– Валентина Петровна, вы опять докладываете!
Я обернулась. Соколов стоял у кассы, смотрел на мою раздачу. Лицо красное. Пальцы барабанили по столешнице.
– Это «излишки», Константин Игоревич. Видите, котлета треснула, я не могу её продать по полной цене.
– Всё продаётся. По полной цене. Треснула – ваша проблема, значит, неаккуратно готовили.
Он развернулся. Каблуки цокнули по кафелю.
Пятнадцать лет я работала поваром в этой столовой. Пятнадцать. С две тысячи одиннадцатого года. Начинала при старой директрисе, Марии Сергеевне. Добрая была женщина. Понимала, что столовая – не ресторан для богатых. К нам ходили простые люди. Пенсионеры. Студенты из соседнего общежития. Матери-одиночки с детьми. Заработки маленькие, каждый рубль на счету.
Мария Сергеевна никогда не требовала докладывать. Но и не запрещала.
– Валя, – говорила она, – у тебя глаз добрый. Видишь, кому помочь надо. Делай, как считаешь правильным.
И я делала.
Каждый день. Пятнадцать лет.
Видела их – пенсионеров в потёртых куртках, студентов с голодными глазами, матерей, которые считали мелочь. Они приходили в обед, брали самое дешёвое. Чай с булкой. Только суп. Отказывались от горячего – дорого.
Я видела, как они смотрят на котлеты. На гарнир. Видела, как сглатывают слюну.
И я докладывала.
И я докладывала.
Не всем. Не каждому встречному. Только тем, кого видела регулярно. Кто приходил каждый день или через день. Кто явно голодный был.
Десять человек в день. Иногда пятнадцать.
Триста грамм мяса вместо двухсот по норме. Двести грамм гарнира вместо ста пятидесяти. Соуса побольше – не одну ложку, а три. Хлеба не один кусок, а два.
Они благодарили. Тихо. Шепотом. Кто глазами, кто кивком. Словами редко – люди стеснялись.
Старушка одна, Вера Михайловна, каждый раз крестила меня.
– Господь тебе воздаст, милая. За доброту твою.
Студент Саша из общежития жал руку молча. Сильно. Пальцы дрожали – от голода дрожали.
Женщина Светлана с двумя детьми всегда уходила со слезами на глазах.
Я их знала всех. По именам. По лицам. По тому, как часто приходили.
Пятнадцать лет. Каждый день. Десять-пятнадцать человек.
Я кормила.
– Константин Игоревич, люди голодные приходят. Им помощь нужна.
– Не ваше это дело, – он обернулся, посмотрел на меня. Глаза холодные. – Ваше дело – порции по норме. Строго по норме. Сто двадцать грамм мяса – значит сто двадцать, а не сто пятьдесят. Сто пятьдесят грамм гарнира – значит сто пятьдесят, а не двести. Понятно?
– Но ведь раньше...
– Раньше была Мария Сергеевна. Сейчас я. И я не благотворительный фонд открыл. Я коммерческое предприятие веду. Прибыль считаю. А прибыль у меня страдает из-за вас.
– Из-за меня?
– Из-за вас. Триста грамм в день лишних. Каждый день! Это девять килограммов в месяц! Вы представляете, сколько это денег?!
Он развернулся и ушёл в кабинет. Дверь хлопнула.
Я стояла у раздачи. Руки дрожали. Губы сжала.
Подошла следующая в очереди. Старушка Вера Михайловна. Лет семидесяти пяти, не меньше. Пальто латанное, на локтях – заплатки. Сумка потёртая, ручка обмотана изолентой. В руках – горсть мелочи.
– Бабушка, что будете?
– Суп, доченька. И чай.
Я посмотрела на неё. Руки костлявые. Запястья тонкие. Под глазами круги синие.
Налила суп. Щедро. До самого края тарелки. Положила сверху две ложки сметаны – жирной, домашней. Дала два куска хлеба.
Вера Михайловна посмотрела на тарелку. Губы дрогнули.
– Спасибо тебе, милая. Спаси тебя Господь.
Она перекрестила. Взяла поднос. Ушла к столу у окна – она всегда там сидела.
Я улыбнулась.
Пусть Соколов считает свою прибыль. А я буду кормить людей.
***
Соколов купил столовую три года назад. В две тысячи двадцать третьем. Мария Сергеевна ушла на пенсию. Столовая перешла в частные руки. Он пришёл в первый же день.
Молодой. Лет сорока пяти. Костюм дорогой. Часы блестящие. Лицо лоснящееся, сытое.
– Я новый собственник, – объявил он. – Буду проводить реорганизацию. Столовая должна приносить прибыль. Стабильную прибыль.
Он повесил на кухне таблицу. Большую, на весь стенд. Нормы выхода каждого блюда.
Суп – двести пятьдесят миллилитров.
Каша – сто пятьдесят грамм.
Котлета – сто двадцать грамм.
Гарнир – сто пятьдесят грамм.
Соус – тридцать грамм.
Внизу – крупными буквами:
«ПОРЦИИ СТРОГО ПО НОРМАМ! ПЕРЕРАСХОД НЕДОПУСТИМ!»
– Работаем по стандартам! – объявил Соколов. – Каждая порция должна быть одинаковой! Каждый грамм на счету!
Я смотрела на эту таблицу. Думала: как же так? Сто двадцать грамм котлеты голодному студенту? Двести пятьдесят миллилитров супа семидесятилетней бабушке?
Но я молчала. Кивала.
А потом делала по-своему.
Первые месяцы Соколов не замечал. Или делал вид, что не замечает. Приходил редко. Раз в неделю. Проверял документы. Смотрел накладные. Уходил.
Я работала спокойно. Кормила моих «бедняков». Десять человек в день. Иногда пятнадцать.
Вера Михайловна приходила каждый день. Брала суп и чай. Я докладывала ей и суп, и хлеб. Она благодарила. Крестила.
Саша, студент, приходил через день. Брал кашу и компот. Я клала ему котлету – сверху, прямо в кашу. Он вздрагивал.
– Я не заказывал котлету.
– Ошиблась, – отвечала я. – Либо берёте, либо выбрасываю.
Он брал. Благодарил глазами.
Светлана с детьми приходила раз в неделю. В пятницу. После зарплаты. Брала суп себе и детям. Я докладывала всем троим. Давала пирожки.
Дети улыбались. Светлана плакала.
Так прошёл год.
Потом Соколов начал приходить чаще.
Раз в три дня. Раз в два. Каждый день.
Он стоял у кассы. Смотрел на раздачу. Следил.
Я чувствовала его взгляд. Холодный. Колючий.
Но продолжала.
Один раз он подошёл ближе. Встал рядом с раздачей. Наблюдал.
Подошёл Саша. Худой, бледный. Щёки впалые. Глаза запавшие.
Я знала – он не ел пару дней. Стипендию на съём комнаты потратил. Осталось только на хлеб и чай.
– Что будешь? – спросила я.
– Кашу. И компот.
Я положила кашу. Сто пятьдесят грамм по норме. Потом взяла котлету. Большую, румяную. Положила сверху.
Саша замер.
– Я...
– Взвесили неправильно. Лишняя. Бери.
Он взял. Расплатился. Ушёл.
Соколов молчал. Смотрел мне в спину.
Я чувствовала – молчит пока. Терпит. Но недолго.
На следующий день Соколов вызвал меня в кабинет.
– Валентина Петровна, я принял решение установить камеры на кухне и в зале раздачи.
Я замерла.
– Зачем?
– Чтобы контролировать качество работы. И соблюдение норм. Камеры будут записывать всё. Я смогу просматривать записи каждый день.
Он смотрел на меня. Ждал реакции.
– Это ваше право, – сказала я.
– Вот и отлично. Монтаж завтра. Так что с завтрашнего дня – никаких «излишков». Ясно?
– Ясно.
Я вышла из кабинета. Руки дрожали.
Наташа встретила меня на кухне.
– Ну что?
– Камеры ставит.
– Господи. Значит, всё. Нельзя будет людям помочь.
– Можно, – сказала я. – Просто осторожнее.
– Валь, ты с ума сошла? Он тебя уволит!
– Пусть.
Я не могла иначе. Понимала – камеры это конец. Но отступить не могла.
***
Камеры повесили на следующий день.
Я пришла утром. Они уже висели. Две в зале раздачи – одна над кассой, одна над моим местом. Одна на кухне – прямо над плитой.
Чёрные. Блестящие. Глазки моргали красным.
Соколов пришёл лично проверить.
– Вот теперь порядок будет, – сказал он довольно. – Всё видно. Каждое движение. Каждая порция.
Он посмотрел на меня.
– Валентина Петровна, я буду просматривать записи каждый вечер. Каждый. Так что думайте, прежде чем что-то делать.
Я кивнула.
Первый день с камерами работала по нормам. Строго. Взвешивала каждую котлету на весах. Отмеряла гарнир ложкой – ровно сто пятьдесят грамм. Наливала суп мерным половником – ровно двести пятьдесят миллилитров.
Посетители удивлялись.
Вера Михайловна пришла, как всегда. Взяла суп и чай.
Я налила ей двести пятьдесят миллилитров. Строго по норме. Дала один кусок хлеба.
Она посмотрела на тарелку. Потом на меня. Глаза грустные.
– Что-то маловато стало, доченька.
– Нормы, бабушка. Такие нормы.
Она вздохнула. Взяла тарелку. Пошла к столу.
Я видела, как она ест. Медленно. Маленькими ложками. Растягивает. Чтобы дольше.
Мне было плохо. Руки дрожали. Хотелось бежать за ней, доложить, дать ещё.
Но камера смотрела на меня.
Пришёл Саша. Бледный. Худой. Взял только кашу и компот.
Я положила ему сто пятьдесят грамм. По норме.
Он посмотрел на тарелку. Губы поджал. Кивнул. Ушёл.
Весь день я работала так. Строго. По граммам.
Вечером пришла домой. Легла на диван. Плакала.
Наташа звонила.
– Валь, ты как?
– Нормально.
– Слушай, может, это и к лучшему? Хоть теперь Соколов отстанет.
– Может быть.
Но я знала – не отстанет. Не успокоится, пока я тут работаю.
На второй день я не выдержала.
Утро. Раздача. Я стою, жду первых посетителей.
Пришёл Саша. Лицо серое. Глаза запавшие. Руки дрожат.
– Что будешь? – спросила я.
– Компот, – сказал он тихо. – Только компот.
Я замерла.
– Саша, ты ничего не ел?
– Ел. Вчера. Хлеб.
– А сегодня?
Он молчал.
Я посмотрела на камеру. Красная лампочка моргала. Записывает.
Посмотрела на Сашу. Он стоял, качался. Держался за стойку.
И я решила.
Положила ему большую тарелку каши. Двести пятьдесят грамм. Сверху – котлету. Сто пятьдесят грамм. Рядом – хлеб. Два куска.
– С вас восемьдесят рублей, – сказала я.
Саша смотрел на тарелку. Глаза широко раскрыты.
– Я... я только компот заказал.
– Взвесили неправильно. Порцию лишнюю сделали. Либо ты берёшь, либо выбрасывать.
Он вздрогнул. Понял.
– Спасибо, – прошептал он. – Спасибо вам.
Он взял тарелку. Руки дрожали. Ушёл за стол.
Я стояла у раздачи. Сердце колотилось. Смотрела на камеру.
Знала – Соколов увидит. Сегодня же вечером. Просмотрит запись. Увидит, как я положила котлету.
Но мне было всё равно.
Саша ел жадно. Быстро. Доел за пять минут. Отнёс поднос. Подошёл ко мне.
– Валентина Петровна, – сказал он тихо. – Вы для меня... вы спасли меня сегодня. Я уже три дня ничего горячего не ел.
Я кивнула. Улыбнулась.
– Иди, Саша. Учись хорошо.
Он ушёл.
Вечером Соколов вызвал меня в кабинет.
Я знала зачем.
Он сидел за столом. Ноутбук перед ним. На экране – стоп-кадр. Я кладу котлету Саше. Чётко видно.
– Что это? – спросил Соколов холодно.
– Я уже объяснила. Взвесили неправильно. Котлета лишняя получилась.
– Валентина Петровна, – он усмехнулся. – Я не идиот. Вы специально положили котлету. Специально. Я же вижу – вы взяли её с другой тарелки. Осознанно.
Я молчала.
– Вы нарушили нормы. Намеренно. После моего предупреждения. После установки камер. Вы что, издеваетесь надо мной?!
– Нет.
– Тогда объясните, почему вы продолжаете это делать?!
– Потому что студент три дня не ел. Он у меня на глазах качался. Я не могла иначе.
– Могли! Вы могли просто дать ему то, что он заказал! Компот! Восемьдесят миллилитров компота по норме!
– Он бы упал в обморок.
– Не моя проблема! – Соколов стукнул кулаком по столу. – Моя проблема – прибыль! Понимаете?! Я теряю деньги из-за вас! Каждый день! Пятнадцать лет вы так делаете! Сколько я потерял!
– Не считала.
– А я считал! – он ткнул пальцем в экран. – Примерно десять-пятнадцать килограммов продуктов в день! Десять-пятнадцать! Это триста килограммов в месяц! Три тонны шестьсот килограммов в год! За пятнадцать лет – пятьдесят четыре тонны! Вы представляете, сколько это денег?!
Он кричал. Лицо красное. Жилы на шее вздулись.
– Это миллионы! Миллионы рублей вы раздали направо и налево! Моих денег!
– Не ваших, – сказала я тихо. – Марии Сергеевны. Она не считала.
– Мария Сергеевна была дурой! А я не дура! Я бизнесмен! И я не позволю вам дальше воровать у меня!
– Я не ворую.
– Воруете! Вы раздаёте моё имущество без моего разрешения! Это воровство!
Тишина.
Я смотрела на него. Думала: вот он сидит в кресле кожаном. Часы на руке – дороже моей зарплаты за три месяца. Костюм – за полгода моей зарплаты. И кричит про свои миллионы.
А там, в зале, сидит Саша. Три дня не ел горячего. Качался от голода.
– Я предупреждал вас, – сказал Соколов. – Дважды предупреждал. Теперь всё. Завтра увижу хоть один такой случай на камере – уволю. По статье. За причинение материального ущерба. Причём крупного. Понятно?
– Понятно.
– Свободны.
Я вышла.
Наташа ждала на кухне.
– Что он?
– Угрожает. Снова.
– Валь, хватит! Ну его! Давай просто работать нормально! Иначе он тебя уволит, и всё!
Я смотрела на неё. Думала.
Могу я работать «нормально»? Могу смотреть, как Вера Михайловна ест двести пятьдесят миллилитров супа и остаётся голодной? Как Саша падает от голода?
Нет. Не могу.
– Я буду делать, как считаю правильным, – сказала я. – А там как получится.
***
На следующий день пришла Светлана с детьми.
Пятница. День зарплаты. Она всегда приходила в пятницу.
С ней – девочка Маша, лет десяти, и мальчик Петя, лет восьми. Одеты бедно. Куртки потёртые. Обувь стоптанная.
Дети смотрели на витрину. Глаза голодные. Облизывались, глядя на пирожки.
– Три супа, пожалуйста, – сказала Светлана.
Я посмотрела на неё. Лицо усталое. Под глазами синяки. Руки в трещинах – работает много, моет полы где-то.
Посмотрела на детей. Маша худенькая. Петя бледный.
Посмотрела на камеру. Красный глаз моргал.
И налила три порции супа. Густого, с мясом. В каждую тарелку положила по два куска мяса – большие, жирные. Хлеба дала по два куска. Положила три пирожка в пакет.
– С вас сто пятьдесят рублей.
Светлана замерла.
– Я... я пирожки не заказывала.
– Акция. По пятницам. Три супа – три пирожка в подарок.
Светлана посмотрела на меня. Глаза наполнились слезами.
– Спасибо, – прошептала она. – Спасибо вам огромное.
Дети взяли подносы. Пошли к столу. Светлана стояла ещё секунд десять. Смотрела на меня. Потом кивнула. Ушла.
Я знала – это конец.
Соколов увидит запись. Сегодня же.
Через два часа он выскочил из кабинета. Лицо багровое.
– Валентина Петровна! В кабинет! Сейчас же!
Я вытерла руки. Сняла фартук. Пошла.
В кабинете он даже не предложил сесть.
– Вы издеваетесь?! – кричал он. – Я что, не по-русски объясняю?! Вчера предупредил – сегодня опять! Опять!
Он ткнул пальцем в экран ноутбука. Там – кадр. Я кладу мясо в суп Светлане.
– Зачем вы это делаете?! Зачем?!
– Дети голодные были.
– Какая мне разница?! – он кричал. – Какая?! Это не моя проблема! Понимаете?! Не моя!
– Моя проблема.
– Ваша?! – он засмеялся. – Ваша?! Тогда кормите их из своих денег! Из своей зарплаты! А не из моего кармана!
– Я из своей совести кормлю.
Он замолчал. Смотрел на меня.
– Знаете что, – сказал он тихо. – Всё. Хватит. Я устал с вами бороться. Вы уволены.
Я кивнула.
– Хорошо.
– Что – хорошо?!
– Увольняйте.
Он вздрогнул.
– Вы... вы серьёзно?
– Серьёзно. Я не буду работать так, как вы требуете. Не буду смотреть на голодных детей и давать им сто двадцать грамм мяса. Не смогу.
Тишина.
Соколов смотрел на меня. Лицо растерянное.
– Ладно, – сказал он наконец. – Хорошо. Отлично. Сегодня ваш последний рабочий день. Завтра приходите за трудовой книжкой.
– Приду.
Я вышла из кабинета.
Наташа ждала на кухне. Лицо белое.
– Ну что?
– Уволил.
– Господи, Валь! Что ты будешь делать?!
– Не знаю пока.
Но было легко. Странно, но легко. Как будто камень с плеч упал.
Я доработала день. Раздала последние порции. Докладывала всем своим «беднякам». Последний раз. Щедро.
Камеры записывали. Пусть. Всё равно уже уволена.
Вечером подошла Вера Михайловна.
– Доченька, – сказала она тихо. – Слышала, тебя увольняют.
– Слышали?
– Люди говорят. Правда?
– Правда, бабушка.
Она вздохнула. Перекрестилась.
– Значит, я больше сюда не приду.
– Почему, бабушка? Столовая хорошая. Кормят нормально.
– Нам не кормят. Нам отмеряют граммы. А ты кормила. С душой. Мы больше сюда не придём.
Студент кивнул.
– Я тоже. Скажу ребятам из общежития.
Женщина с детьми сказала:
– И мы. Пусть ваш Соколов на своих граммах деньги считает.
Я не просила их. Не призывала. Они сами решили.
На следующий день я пришла за трудовой книжкой. Соколов вручил её молча. Лицо хмурое.
– Вам всего 45, найдёте работу, – сказал он. – Поваров везде берут.
– Найду.
Я ушла.
Вечером я сидела дома. Одна. Думала – что дальше?
Пятнадцать лет я работала в той столовой. Пятнадцать. Это треть моей жизни. Я знала каждый угол той кухни. Каждую кастрюлю. Каждую тарелку.
А теперь всё кончено.
Я лежала на диване. Смотрела в потолок. Думала – а может, зря я так? Может, надо было работать по нормам? Слушаться Соколова?
Тогда я бы сохранила работу. Деньги получала. Спокойно жила.
Но каждый раз, когда я представляла это – как я даю Вере Михайловне двести пятьдесят миллилитров супа, как Саша падает от голода – мне становилось плохо. Физически плохо. Тошнило.
Нет. Я не могла бы. Не могу смотреть на голодных людей и не помогать.
Значит, правильно сделала.
Но было страшно. Работы нет. Денег мало. На месяц хватит, потом что?
Я уснула поздно. Снились Соколов, камеры, нормы, граммы.
***
Прошло три дня.
Я искала работу. Ходила по объявлениям. Столовые. Кафе. Рестораны.
Везде спрашивали – почему уволилась с предыдущего места?
Я отвечала правду – за нарушение норм. За то, что докладывала голодным.
Одни смеялись. Другие качали головой – мол, странная вы. Третьи отказывали сразу – нам такие не нужны, у нас тоже нормы есть.
Никто не брал.
На четвёртый день позвонила Наташа.
– Валь, ты не представляешь, что тут творится!
– Что?
– Посетителей почти нет! За весь обед пришло человек двадцать! Двадцать! Обычно – больше ста!
Я замерла.
– Как так?
– Твои «бедняки» не приходят. Совсем! Вера Михайловна, Саша, Светлана, студенты – никого! И не только они! Слухи пошли по району – что тебя уволили за доброту. Теперь люди из принципа не идут. Говорят – пусть жадный Соколов сам ест свои граммы!
Я слушала. Сердце билось быстро.
– Соколов в панике, – продолжала Наташа. – Бегает по залу. Орёт. Вчера акцию объявил – суп по полцены. Сегодня – второе блюдо в подарок к первому. Не помогает! Люди всё равно не идут!
– Боже мой, – прошептала я.
– Валь, это не твоя вина, – сказала Наташа быстро. – Понимаешь? Это Соколов виноват. Он сам себя загнал.
– Но ведь столовая может закрыться. Вы без работы останетесь.
– Пусть. Мне уже всё равно. Надоело здесь. Он на всех орёт. Обвиняет нас, что мы плохо готовим. Говорит – вот из-за вас клиенты не идут!
Мы попрощались.
Я села на диван. Голова кружилась.
Люди не ходят в столовую Соколова. Из-за меня. Из-за того, что я уволена.
Но я же не призывала их к бойкоту! Они сами решили!
Или всё-таки я виновата? Может, надо было уйти тихо? Не говорить им, что меня уволили?
Нет. Они спрашивали – я ответила правду. Это не призыв к бойкоту. Это просто правда.
Прошла ещё неделя.
Наташа звонила каждый день.
– Валь, совсем катастрофа! Сегодня всего человек пятнадцать за день! Пятнадцать! Соколов уже зарплату задерживает. Говорит – нет денег.
– Как нет?
– Так нет! Выручка упала на сорок процентов! Расходы остались те же – аренда, коммуналка, закупка продуктов. А доходы – сорок процентов минус! Он в минусе!
Мне было страшно слушать.
– Наташа, может, мне поговорить с Верой Михайловной? С Сашей? Попросить их вернуться?
– Зачем?! – она возмутилась. – Валь, ты что? Он тебя выгнал! За доброту выгнал! И ты ещё будешь его бизнес спасать?!
– Но люди работу потеряют.
– Потеряют. Ну и что? Найдут другую. Я уже ищу. Надоело мне тут. Без тебя здесь холодно. Пусто.
Я положила трубку.
Думала.
Спасать бизнес Соколова? Того, кто выгнал меня? Который кричал, что я вор?
Нет. Не буду.
Пусть сам решает свои проблемы.
Прошло ещё две недели.
Я нашла маленькое помещение. Для аренды. В соседнем районе. Двадцать квадратных метров. На двадцать посадочных мест максимум.
Недорого. Семнадцать тысяч в месяц.
Решила – открою свою мини столовую.
Взяла кредит. Небольшой. Пятьсот тысяч. На оборудование и разные инстанции.
Купила плиту. Холодильник. Столы. Стулья. Посуду.
Повесила вывеску: «Столовая «У Валентины» Домашняя еда».
Получила одобрение проверок.
Открылась через два месяца после увольнения.
***
Итак. Прошло два месяца.
Я открыла свою столовую. Маленькую. На двадцать мест. В соседнем районе. Без норм. Без камер. Без Соколова.
В первый день пришли мои «бедняки». Все. Старушка с латаным пальто. Студент. Женщина с детьми. Ещё человек десять.
Они сказали, что не ходили в столовую Соколова ни разу после моего увольнения. Ни разу за два месяца.
Я узнала от Наташи, что выручка там упала. Сорок процентов за месяц. Соколов в панике. Пытался привлечь новых клиентов. Снижал цены. Ничего не помогло.
Через месяц его столовую закрыли. Не окупалась.
А у меня появился спонсор. Представительный мужчина 53 лет. Как то на улице была такая пурга, холод, ветер. Погода не для прогулок. Мои «бедняки» сегодня отогревались за столиками моей столовой. И тут вошёл он. Точнее ввалился. Замерзший и занесённый снегом. Дошёл до ближайшего заведения, чтобы отогреться, как я потом узнала. Заказал суп и горячий чай, а при оплате обнаружил, что нет кошелька. Когда обнаружил посмотрел на меня так, будто я его сейчас как котёнка за шкирку выкину. А я добавила яблочного пирога.
– Присаживайтесь скорее, пока столик ещё свободен. Приятного аппетита. – Кивнула на последний свободный столик.
Он только кивнул. Ни то от удивления. Ни то от того, что промерз до костей.
Долго сидел. Наблюдал. Дождался когда уйдёт последний человек, перед закрытием. Потом подошёл.
Его звали Виктор. Оказывается его машина заглохла в паре кварталов отсюда и он решил дойти до своего офиса пешком. Не рассчитал что ветер проморозит насквозь. Не рассчитывал и на то, что кошелёк забыл в машине. И был крайне удивлён моей добротой. И ещё больше атмосферой этого заведения.
– Уютно, как дома. – говорил, – А все эти люди будто ваша огромная семья. Тепло во всех отношениях.
На следующий день принес мне букет цветов.
– В благодарность. За то что не выгнали на мороз. Ещё и пирогом накормили.
Он стал приходить чаще. А теперь, каждый день приходит обедать. Смотрит на меня всегда так выразительно, но пока разговариваем только о насущных мелочах.
Но на мою организацию стали приходить якобы благотворительные переводы. Щедрый человек пожелал остаться анонимным. Но я каждый день вижу этот взгляд и думаю: «Кто, если не он»
Наташа пришла ко мне. Устроилась на работу.
– Знаешь, что Соколов говорит? – спросила она. – Что ты подставила весь коллектив. Что из-за тебя люди работу потеряли.
– Может, и правда из-за меня, – сказала я.
– Чепуха. Из-за него. Из-за его жадности.
Но иногда,я думаю об этом до сих пор.
Люди работу потеряли. Из-за бойкота. Из-за того, что мои «бедняки» не пришли больше к Соколову.
Возможно, можно было как-то по-другому?