В пятницу вечером Ирина вынимала из духовки пирог и ставила его на решётку остывать. Не потому что так принято. Потому что Сергей любил, когда “к маме” он приезжал не с пустыми руками.
На столе лежала бумажка с коротким списком — не напоминание, а привычка: таблетки, которые “мама забывает пить”, новый чай, сухие салфетки, запасные носки. Слова на бумажке были написаны её рукой, но выглядели так, будто их диктовал кто-то другой, как диктуют адрес в такси: быстро, без сомнений.
Сергей вышел из ванной с влажными волосами, в домашней футболке, и сразу посмотрел на часы, хотя время он и так знал.
— Ты долго ещё? — спросил он, не повышая голос. Вопрос прозвучал ровно, но у него было какое-то нетерпение, которое не имело отношения ни к пирогу, ни к носкам.
Ирина положила в пакет контейнер с котлетами, завернула пирог в чистое полотенце — не новое, но такое, которое не жалко отдать, если “маме понадобится”.
— Я всё, — сказала она. — Только чай положу.
Сергей сделал шаг к прихожей и остановился.
— Не надо чай. У неё там… — он запнулся, подбирая привычное слово. — Там уже есть.
Ирина подняла на него глаза. Он отвёл взгляд первым и посмотрел в сторону коридора, словно там был ответ, который проще увидеть, чем сказать.
— Есть — хорошо, — сказала она, и положила чай всё равно.
Сергей не спорил. Он уже натягивал куртку, нащупывал в кармане ключи, как будто ключи могли успокоить его быстрее, чем слова.
Двадцать лет.
Не цифра, которой хвастаются. Цифра, которая не замечается, пока не становится тяжёлой. Двадцать лет Сергей ездил “к маме” в соседний город. Пятница — уехал. Воскресенье вечером — вернулся. Иногда позже, иногда раньше, но всегда так, чтобы у Ирины складывалась картинка: забота, долг, сыновья любовь, старость.
Она ни разу не ездила с ним. Не потому что не хотела. Он говорил, что “маме тяжело”, что “она стесняется”, что “ей не нравится, когда чужие в квартире”. Ирина не спорила: у каждой пожилой матери свои привычки, у каждого взрослого сына — своя неловкость.
Первые годы она даже радовалась: Сергей не бросал мать. В её окружении это считалось редкостью. Потом радость стала фоном. А потом всё превратилось в расписание.
Он покупал продукты “маме” отдельно. Переводил деньги “маме” отдельно. У него был отдельный комплект старых вещей “там”. Отдельная зубная щётка. Отдельная аптечка. Ирина знала это так же точно, как знала, где лежит скотч и запасные батарейки.
Она только не знала, что у него есть ещё одна жизнь, в которой он тоже умеет быть заботливым.
В тот вечер он ушёл быстро, не поцеловав её на прощание. Раньше целовал. Сейчас — нет. Но Ирина не удерживала и не спрашивала: “что случилось?” Она вытирала стол, убирала посуду, закрывала кухонное окно и думала о другом — о сыне, который в этом году поступал в магистратуру, о том, что цены опять выросли, о том, что у Сергея появились седые волосы на висках.
Её жизнь была настолько обычной, что в ней не было места для подозрений. Подозрение — это роскошь, когда у тебя много свободного времени. У Ирины его не было.
В субботу утром она проснулась от вибрации телефона на тумбочке. На экране — имя Сергея.
— Да?
В трубке была пауза. Сначала дыхание. Потом тихий голос, будто он говорит не из комнаты, а из подъезда.
— Я позже наберу, — сказал он. — Тут… не могу.
— Что-то случилось? — спросила Ирина.
— Ничего. Просто потом.
Связь оборвалась. Ирина посмотрела на часы: 06:45.
Она лежала ещё минуту, не двигаясь. Не потому что боялась, что он не позвонит. Потому что пауза после короткого звонка вдруг стала слишком ощутимой. Она услышала, как у соседей сверху сдвинули стул, как в кухне щёлкнул холодильник, как в подъезде хлопнула дверь.
Она привыкла к тому, что Сергей звонит “маме” вечером, а ей — редко. Но раньше он хотя бы говорил: “у мамы плохо”, “у мамы давление”, “я с ней”. Сейчас он говорил: “не могу”.
Днём Ирина собралась в магазин. Не в свой, возле дома, а в большой торговый центр — туда, где “подешевле”. Она давно хотела купить сыну куртку на весну: он вырос, старую стеснялся. Сын отмахивался, но Ирина видела по нему: он уже не мальчик, он взрослый, и ему важно выглядеть нормально.
Торговый центр был в том самом соседнем городе. Ирина ехала туда не впервые. Просто раньше ей не приходило в голову, что этот город — не только “мамина квартира”.
Она вышла из электрички, прошла мимо киосков, где продавали горячий кофе и пирожки, и вдруг поймала себя на мысли: Сергей всегда приезжает сюда с пирогом — и никогда не приносит обратно пустое полотенце. Ирина раньше не замечала. Сейчас это всплыло само, как всплывает мелкая деталь, когда ты внезапно смотришь на привычное под другим углом.
В ТЦ было тепло и шумно. Люди катили тележки, дети держались за рукава взрослых, у кого-то из динамиков играла музыка. Ирина шла вдоль витрин, выбирая глазами куртки. Она чувствовала себя странно спокойно. На неё никто не смотрел. Ничего не происходило.
И именно поэтому “происходящее” ударило так, будто оно было частью света и воздуха.
Сергей стоял у витрины с детской одеждой.
Не один.
Рядом — женщина. Не молодая девочка, не “соперница” из дешёвых сериалов. Женщина примерно её возраста, может, на пару лет младше. У неё были собранные волосы, простая куртка и пакет в руке. Она наклонялась к ребёнку — девочке лет девяти — и поправляла на ней капюшон. Девочка ворчала и смешно выворачивалась, как выворачиваются дети, когда им неудобно.
С другой стороны от Сергея стоял подросток. Мальчик — высокий, уже почти взрослый. Он держал в руках коробку с обувью и говорил что-то Сергею. Сергей слушал внимательно, кивая не как “вежливый чужой”, а как человек, который знает, что этот голос будет звучать в его жизни и завтра, и через неделю.
Ирина остановилась.
Она не пряталась. Не стала уходить в сторону. Просто замерла там, где была, в двух рядах от них, за стойкой с шарфами.
Она смотрела и не могла сразу понять, что именно в этой картинке “не так”. Потому что картинка была слишком… нормальной.
Сергей не выглядел виноватым. Не оглядывался. Не делал вид, что торопится. Он стоял как мужчина, который пришёл в ТЦ со своей семьёй. Он держал в руке пакет. Он наклонился к девочке и сказал что-то, от чего девочка засмеялась. Женщина тоже улыбнулась — не широко, а так, как улыбаются люди, которые устали и всё равно живут.
Ирина почувствовала, как у неё холодеют пальцы. Не боль. Не паника. Просто тело сделало шаг назад, хотя ноги не двигались.
Она не подошла. Не потому что боялась сцены. Потому что понимала: если она подойдёт, то её голос будет чужим. Её слова будут из другой жизни, где “мама больна”. А здесь — другая жизнь, где у Сергея есть подросток и девочка.
Она стояла и смотрела, пока они не двинулись дальше. Сергей взял девочку за руку. Мальчик пошёл впереди. Женщина шла рядом с Сергеем, чуть ближе, чем шла бы коллега или соседка. Ирина знала этот шаг. Знала эту дистанцию между людьми.
Когда они прошли мимо, Сергей повернул голову — и на секунду его взгляд скользнул по Ире. Не остановился. Просто прошёл. Как проходит по незнакомому лицу в толпе.
Он её не узнал.
Ирина вдохнула, будто до этого не дышала.
Она пошла за ними не быстро. Не как следователь и не как ревнивая жена. Она шла, как человек, который хочет убедиться, что ему не показалось. Как человек, который нащупывает реальность.
Они остановились у фудкорта. Девочка потянула женщину за рукав. Мальчик что-то сказал и, не дожидаясь ответа, пошёл к стойке с напитками. Сергей достал кошелёк. Женщина положила руку на стол, будто “это наш стол”. Сергей наклонился, чтобы что-то сказать ей на ухо. Женщина не отстранилась.
Ирина почувствовала, что если она сейчас не уйдёт, то будет стоять здесь до закрытия ТЦ, просто чтобы смотреть, как они едят, как смеются, как живут.
Она развернулась и пошла к выходу.
На улице был холодный воздух. Он ударил в лицо и сделал всё ещё более настоящим. Ирина дошла до остановки, села на лавку и посмотрела на свои руки. Пальцы были белые, ногти — аккуратные, как всегда. Ничего с ней не происходило внешне. Но внутри было ощущение, будто кто-то взял её привычный дом и тихо вынул из него одну стену. Дом ещё стоит, но ты уже чувствуешь сквозняк.
Она могла позвонить Сергею. Сказать: “я тебя видела”. Но слова не складывались. Потому что фраза “я тебя видела” вмещала слишком много. Она вмещала двадцать лет.
Ирина поехала домой. Купила куртку сыну — автоматом, как по сценарию, который ей выдали заранее. Заплатила, взяла пакет, вернулась на электричку.
Всю дорогу она смотрела в окно. За окном были деревья, дома, станции. Обычные. И она понимала: всё это будет и завтра. Только она будет другой.
Сергей вернулся в воскресенье вечером. Как всегда — но Ирина не позволила себе эту фразу. Он вернулся в воскресенье вечером, с дорожной усталостью на лице, с пакетом в руке и с привычным: “ну что, как вы тут?”
Он прошёл на кухню, поставил пакет на стул, открыл холодильник.
— Я привёз маме лекарства. Она… — начал он.
Ирина молча достала из шкафа свой пакет из ТЦ. Не новый, не красивый — обычный. Она положила его на стол.
Сергей замолчал на середине фразы. Он посмотрел на пакет так, будто это был не пакет, а предмет, который нельзя увидеть.
— Ты была… там? — спросил он тихо.
Ирина не ответила сразу. Она смотрела на него и пыталась вспомнить, как выглядят глаза человека, которого ты знаешь двадцать лет. Ей казалось, что она никогда не смотрела в них так, как сейчас.
— Да, — сказала она. — Я была там.
Сергей сел на стул, не потому что устал, а потому что ноги вдруг перестали держать.
— Ира… — начал он.
Она подняла руку, не резко, просто остановила.
— Подожди.
Она достала из пакета чек. Детский магазин. Потом — маленькую бумажную наклейку, которую продавцы клеят на пакет, чтобы его закрыть. Она положила всё это на стол аккуратно, как кладут на стол улики, когда уже не надо убеждать — надо просто показать.
— Ты ездил к маме, — сказала она. — Двадцать лет.
Сергей выдохнул.
— Мама правда… — начал он, и снова остановился.
Ирина посмотрела на телефон. Она заранее не планировала этот звонок. Он пришёл сам — как приходит простое действие, когда слова уже бессмысленны.
Она набрала номер свекрови.
Сергей смотрел на экран и не делал попытки остановить.
Гудки.
— Алло, Ирочка? — голос свекрови был бодрый, чуть удивлённый. — Ты что так поздно?
Ирина включила громкую связь и положила телефон на стол.
— Здравствуйте, — сказала она. — Я просто хотела спросить… как вы?
— Да нормально я, — свекровь хмыкнула. — Сидела телевизор смотрела. А что?
Ирина смотрела на Сергея. Он смотрел в стол.
— Сергей у вас? — спросила Ирина.
— Сергей? — свекровь задумалась. — Да нет. Он же, кажется, у вас должен быть. Я его не видела недели две.
Ирина услышала, как Сергей тихо сглотнул.
— А он вам говорил, что ездит к вам каждые выходные? — спросила она.
Свекровь засмеялась.
— Ой, Ирочка, да что ты. Да если бы он ездил, я бы хоть видела. Он звонил пару раз. Сказал — дела. Какая там “каждые выходные”… ты чего?
Ирина выключила звонок и снова положила телефон на стол.
В кухне стало тихо. Слышно было только, как тикают часы и как где-то в батарее бежит вода.
— Ты мне сейчас всё расскажешь, — сказала Ирина.
Сергей поднял глаза. В них не было ни злости, ни оправдания. Там было что-то другое — пустота, как у человека, который слишком долго держал двери закрытыми и вдруг понял, что они всё равно откроются.
— Я не хотел… — сказал он.
Ирина не спросила: “почему?” Она спросила другое:
— Как их зовут?
Сергей смотрел на неё долго, будто проверял: правда ли она спрашивает именно это.
— Ольга, — сказал он наконец. — Женщину зовут Ольга.
Ирина кивнула.
— А дети?
Сергей отвернулся.
— Саша. И Лиза.
Ирина повторила про себя эти имена. Не потому что хотела запомнить. Потому что произнесённые имена делали всё окончательным.
— Сколько? — спросила она.
Сергей не понял сначала.
— Сколько ты… — Ирина не договорила. Ей не хватило воздуха на слово “обманывал”, потому что это слово было слишком простым для двадцати лет. — Сколько ты живёшь так?
Сергей ответил не сразу.
— Почти… — он запнулся. — Почти двадцать. Саша… он уже большой.
Ирина посмотрела на него и поняла: он не будет рассказывать красиво. Он будет говорить кусками. И она будет собирать эти куски, как собирают разбитую чашку — не чтобы склеить, а чтобы понять, сколько осколков.
Ночь была длинной. Они не кричали. Сергей говорил коротко. Ирина задавала вопросы так, будто они не про чувства, а про расписание: когда, где, почему.
Ольга жила в том городе. Саша родился, когда их сын был ещё маленьким. Потом родилась Лиза. Сергей ездил к ним по выходным. Иногда говорил, что “мама”. Иногда — что “командировка”. Иногда — что “дела”.
— Ты не мог выбрать? — спросила Ирина.
Сергей поднял плечи.
— Я выбрал так.
Ирина почувствовала, как эта фраза режет точнее, чем любое признание. Потому что “так” означало: он выбрал не семью и не вторую семью. Он выбрал удобство. Он выбрал жизнь без решения.
Под утро Сергей пошёл в ванную. Ирина осталась на кухне. Она сидела и смотрела на стол, где лежали чек и телефон.
Ей хотелось одного — чтобы кто-то сказал, что это ошибка. Но ошибка не может длиться двадцать лет.
В комнате сына было тихо. Сын спал. Ирина слушала его дыхание и понимала: утром она будет говорить с ним, и слова будут ломаться во рту. Потому что как сказать взрослому сыну: “твой отец жил на две семьи”, не превратив это в дешёвую фразу.
Сергей вышел из ванной и остановился в дверях кухни. Он был в домашней одежде, мокрый, будто смыл с себя не воду, а годы.
— Ира, — сказал он тихо. — Я понимаю, что…
Ирина подняла глаза.
— Ты понимаешь? — переспросила она.
Он не ответил.
Она встала, взяла со стула его куртку, аккуратно вынула из кармана ключи и положила их на стол.
— Я не знаю, что мы будем делать, — сказала она. — Но сегодня ты не будешь спать здесь.
Сергей побледнел.
— Куда мне…
Ирина посмотрела на него спокойно.
— Туда, где у тебя дети.
Он стоял и молчал, и эта пауза была самой громкой за всю ночь.
Ирина поняла: вот он, момент. Она уже другая. Она уже сказала.
Сергей взял куртку, взял ключи, и вышел.
Дверь закрылась тихо. Ирина осталась одна в кухне, где ещё пахло пирогом, который она пекла для “мамы”.
Она не плакала. Она просто сидела и смотрела на полотенце, в которое был завернут пирог. Полотенце было чистое. Пирог — настоящий. И вся её жизнь вдруг стала такой же: снаружи аккуратно, внутри — горячо, и никто не знает, что держит в руках.
Конец 1 части.