица. И читатель ждет уж рифмы "розы", в том смысле, что столичный красавец должен завоевать сердце юной дикарки. И жестоко обламывается.
Потому что затем ему, не лучась гостеприимством, отводят на ночь эту узкую постель в подобии шкафа, чье несомненное достоинство в домах без отопления - возможность согреть свой кусочек мира собственным теплом (сомнительная радость холодной зимой) и, коротая время до засыпания, рассказчик разглядывает каракули: "Кэтрин Эрншо", "Кэтрин Линтон", "Кэтрин Хитклифф". Не успев осознать, оказываешься во власти магии текста, роман про столичного бонвивана, мнящего себя мизантропом, трансформируется в янгэдалт (кем была девица Эрншо, примерявшая на себя фамилии двух мужей?), абсурдистский роман со сном про святошу Джозефа, Посох паломника и проповедь о «Седмидесятью Семь и Первом из Седмидесяти Первых", а затем, молниеносно - в готику с призраком женщины, молящем впустить ее. И рыдающее: "Приди, Кэти!", такое неожиданное от нелюдимого бирюка хозяина - ты уже в истории романтической любви.
Смотри, как Эмили Бронте это делает, можно назвать расточительностью оставленную позади десятую часть повествования, в которой собственно история еще и не начиналась. На деле, еще до начала, она успела протащить читателя сквозь жернова пяти жанров, содрав защитную мозоль равнодушия, насытив горячей соленой кровью загадку. Кто все эти, явно чужие и ненавидящие друг друга люди, собранные под одной крышей? Отчего живут в глуши неуютного Перевала, владея прекрасной Мызой Скворцов? Кто та Кэти, к которой тщетно взывал хозяин? Разогнав тебя на американских горках, она берет за руку, и ведет через неспешное повествование экономки Нэлли Дин о семействе зажиточного землевладельца с двумя детьми, отец которого неожиданно привозит с ярмарки, вместо подарков. чумазого чернявого мальчишку, с которым наказывает обращаться, как с братом. О том, как сын невзлюбил приемыша, а дочь, стала ему лучшей подругой, о рушащемся постепенно вокруг них мире и о том, как разрушения эти не ломали им хребта - они были друг у друга и были одним целым.
О юности и выборе, и социальных условностях. И стремлении к лучшей жизни, которое похвально, ведь правда? Ну, а если по пути теряешь что-то - так тому и быть. А если понимаешь, что потерянное - самая суть твоя? Значит так тому и быть. У тебя был выбор и пенять теперь не на кого, но как жить, если весь мир обретешь, а душу потеряешь? А потом он возвращается, разбогатевшим и озлобленным, чтобы разрушить твою жизнь, как ты когда-то разрушила его, уничтожить все, что тебе дорого.
Так странно все переплелось в этом романе: любовь с ненавистью, нежность с жестокостью, совершенно романтическая история и полное отсутствие того, что можно охарактеризовать, как "р-романьтизьм". Викторианская сдержанность и полуинцестуальный мотив запретной страсти (Кэтрин с Хитклифом не только росли как брат и сестра, но, скорее всего, единокровными и были, иначе с чего бы мистеру Эрншо приводить "цыганенка" в дом?) Реальность персонажей. которые по всему должны бы быть условными, приземленная логичность их поступков, облеченность плотью и кровью. Тончайший, микронный баланс между безумием и рациональностью, который в лучших произведениях искусства рождает концентрированную жизнь, гипержизнь.
А еще - тема кармы, воспитания, задатков. Помните это: "Я хочу посмотреть, вырастет ли одно дерево таким же кривым, как другое, если его будет гнуть тот же ветер"? Как могла она, добровольная пленница пасторского дома у кладбища, ни брачных уз, ни материнства не знавшая, так рассказать о родительстве, об отцах и детях? Такая чудовищная история и такой славный финал. Молодой Эрншо и Кэти-младшая. Разомкнутые скрепы, терпеливо распутанный узел, выход из колеса сансары.