ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ТРИСТА ПЕРВАЯ ГИНЕЯ
1. Глаза, которые помнят весну
Он не двинулся с места.
Варвара тоже не двигалась — не могла. Стояла на краю болота, сжимая в кармане гинею, и смотрела, как Болотный царь медленно, очень медленно идёт к ней по воде.
Вода держала его. Не как твёрдая поверхность, а как живая, родная стихия. Каждый его шаг расходился кругами, но сами круги были странными — они не расширялись, а сворачивались внутрь, словно время здесь шло не вперёд, а назад.
— Ты не она, — сказал Царь, остановившись в трёх шагах от берега.
Голос его звучал теперь тише. Варвара разглядела лицо — не человеческое, но и не чудовищное. Оно было вылеплено из торфа и тумана, из мха и древесной коры. Но глаза…
Глаза были живые.
Совсем не страшные. Жёлтые, да. Но не волчьи и не змеиные. В них плескалось что-то такое, отчего у Варвары вдруг перехватило дыхание.
Тоска. Чистая, древняя тоска, которой триста семьдесят пять лет.
— Я не она, — согласилась Варвара. — Я Варвара. Я хранительница её архива.
— Архива. — Царь склонил голову. Движение было странным — птичьим, настороженным. — Она умерла, я знаю. Я чувствовал. Но думал, что она успела… забыть.
— Она не забыла.
Варвара вынула из кармана письмо.
Конверт был уже не кремовым — за время пути он словно впитал в себя свет болота, стал серебристым, как ряска на рассвете.
— Она написала вам. В тот же день, когда вы ушли. Но не отправила.
Царь смотрел на конверт.
Он не взял его. Варвара видела, как напряглись его плечи — широкие, поросшие мхом, — как сжались длинные пальцы с перепонками между ними.
— Она испугалась, — сказал он. Не спросил — утвердил.
— Да.
— Чего?
Варвара помедлила.
— Себя, — ответила она. — Своих чувств. Того, что они изменят её мир. Что она перестанет быть той Мэри Оливер, которая знает, как соединять чужие судьбы, и не знает, как соединить свою.
— Я бы не просил её меняться. — Голос Царя дрогнул. Всего на миг, но Варвара услышала. — Я бы не просил её становиться другой. Я просто хотел…
Он замолчал.
— Что? — тихо спросила Варвара.
— Я просто хотел сидеть с ней у камина, — сказал Болотный царь. — В Лондоне сыро. А моё болото сырое всегда. Я думал, мы могли бы… греться вместе.
Варвара почувствовала, как защипало в носу.
Кот сидел у её ног, прижав уши, и молчал. Даже он не нашёлся, что сказать.
— Она пишет, — Варвара сглотнула комок в горле, — что назвала бы вас Весной.
Царь поднял голову.
— Весной?
— Да. Потому что весна приходит после самой долгой зимы. И потому что весна — это когда всё оживает.
Он протянул руку.
Варвара вложила в неё конверт. Пальцы Царя сомкнулись — осторожно, словно он боялся раздавить бумагу своей нечеловеческой силой.
— Прочитайте, — попросила Варвара. — Там дальше я дописала. Всего несколько слов.
Царь развернул письмо.
Он читал долго. Варвара видела, как шевелятся его губы — беззвучно, медленно, словно он учил каждую букву наизусть. Снег падал на письмо, но не таял, ложился на края бумаги, не касаясь чернил.
— Ты дописала, — сказал он наконец. — «Я назвала бы вас Весна». Это не её почерк.
— Мой.
— Почему ты это сделала?
Варвара задумалась. Она не готовила ответ — он пришёл сам, из того самого места в груди, которое она привыкла не замечать.
— Потому что она не успела, — сказала она. — А я устала хранить неотправленные письма.
2. Гинея на троих
Они сидели в доме Болотного царя.
Варвара ожидала увидеть пещеру или берлогу, но внутри дом оказался… почти уютным. Низкие потолки, пахнет сушёной мятой и вереском. Вместо стульев — коряги, отполированные водой до гладкости. Вместо ламп — светящиеся шары, похожие на болотные огни, только ручные, послушные.
Царь налил Варваре чаю из самовара.
Самовар был старый, тульский, с вмятиной на боку.
— Откуда это у вас? — спросила Варвара, принимая жестяную кружку.
— Купил в Лондоне. — Царь сел напротив. — В том же году. Она пила чай каждый день в пять часов. Я хотел пить с ней.
— Вы купили самовар за триста семьдесят пять лет до того, как выпили из него первый раз?
— Я надеялся.
Варвара сжала кружку.
Гинея всё ещё лежала в её кармане. Она грела металл пальцами, чувствуя, как под кожей пульсирует слабое марево — магия, которая триста семьдесят пять лет ждала своего часа.
— Я не могу вернуть вам Мэри, — сказала она. — Она умерла. Её дело продолжается, но её самой нет.
Царь кивнул. Спокойно, словно слышал это уже тысячу раз.
— Я знаю. Я не жду чуда.
— Тогда чего вы ждёте?
Он посмотрел на неё — долго, изучающе.
— Я жду, когда кто-нибудь скажет мне правду, — ответил он. — Не утешение. Не обещание. Просто правду о том, почему она не отправила письмо.
— Я сказала вам правду. Она испугалась.
— Это правда. Но не вся.
Варвара замолчала.
Кот, дремавший на тёплой коряге у печки, приоткрыл один глаз.
— Варя, — сказал он тихо. — Ты знаешь, о чём он спрашивает.
Она знала.
— Ей было сорок восемь лет, — медленно заговорила Варвара. — У неё была дочь, внуки. Она прожила жизнь. Хорошую, достойную жизнь. Она не была одинока — у неё было дело, клиенты, друзья. Но она никогда… никогда не позволяла себе любить так, чтобы это изменило всё.
— А я бы изменил? — спросил Царь.
— Да. — Варвара подняла на него глаза. — Потому что вы — не человек. И любовь к вам — это не продолжение её прежней жизни. Это прыжок в другую. Без страховки. Без гарантий. Без примеров.
— И она не прыгнула.
— Она не успела. Она умерла через три месяца после того, как написала это письмо. — Варвара помолчала. — От воспаления лёгких. Простыла на похоронах своей клиентки. Женщина, которую она соединила с мужем, прожила с ним сорок лет и умерла в один день с ним. А Мэри пришла проститься, попала под дождь и… не встала.
Тишина.
Царь сидел неподвижно, сжимая в руках письмо.
— Она не прыгнула, — повторил он. — Но летела всю жизнь.
— Что?
— Когда человек боится высоты, он не подходит к краю. Она подошла. Она заглянула в пропасть. Она написала мне письмо. — Он поднял глаза. — Это и есть прыжок. Просто она упала не туда, куда хотела.
Варвара смотрела на него и вдруг поняла, что он прав.
Мэри Оливер не была трусихой. Она была женщиной, которая триста раз соединила чужие сердца и ни разу — своё. Но в тот день, когда она села писать письмо, она всё-таки решилась. Взяла перо. Вывела: «Я думаю о вас». И только смерть помешала ей поставить подпись.
— Вы простили её? — спросила Варвара.
— Я не умею прощать, — ответил Царь. — Я умею только ждать. И ждал так долго, что обида истёрлась в пыль. Осталась только… привычка.
— Привычка ждать?
— Привычка помнить.
Варвара вынула из кармана гинею.
Золото тускло блеснуло в свете болотных огней. На одной стороне — женщина в старинном платье, на другой — надпись: «Amorem non praescribitur».
— Это ваша монета, — сказала она. — Последняя, которую вы отдали Мэри. Она не потратила её. Она хранила гинею в ящике стола все сорок лет, что прожила после вашего ухода.
Царь взял монету.
Она лежала на его широкой ладони, тёмной, с зеленоватым отливом, и казалась такой маленькой, такой хрупкой.
— Триста первая, — прошептал он. — Я думал, она потерялась.
— Нет. Она ждала.
— Чего?
— Этого дня. — Варвара глубоко вздохнула. — Я пришла сюда не только чтобы отдать письмо. Я пришла выполнить контракт.
Царь поднял на неё глаза.
— Палата Мер и Весов дала мне двадцать четыре часа, — сказала Варвара. — Зарегистрировать брак, который не состоялся триста семьдесят пять лет назад. Соединить вас и Мэри Оливер. Посмертно.
3. Свадебный обряд для призраков
— Это невозможно, — сказал Кот.
Он спрыгнул с коряги и прошёлся по комнате, нервно подёргивая хвостом.
— Посмертный брак регистрируется только в том случае, если обе стороны выразили прижизненное согласие. Мэри не выразила. Она написала письмо, но не отправила. Она не сказала ему «да».
— Она сказала «да» в тот момент, когда взяла его гинею, — возразила Варвара. — Сватовство начинается с оплаты. Мэри Оливер никогда не брала денег, если не была уверена в паре.
— Это деловая этика, а не брачное согласие.
— Это был знак. Она поняла его сразу. И побоялась признать.
Кот фыркнул.
— Ты рассуждаешь как адвокат, а не как сваха.
— Я и есть адвокат. — Варвара усмехнулась. — По образованию. Инспектор брачного налога — это юриспруденция, а не магия.
— Сейчас тебе понадобится и то, и другое.
Она повернулась к Царю.
Тот сидел всё так же неподвижно, сжимая в одной руке письмо, в другой — гинею.
— Вы хотите этого? — спросила Варвара. — Соединиться с ней после смерти? Стать её вдовцом?
Царь поднял глаза.
— Я был её вдовцом все эти годы, — сказал он. — Я только не знал, что имею на это право.
— Право даёт регистрация.
— Тогда регистрируй.
Варвара достала из рюкзака толстую папку.
В ней были бланки — старые, ещё довоенные, с гербом Российской империи в уголке. Палата Мер и Весов признавала любые бланки, лишь бы они были заполнены от руки и заверены личной печатью.
— У меня есть печать Мэри Оливер, — сказала Варвара. — Она хранилась в том же ящике, что и письмо. Я имею право ставить её на документы. Это входит в обязанности хранителя архива.
Кот смотрел на неё с ужасом.
— Ты собираешься подделать подпись Мэри?
— Я собираюсь завершить её работу.
— Это felony! — Кот перешёл на английский, как всегда в минуты сильного волнения. — Это подлог, Варя! Тебя лишат лицензии, посадят в магическую тюрьму, а меня отправят в приют для одичавших фамильяров!
— Не отправят. — Варвара раскрыла бланк и положила его на стол. — Потому что Палата сама дала мне этот контракт. Они знают, что я сделаю. Они ждали, что кто-то наконец это сделает.
Она обмакнула перо в чернильницу.
— «Я, Мэри Оливер, находясь в здравом уме и твёрдой памяти, беру в мужья…» — Она подняла глаза на Царя. — Как ваше имя?
Он молчал долго.
Потом сказал:
— У царей болот нет имён. Нас называют по титулу. Но когда я был человеком…
— Вы были человеком? — Варвара замерла.
— Давно. Тысячу лет назад. Я родился в деревне на краю этого болота. Был рыбаком. Утонул в шторм, и вода не отпустила меня. Превратила в то, что я есть.
— Как вас звали тогда?
Царь помедлил.
— Иван, — сказал он. — Странное имя для царя, правда? Иван-рыбак.
Варвара улыбнулась.
— Хорошее имя, — сказала она. — Настоящее.
И вывела на бланке:
«…беру в мужья Ивана, сына рыбачьего, царя болотного, хранителя вод, владыку топей и ряски. Венчаюсь с ним по доброй воле, без принуждения, любя сердцем и душой. И да будет этот союз зарегистрирован в Книге Судеб прежде, чем пробьёт полночь».
Она поставила подпись Мэри Оливер — отточенным за пятнадцать лет движением — и прижала печать.
Бланк вспыхнул золотом.
— Теперь ваша очередь, — сказала Варвара, поворачивая бумагу к Царю.
Он взял перо. Длинные пальцы с перепонками неуклюже сжали деревянную ручку.
— Я не писал человеческим письмом триста лет, — признался он.
— Просто поставьте знак. Любой, какой считаете своим.
Царь наклонился над бумагой.
И вывел — не буквы, не иероглиф, а знак. Похожий на спираль, на завиток волны, на след, который оставляет рыба, уходящая в глубину.
Бланк вспыхнул снова. На этот раз — серебром.
— Готово, — выдохнула Варвара. — Вы женаты.
4. Сорок один год спустя
— Это неправильно, — сказал Кот.
Они сидели в доме на болоте уже третий час. Чай давно остыл, самовар погас, а за окнами начало сереть — близился рассвет.
— Что именно? — Варвара устало тёрла виски.
— Всё. — Кот заметался по комнате. — Ты зарегистрировала брак с покойницей. Мэри нет уже триста лет. Её душа давно переродилась, или ушла в иные миры, или просто растворилась. Ты не можешь венчать призраков!
— Почему?
— Потому что брак — это союз живых!
— Брак — это союз сердец. — Варвара посмотрела на Царя. Он сидел всё так же неподвижно, но в жёлтых глазах появилось что-то новое. Удивление? Надежда? — А сердце Мэри всё это время было здесь. С ним.
— Метафора, — отрезал Кот. — Красивая, но бесполезная. Палате нужен фактический союз. Две живые ауры, скреплённые магией. А тут — одна живая аура и горсть праха.
— Не горсть праха, — тихо сказал Царь. — Она здесь.
Варвара и Кот одновременно повернулись к нему.
— Что значит — здесь?
Царь поднял руку с зажатой в ней гинеей.
— Монета, — сказал он. — Она хранила её сорок лет. В ящике стола. Касалась её каждый день. Перебирала бумаги, перекладывала с места на место. Её тепло осталось в металле.
Варвара смотрела на гинею.
Та светилась теперь ровным золотым светом — не тусклым, не болотным, а тёплым, почти живым.
— В ней частица её души, — продолжал Царь. — Не вся душа — только та часть, которую она отдала своему делу. Своей вере в любовь. Своему страху и своей надежде.
— Частица, — повторила Варвара. — Этого достаточно?
— Для магии — да. — Кот подошёл ближе, принюхался к монете. — Частица души — это якорь. Если есть якорь, можно провести ритуал.
— Какой ритуал?
— Призвания. — Кот поднял на Варвару янтарные глаза. — Ты можешь призвать дух Мэри Оливер. Спросить её саму: хочет ли она этого брака? Согласна ли она стать женой Болотного царя?
— Я не умею вызывать духов.
— А я умею, — сказал Кот.
Варвара уставилась на него.
— Ты?
— Я триста семьдесят пять лет прослужил хранителем её архива. Я знаю её почерк, её привычки, её любимый сорт чая. Я могу позвать её. — Он помолчал. — Если она захочет услышать.
— Она захочет, — сказал Царь.
Кот посмотрел на него долгим взглядом.
— Ты уверен? Она ушла очень далеко. Три столетия — это большой срок для человеческой души. Она могла переродиться десяток раз. Могла забыть Лондон, забыть агентство, забыть тебя.
— Она не забыла, — ответил Царь. — Я знаю.
— Откуда?
— Потому что я тоже помню.
5. Призвание
Кот приготовил ритуал.
Для него не нужны были свечи, пентаграммы или заклинания. Только гинея, письмо и тишина.
— Сядьте напротив друг друга, — скомандовал он. — Варя, положи монету между вами. Иван, держи письмо в руках.
Они сели на пол, на старые шкуры, пахнущие мхом и водой.
Варвара положила гинею на середину. Царь развернул письмо, прижал ладони к бумаге.
— Теперь молчите, — сказал Кот. — И слушайте.
Он закрыл глаза.
И начал петь.
Это не было похоже на человеческое пение. Скорее — на шум леса, на журчание ручья, на скрип старого дерева. Низкие, горловые звуки заполняли комнату, проникали в стены, в пол, в самую глубину болота.
Варвара чувствовала, как вибрирует воздух. Как дрожит гинея. Как шевелятся буквы на письме.
— Мэри, — выдохнул Кот. — Мэри Оливер, вдова, мать, сваха. Ты, кто триста раз соединил чужие руки. Ты, кто не успел соединить свои. Приди. Мы ждём.
Тишина.
Варвара смотрела на гинею, не смея дышать.
Монета лежала неподвижно.
А потом по её краю пробежал свет. Тонкий, серебристый, похожий на нить, которой сшивают самые тонкие кружева.
Свет потянулся вверх, закрутился спиралью, и в центре спирали начала проступать фигура.
Женщина.
Невысокая, в старомодном платье с высоким воротником. Волосы убраны под чепец. В руках — перо и стопка бумаг.
— Господи, — прошептал Кот. — Мэри.
Она открыла глаза.
Совсем обычные глаза — серые, с морщинками в уголках. Усталые. Добрые.
— Амон, — сказала она. Голос был тихим, будто доносился из-под толщи воды. — Ты всё-таки нашёл её.
Кот — тот, которого триста семьдесят пять лет называли просто Котом, а раньше звали Амоном — низко опустил голову.
— Я искал, — сказал он. — Я обещал.
— Ты обещал сохранить дело. И сохранил. — Мэри перевела взгляд на Варвару. — А ты, девочка, кто ты?
— Варвара Ковригина, — ответила та севшим голосом. — Хранительница вашего архива. Сваха категории 3-Б.
— Третьей категории? — Мэри усмехнулась. — А пахнешь как первая.
Варвара растерянно моргнула.
— Я не…
— Сосватала за один вечер Болотного царя, — перебила Мэри. — Это не каждая первая категория осилит. Ты молодец, девочка.
Варвара почувствовала, как к щекам прилила кровь.
Мэри Оливер похвалила её. Та самая Мэри Оливер, чей портрет висел в Академии в раме из красного дерева.
— Я… спасибо, — выдавила она.
Мэри уже смотрела на Царя.
— Иван, — сказала она тихо. — Ты ждал.
— Ждал.
— Прости меня.
Он не ответил. Просто протянул руку и коснулся её лица — там, где у живых людей тёплая кожа. Его пальцы прошли сквозь призрачную плоть, не встретив сопротивления.
— Я не могу тебя коснуться, — сказал он. — Даже сейчас.
— Не можешь. — В голосе Мэри дрогнула печаль. — Я ушла слишком далеко. Моё тело — прах, моя душа — в другом мире. Здесь только память.
— Этого достаточно.
— Достаточно, чтобы попрощаться.
— Нет. — Царь сжал пальцы в кулак. — Чтобы начать.
Мэри посмотрела на него долгим взглядом.
— Я не смогу быть твоей женой, Иван. У меня нет больше сердца, чтобы любить. Нет рук, чтобы обнимать. Нет губ, чтобы целовать.
— У меня тоже нет, — ответил он. — Я не человек. Моё сердце — торф и вода. Мои руки — корни. Мои губы — мох. Но я люблю тебя триста семьдесят пять лет. И буду любить ещё столько же. И ещё. И ещё.
Мэри молчала.
А потом вдруг улыбнулась — той самой улыбкой, какой улыбалась клиентам, когда находила им идеальную пару.
— Я знаю, — сказала она. — Я всегда знала. Поэтому и не отправила письмо.
— Почему? — спросил Царь.
— Потому что боялась, что ты скажешь «да». — Она помолчала. — Боялась, что ты согласишься ждать, пока я состарюсь и умру. А потом будешь ждать ещё — пока я перерожусь, вырасту, снова стану взрослой. И так бесконечно. Я не хотела обрекать тебя на вечное ожидание.
— Я уже обречён, — тихо сказал Царь. — Я рождён ждать. Болота ждут весны, ждут дождей, ждут птиц с перелёта. Это моя природа.
— Я не хотела быть твоей весной, которая никогда не наступит.
— Ты наступила. — Он снова коснулся её лица — сквозь, мимо, в пустоту. — Сейчас.
Мэри закрыла глаза.
— Да, — сказала она. — Сейчас.
6. Бракосочетание
Варвара смотрела на них и чувствовала, как в груди разрастается что-то тёплое, тягучее, похожее на мёд.
Она провела сотни церемоний. За пятнадцать лет работы — пусть даже с мизерным количеством реальных браков — она вызубрила все положенные речи. «Дорогие жених и невеста», «в радости и в горе», «пока смерть не разлучит вас».
Сейчас смерть уже разлучила. И всё равно они стояли друг напротив друга — живое и мёртвое, человек и нелюдь, прошлое и будущее — и смотрели так, будто никакой смерти не было.
— Я могу провести церемонию, — сказала Варвара. — Если вы хотите.
Мэри открыла глаза.
— Хотим? — спросила она у Царя.
— Да, — ответил он.
— Тогда пусть будет по закону. — Мэри повернулась к Варваре. — Читай, девочка.
Варвара встала, расправила плечи.
Голос её дрожал только в самом начале.
— Мэри Оливер, вдова, сваха, основательница Бюро ухаживаний и встреч. Берёшь ли ты в мужья Ивана, царя болотного, хранителя вод, владыку топей и ряски? Обещаешь ли любить его во веки веков, даже если твоя душа уйдёт в новые миры, даже если память сотрёт твоё имя, даже если ты забудешь, как пахнет Лондон после дождя?
— Беру, — сказала Мэри. — Обещаю.
— Иван, царь болотный. Берёшь ли ты в жёны Мэри Оливер, смертную женщину, которая не смогла сказать тебе «да» при жизни, но говорит сейчас? Обещаешь ли ждать её во всех перерождениях, во всех мирах, во всех временах, пока болота не высохнут, а вода не уйдёт в небо?
— Беру, — сказал Царь. — Обещаю.
— Тогда властью, данной мне Палатой Мер и Весов и трижды проклятой Мэри Оливер традицией, я объявляю вас мужем и женой. — Варвара помедлила. — Свидетели есть?
— Я, — сказал Кот. — Я свидетель.
— И я, — вдруг раздалось от двери.
Все обернулись.
На пороге стоял курьер в фуражке с гербом. Тот самый, что принёс фиолетовый контракт.
— Палата направляет меня для регистрации акта, — сказал он. — Бракосочетание гражданки Оливер и гражданина (здесь он запнулся)… Ивана, царя болотного, признаётся действительным. Поздравляю.
Он щёлкнул каблуками и исчез.
Мэри смотрела на дверь, за которой только что колыхнулась тень.
— Я замужем, — сказала она удивлённо. — В шестьдесят восемь лет я наконец замужем.
Царь улыбнулся.
Впервые за триста семьдесят пять лет.
— Поздно, — сказал он. — Но я дождался.
7. Рассвет на болоте
Они говорили до утра.
Мэри рассказывала о Лондоне — о дождях, о клиентах, о том, как однажды чуть не вышла замуж за торговца шерстью, но в последний момент передумала, потому что он не любил кошек.
— Я сказала ему: «У меня кот». А он: «Прогони кота». И я поняла: нет. Кота я не прогоню.
Кот, сидевший у печки, довольно зажмурился.
Царь рассказывал о болоте — о том, как меняется вода в разные сезоны, как поют лягушки по весне, как пахнет багульник после грозы.
— Я думал, ты живёшь во тьме, — сказала Мэри. — В сырости и холоде.
— Это здесь есть, — согласился Царь. — Но ещё есть свет. Болотные огни. Они зажигаются, когда души умерших приходят напиться воды. Они пьют и вспоминают. Кто — дом, кто — детей, кто — первую любовь.
— А ты? Что вспоминаешь ты?
— Я вспоминаю твой голос. — Он посмотрел на неё. — Как ты говорила с клиентами. Тихо, но твёрдо. «Вы не заслуживаете меньше счастья, чем другие». Я стоял под дверью и слушал.
— Почему не вошёл?
— Боялся спугнуть.
Мэри улыбнулась.
— Глупый, — сказала она. — Ты бы никогда меня не спугнул.
За окном начало светать.
Серый, нерешительный свет просочился сквозь щели в стенах, коснулся пола, пополз выше.
— Мне пора, — сказала Мэри. — Рассвет разгоняет призраков.
Царь молчал.
Варвара сжала в кармане гинею — ту самую, что лежала теперь на столе, потускневшая, без следа магии.
— Я вернусь, — сказала Мэри. — Не в этом мире. В другом. Я найду тебя.
— Я буду ждать, — ответил Царь. — Я всегда жду.
— Я знаю.
Она посмотрела на Варвару.
— Девочка, ты хорошо сделала своё дело. Храни архив. И не бойся прыгать.
— Я не… — начала Варвара.
— Боишься, — перебила Мэри. — Я вижу. Сорок два года, одна, с котом и кактусом. Думаешь, любовь — не для тебя. Думаешь, поздно.
— Поздно, — прошептала Варвара.
— Глупости. — Мэри улыбнулась. — Я вышла замуж в шестьдесят восемь. Тебе всего сорок два. У тебя уйма времени.
— Для чего?
— Для всего. — Мэри начала таять, растворяться в утреннем свете. — Для счастья. Для глупостей. Для того, чтобы однажды взять и прыгнуть.
Она исчезла.
Последним растаял её голос:
— Спасибо за письмо, девочка. Ты дописала правильно. Весна — хорошее имя.
8. Обратный поезд
Варвара стояла на перроне станции «Глухово».
Болото осталось позади. Царь проводил их до леса и дальше не пошёл — сказал, что не любит железных дорог.
— Слишком быстро, — объяснил он. — Я привык к тишине.
— Вы будете ждать? — спросила Варвара.
— Да. — Он помолчал. — Теперь у меня есть законная жена. Ждать легче.
Он ушёл в туман, бесшумно, как вода втекает в берега.
Поезд подошёл ровно в семь утра.
В вагоне было тепло, пахло кофе и свежими булочками. Варвара села у окна, поставила переноску на соседнее сиденье.
— Я не котёнок, — проворчал Кот, высовывая нос. — Мог бы и на лавке посидеть.
— Мог бы, — согласилась Варвара. — Но переноска — символ моей заботы о тебе.
— Символ твоего чувства вины за то, что таскаешь меня по болотам в феврале.
— И это тоже.
Поезд тронулся.
За окном поплыли заснеженные леса, редкие деревни, замёрзшие реки. Варвара смотрела на них и думала о Мэри, о Царе, о гинее, которая теперь лежала в её кармане — пустая, без капли магии.
— Магия ушла, — сказал Кот, словно подслушав. — Исполнилась.
— Контракт закрыт?
— Закрыт. Фиолетовый конверт стал белым. Я видел, как курьер переложил его в другую сумку.
Варвара кивнула.
Она чувствовала странную пустоту внутри. Не горечь, не усталость — просто пустоту, которая должна была чем-то заполниться.
— Что теперь будет с Бюро? — спросила она.
— Ничего. — Кот зевнул. — Будет стоять на улице Дремучих Трав, дом 13/2. Ты будешь сидеть в нём, пить цикорий и разбирать архив.
— А клиенты?
— Клиенты появятся. — Кот посмотрел на неё янтарными глазами. — Ты теперь не просто хранительница. Ты — та, кто сосватала Болотного царя. Это рекомендация получше любой рекламы.
Варвара невольно улыбнулась.
— Сосватала, — повторила она. — Звучит странно.
— Ты привыкнешь.
Поезд нёс их обратно в Град Сердец.
За окнами уже начали появляться первые пригороды — унылые, промышленные, с трубами и складами. Варвара смотрела на них и думала: вот здесь живут люди. Обычные люди. Они не знают, что где-то на краю болота царь ждёт свою призрачную жену, а в старом архиве на Дремучих Трав пылятся неотправленные письма.
— У тебя есть кто-нибудь? — вдруг спросил Кот.
— В каком смысле?
— В человеческом. Мужчина, женщина, неважно. Тот, кто ждёт тебя дома.
Варвара помолчала.
— Кактус, — сказала она. — Фёдор Михайлович.
— Я серьёзно.
— Я знаю. — Она вздохнула. — Нет. Никого.
— А ты бы хотела?
— Не знаю. — Варвара посмотрела в окно. — Раньше мне казалось, что поздно. Что я пропустила свой поезд, свой возраст, свой шанс. Что теперь только работать и доживать.
— А теперь?
— А теперь я думаю: Мэри вышла замуж в шестьдесят восемь. И не при жизни, а после смерти. Если она смогла, то что мне-то мешает?
Кот довольно заурчал.
— Прогресс, — сказал он. — За пятнадцать лет хоть какой-то прогресс.
9. Фиолетовый конверт (второй)
Варвара вернулась в Бюро вечером.
Кактус стоял на подоконнике, всё такой же колючий и одинокий. Пыль на полках за сутки не прибавилась. Цикорий в банке кончился.
— Надо завести нормальный чай, — сказала Варвара, разбирая сумку. — И печенье. Для клиентов.
— Для клиентов, — с сомнением повторил Кот. — Ты серьёзно?
— Вполне.
Она достала из кармана гинею.
Монета лежала на ладони тусклая, холодная. Вся магия ушла, остался только металл — старый, потёртый, с неразборчивой надписью.
— Что с ней делать? — спросила Варвара.
— Храни, — ответил Кот. — Она теперь твой талисман.
— Я не верю в талисманы.
— Ты не верила в любовь после смерти. А теперь веришь?
Варвара промолчала.
Она положила гинею в ящик стола — туда, где раньше лежало письмо Мэри. Письмо осталось у Царя. Так было правильно.
— Знаешь, — сказала она, закрывая ящик, — я думаю, мы всё-таки отпразднуем.
— Что?
— Международный день брачных агентств. Двенадцатое февраля. — Варвара посмотрела на календарь. — Завтра.
— Как?
— Напечём пирог. Пригласим гостей. — Она помолчала. — Я, кажется, знаю, кого.
— Ты знаешь? — Кот прищурился. — Ты знаешь ровно двух людей: меня и Фёдора Михайловича. Фёдор Михайлович — кактус.
— Есть ещё один, — тихо сказала Варвара.
Кот уставился на неё.
— Тот, кто прислал мне письмо три недели назад, — сказала Варвара. — Павел. Вдовец. Сказал, что слышал мой голос по радио и не смог забыть.
— И?..
— И я ему не ответила. Побоялась. — Она усмехнулась. — Как Мэри.
Кот молчал.
— А сейчас? — спросил он наконец.
— А сейчас подумала: триста семьдесят пять лет ждать — это долго. А три недели — не очень.
Она достала из ящика стола кремовый конверт. Тот самый, что пришёл три недели назад.
Разорвала его.
И достала листок с номером телефона.
— Поздно уже, — сказал Кот. — Одиннадцатый час.
— Для чудес не бывает поздно. — Варвара взяла трубку. — Мэри так сказала.
— Мэри сказала: «Для всего есть время».
— Для всего, — согласилась Варвара. — И для звонка тоже.
Она набрала номер.
— Алло, — сказал голос в трубке. Мужской, низкий, чуть удивлённый. — Павел слушает.
— Здравствуйте, Павел. — Варвара перевела дыхание. — Это Варвара Ковригина. Из Бюро «Наследие Мэри». Вы мне писали.
Тишина.
— Я думал, вы не ответите, — сказал он наконец.
— Я тоже так думала, — ответила Варвара. — Но сегодня… сегодня случилось кое-что, что заставило меня передумать.
— Что именно?
— Я сосватала Болотного царя, — сказала Варвара. — И теперь мне кажется, что всё возможно.
В трубке повисло долгое молчание.
— Вы шутите? — спросил Павел.
— Нисколько.
— Болотный царь — это… метафора?
— Это метафора, — соврала Варвара. — И не только.
Кот на подоконнике закатил глаза, но промолчал.
— Знаете, — сказал Павел после паузы, — я всю жизнь ждал женщину, которая скажет мне такое.
— И как, дождались?
— Кажется, да.
Варвара улыбнулась.
— Завтра у нас день открытых дверей, — сказала она. — В честь Международного дня брачных агентств. Будет пирог и, возможно, шампанское. Приходите.
— Во сколько?
— В шесть.
— Я приду.
— Я буду ждать.
Она положила трубку.
Кот смотрел на неё с выражением, которое у людей называется «смесь гордости и ужаса».
— Ты пригласила незнакомого мужчину в Бюро, — сказал он. — На свидание.
— Это не свидание, — возразила Варвара. — Это праздничное мероприятие.
— С пирогом и шампанским.
— Шампанское символическое.
— Ага. — Кот зевнул. — А платье у тебя символическое?
Варвара посмотрела на свою кофту, вытянутую на локтях, и старые джинсы.
— Чёрт, — сказала она. — Мне нечего надеть.
— Поздравляю, — сказал Кот. — Ты окончательно спятила.
Эпилог. 13 февраля
Пирог удался на славу.
Варвара пекла его с утра, перепачкала всю кухню мукой и чуть не сожгла корочку, но в итоге получилось красиво — с яблоками и корицей.
Шампанское она купила настоящее. Французское. Положила в холодильник и каждые полчаса проверяла, не украл ли Кот пробку.
— Я не пью алкоголь, — обиженно сказал Кот. — Я кот.
— Ты фамильяр со стажем триста семьдесят пять лет. Ты можешь всё.
— Могу. Но не буду. У меня гастрит.
Варвара фыркнула.
Ровно в шесть раздался звонок в дверь.
Она открыла.
На пороге стоял мужчина. Высокий, седой, с усталыми глазами и букетом белых хризантем.
— Варвара? — спросил он.
— Павел?
— Да.
Он протянул цветы.
— Я очень боялся, — сказал он. — Что вы не откроете.
— Я тоже боялась, — ответила Варвара. — Но открыла.
За её спиной, на подоконнике, развалившись на солнышке, лежал огромный дымчатый кот.
Кактус Фёдор Михайлович торжественно зеленел в углу.
А в ящике стола, под старой клеёнкой, хранилась гинея — триста первая, самая важная, та, что соединила сердца через смерть, через время, через триста семьдесят пять лет ожидания.
За окном падал снег.
Весна ещё не наступила.
Но Варвара вдруг поняла: она уже здесь.
Просто ждала, когда её позовут.