Лена просыпалась в шесть утра, хотя её рабочий день начинался в десять. Два часа она тратила на то, чтобы стать той Леной, которую привыкли видеть коллеги и прохожие. Этот ритуал был сложнее любой йоги и требовал такой концентрации, будто она готовилась к полету в космос.
В её гардеробной жили двадцать оттенков бежевого, двенадцать — серого и восемь — пыльно-розового. Она не покупала ярких вещей. Яркое привлекает внимание, а внимание требовало ответных действий. Лена предпочитала оставаться красивым пятном на фоне офисного пейзажа.
Она знала о тканях больше, чем любой продавец-консультант. Кашемир не садится после химчистки, если сушить его горизонтально. Шелк требует холодной воды и уксуса. Шерсть боится пара, а вискоза — отжима. Она ухаживала за своими вещами с нежностью, на которую не была способна по отношению к людям.
По утрам Лена составляла ансамбли как архитектор — чертежи. Сначала база, потом слой, потом акцент. Она раскладывала вещи на специальном ковре, фотографировала, иногда перекладывала. Этот процесс заменял ей медитацию.
Коллеги в лифте вздыхали: «Опять выглядишь как с обложки». Лена вежливо улыбалась. Это было единственное признание, которое она получала за день. Никто не спрашивал, как у неё дела, что она думает о новом проекте или помнит ли она вкус домашнего супа. Все смотрели на её жакет и мысленно примеряли на себя.
Обеденный перерыв она проводила в шоурумах. Не потому, что ей нужны были новые вещи — шкаф ломился. Просто там с ней разговаривали. «Вам очень идёт», — говорили продавцы, и Лена чувствовала тепло. Искусственное, но тепло.
Вечером она возвращалась в квартиру, где никто не ждал. Первым делом она снимала туфли. Не просто снимала — она ставила их строго параллельно, носками к выходу. На случай, если придется срочно убегать. Она не знала, от чего именно.
Потом шёл душ. Она смывала макияж тщательно, в три этапа, как учили в дорогом косметическом салоне. С каждым слоем тонального крема исчезала её уверенность. К концу процедуры в зеркале оставалась просто женщина с бледным лицом и темными кругами под глазами. Эту женщину Лена старалась не рассматривать.
Она надевала старый растянутый свитер, который хранила пятнадцать лет. Он не подходил к её имиджу, не сочетался ни с чем, висел в дальнем углу шкафа. В этом свитере Лена разрешала себе быть собой. Собой она чувствовала только усталость.
Ужин — обычно салат и кусочек рыбы. Она следила за фигурой, хотя в этом не было необходимости: стресс сжигал калории лучше любого фитнеса. Она ела медленно, под видео обзоров новых коллекций. В наушниках голоса блогеров рассказывали о трендах сезона. Лена кивала, запоминала, анализировала.
Выходные были самыми тяжелыми. Нужно было куда-то идти, что-то делать, кого-то видеть. Иногда она встречалась с подругами. Они пили кофе, обсуждали мужчин, работу, диеты. Подруги завидовали её гардеробу и спрашивали советы. «Где купила? Сколько стоило? Есть ещё такое?» Лена рассказывала, показывала фотографии. Это было похоже на презентацию.
Однажды подруга спросила: «Ты вообще счастлива?» Лена ответила не задумываясь: «Конечно. У меня же всё есть». Она перечислила: квартира, машина, работа, шуба, сумка последней коллекции, коллекция лимитированных кроссовок. Список звучал убедительно.
Дома она снова сняла туфли, поставила параллельно. Подошла к шкафу, открыла дверцы. Вещи висели плотными рядами, как солдаты на параде. Она провела рукой по кашемировому пальто, которое носила два раза в год. Оно стоило её двухмесячной зарплаты. Оно было идеальным.
Лена закрыла шкаф. Села на пол, спиной к дверцам. В комнате было тихо. Так тихо, что слышно, как в холодильнике включается мотор. Она сидела долго, обхватив колени руками. Она не плакала — плакать нельзя, опухнут веки, и завтра придется потратить лишние полчаса на консилер.
В понедельник утром она снова встала в шесть. Выбрала бежевый костюм, шелковую блузу, лодочки. Сделала гладкий пучок, нанесла макияж. В зеркале стояла та Лена, которую все знали. Ухоженная, спокойная, безупречная.
Она вышла из дома, поймала такси. Водитель спросил: «На работу?» Она кивнула. Он посмотрел в зеркало заднего вида: «Красиво одеваетесь». Лена улыбнулась. Этого было достаточно, чтобы продержаться ещё один день.
В офисе её ждала новая коллега, молоденькая девушка в смешном вязаном свитере с оленями. Девушка пила чай из большой кружки, завтракала бутербродом, крошки падали на стол. Она громко смеялась, разговаривала по телефону с мамой, спрашивала совета по отчету.
Лена смотрела на неё и не понимала, почему испытывает раздражение. Не из-за свитера. Из-за того, что эта девушка позволяла себе быть неидеальной. И никто её за это не осуждал. Наоборот, к ней тянулись.
Вечером Лена ушла последней. Задержалась, чтобы не ехать в лифте с другими. В вестибюле она остановилась перед зеркалом. Поправила воротник пальто, стряхнула несуществующую пылинку с рукава. Женщина в зеркале смотрела на неё с бесконечной усталостью.
— Какая же ты красивая, — сказала Лена вслух.
Женщина в зеркале не ответила.
## История №2: Алиса и витрина
Алиса работала в бутике на Кузнецком Мосту, где свет падал под таким углом, чтобы бриллианты искрились, а кожа казалась фарфоровой. Она стояла у входа, встречая клиентов, и её улыбка была отрепетирована до миллиметра. Три года работы научили её улыбаться так, что даже самые капризные покупательницы не могли устоять.
Она продавала женщинам надежду, упакованную в шелк и кашемир. «Это платье создано для вас», — говорила она, и женщины верили. Они верили, что с этим платьем их жизнь изменится: муж посмотрит иначе, на вечеринке будут восхищаться, в зеркале отразится не усталая домохозяйка, а роковая женщина.
Алиса не врала. Она действительно видела в каждой покупательнице ту женщину, которой та мечтала стать. Просто к себе она этот дар не применяла.
Сама Алиса одевалась безупречно. Сорочки, застегнутые на все пуговицы, туфли на устойчивом каблуке, юбки строгого кроя. Ей шёл этот унифицированный стиль — стиль невидимки. Она не привлекала внимания, не спорила с клиентками, не перетягивала одеяло на себя. Она была идеальным фоном для дорогих вещей.
Клиентки говорили: «Вам идёт». Алиса кивала. Она знала цену этому «идёт». Цена — невозможность надеть то, что действительно хочется. Потому что то, что хочется, не соответствует корпоративным стандартам. Потому что яркое платье заставит клиентку ревновать. Потому что она здесь не для того, чтобы быть красивой, а для того, чтобы продавать красоту.
Вечером Алиса закрывала магазин. Выключала витрины, и свет гас постепенно, словно засыпая. Сначала меркли бриллианты, потом шелк, потом кожа сумок. В темноте магазин становился просто комнатой с вешалками. Алиса оставалась одна.
В темноте она позволяла себе снять пиджак. Под ним была старая футболка с пятном от кофе, которую она носила уже третий год. Колготки держались на честном слове и капле лака для ногтей. Туфли жали, потому что она экономила на ортопедических стельках. Безупречность имела свою цену, и Алиса платила её ежедневно.
Она ехала домой в метро, прижимая к груди сумку с формой. В вагоне было душно, пахло мокрой одеждой и усталостью. Алиса смотрела на других женщин — в пуховиках, вязаных шапках, удобных ботинках. Они казались ей инопланетянками. Как можно выйти на улицу без каблуков? Как можно не красить глаза? Как можно позволить себе быть обычной?
Дома её ждала однокомнатная квартира на окраине, которую она снимала уже пять лет. Хозяйка обещала не поднимать цену, если Алиса будет следить за порядком. Алиса следила. В квартире было стерильно чисто и совершенно пусто. Ни одной лишней вещи, ни одного предмета, который не нес бы функциональной нагрузки. Это не было минимализмом. Это было безразличием.
Она вешала рабочие вещи в шкаф и накрывала их специальными чехлами — от пыли. Свою одежду, которую носила в редкие выходные, она держала в другом отделении. Там висели платья, которые она никогда не надевала, туфли, в которых ни разу не танцевала, сумки, с которыми никуда не ездила. Она покупала их в кредит, верила, что однажды начнётся жизнь, где они пригодятся. Жизнь всё не начиналась.
Алисе было двадцать семь. Она никогда не была влюблена. В школе она была слишком высокой и худой, в институте — слишком занятой учебой и подработками. Потом началась работа, где знакомиться с мужчинами было некогда и негде. Клиенты были женаты, коллеги — слишком близки к её личной жизни, чтобы рисковать.
Иногда она скачивала приложения для знакомств, листала анкеты и закрывала. Ей казалось, что фотография должна быть профессиональной, а текст — остроумным. Она не умела быть остроумной спонтанно. Она умела быть остроумной по сценарию, когда знала, что от неё ждут.
Однажды в бутик зашел мужчина. Не клиент — такие сюда заходили редко. Ему нужно было выбрать подарок жене к годовщине. Он мялся у входа, рассматривал витрины, трогал ценники и заметно нервничал. На нём были мятые брюки и старая куртка. Алиса сразу поняла: здесь не его уровень.
Но она подошла, улыбнулась и предложила помощь. Он смотрел на неё с такой благодарностью, будто она спасла ему жизнь. Они выбирали сумку почти час. Он рассказывал о жене, о том, как они познакомились двадцать лет назад, о детях, о собаке. Алиса слушала и чувствовала странное тепло в груди.
Он выбрал сумку, расплатился картой. Уходя, обернулся и улыбнулся. Просто так, не потому что она хорошо продала товар, а потому что она была человеком, который его выслушал. Алиса вдруг поняла, что не помнит, когда ей улыбались просто так.
Он ушёл. Сумка осталась на витрине — он взял другую. Алиса стояла у стекла, смотрела на своё отражение. Идеальный макияж. Идеальный силуэт. Идеальная укладка. И пустота внутри, которую не заполнить даже самой лимитированной коллекцией.
В тот вечер она не поехала сразу домой. Она пошла в парк, села на скамейку, смотрела на закат. Мимо проходили пары, толкали коляски, держались за руки. Алиса сидела неподвижно, сложив руки на коленях, прямая, как на корпоративной фотосессии.
Она думала о том, что у неё нет ни одной фотографии, где она смеётся по-настоящему. На всех снимках она профессионально улыбается, чуть приоткрыв рот, слегка склонив голову. Она знала, как выглядеть красивой, но не знала, как выглядеть счастливой.
Домой она вернулась поздно. Сняла туфли, поставила в шкаф. Достала телефон, открыла приложение знакомств, пролистала несколько анкет. Один показался симпатичным — инженер, сорок лет, любит собак и пешие прогулки. Алиса представила себя в походных ботинках, без макияжа, с рюкзаком. Это было так нереально, что она засмеялась.
Она закрыла приложение, выключила свет. Лежала в темноте, смотрела в потолок, слушала шум машин за окном. Завтра снова вставать в шесть. Завтра снова улыбаться клиентам. Завтра снова продавать надежду, которой у неё самой нет.
Она уснула под утро. Во сне она шла по лесу, держала кого-то за руку, и ей было тепло.
## История №3: Катя и чужие платья
Катя брала вещи напрокат. Не потому, что не могла купить — она могла, и неплохо зарабатывала. Просто так было проще. Проще менять себя каждую неделю, не засоряя квартиру напоминаниями о том, кем ты была раньше.
В её гардеробе не было ничего постоянного. В понедельник она была минималисткой в бежевом пальто и прямых брюках. Во вторник — бохо-дивой в расшитых туниках и этнических украшениях. В среду — гранж-девчонкой в рваных джинсах и косухе. В четверг — романтичной особой в кружевах и шифоне. В пятницу — деловой женщиной в строгом костюме.
Она меняла образы быстрее, чем мужчины меняли её номер в телефоне. Парням нравилось. «Ты такая разная», — говорили они. «С тобой не соскучишься». Они не знали, что внутри она всегда одинаковая: испуганная девочка, которая боится, что если остановиться и перестать примерять чужие образы, все увидят настоящую.
А настоящая не знала, кто она.
Катя выросла в семье, где всё было решено за неё. Музыкальная школа, потом английский, потом экономический, потом работа в банке. Родители знали, как надо, и Катя слушалась. Она носила то, что покупала мама, стриглась так, как говорила бабушка, дружила с теми, кого одобрял отец.
В двадцать пять она проснулась и поняла, что не знает своего любимого цвета. Она перебирала вещи в шкафу — всё серое, синее, чёрное. Безликое. Она вышвырнула их в мусорный контейнер и пошла в магазин. Купила алое платье, кислотно-зелёную юбку, оранжевый пиджак. Примерила дома, посмотрела в зеркало и заплакала. Это была не она. Но кто «она» — Катя не знала.
Так началась её коллекция чужих образов. Она поняла, что не обязана выбирать что-то одно. Можно брать напрокат, как карнавальные костюмы. Сегодня ты принцесса, завтра пират, послезавтра космонавт. Никакой ответственности, никаких обязательств, никакой рефлексии.
Агентство по аренде одежды стало её вторым домом. Девушки на ресепшене знали её по имени, откладывали новинки, советовали сочетания. Катя приходила туда как на сеанс психотерапии. Только вместо дивана — примерочная, а вместо врача — консультант по стилю.
Она перемерила тысячи платьев. В каждом она надеялась найти себя. В каждом находила только красивую ткань и пустоту внутри.
Мужчины в её жизни появлялись и исчезали. Катя не умела быть собой, потому что не знала, кто это. С одним она была нежной и заботливой, с другим — дерзкой и независимой, с третьим — тихой и домашней. Она подстраивалась, как хамелеон, надевая нужную личину вместе с нужным платьем.
Они уходили. Не потому, что она была плохой. Потому что ни один из них не знал, кто она на самом деле. Она сама не знала.
Однажды она пришла в агентство и увидела платье, которое брала два года назад, на выпускной в институте. Оно висело в углу, чуть потертое на манжетах, с зацепкой на подоле. Катя вдруг вспомнила тот вечер с фотографической точностью.
Она надела это платье, потому что хотела понравиться однокурснику, в которого была влюблена три года. Платье было дорогим, она брала его в кредит, потому что стипендия не позволяла таких трат. Она пришла на бал, фотографировалась, ловила взгляды. Однокурсник подошёл, сказал комплимент, предложил выпить.
Через час он уехал с другой. Катя осталась одна, в чужом платье, с чужими надеждами. Она сдала его на следующий день и постаралась забыть.
И вот оно снова здесь, ждало новую девочку, которая тоже наденет его в поисках счастья. И тоже, скорее всего, не найдет.
Катя долго стояла перед вешалкой. Потом подошла к администратору и попросила выкупить это платье.
— Оно же не новое, — удивилась девушка. — Есть свежая коллекция.
— Мне нужно именно это, — сказала Катя.
Она заплатила и ушла с пакетом. Дома повесила платье на видное место. Села напротив и стала смотреть. Оно было уже не модным, крой устарел, цвет вышел из трендов. Но Катя вдруг подумала, что именно в этот вечер, два года назад, она была настоящей. Она надеялась, она верила, она ждала. Она чувствовала. Сейчас она не чувствовала ничего.
В этот вечер она не выбирала наряд на завтра. Она надела старую пижаму, сварила пельмени, включила телевизор. Сидела в темноте, смотрела на мелькающие кадры и не видела их. Рядом на вешалке висело платье, свидетель её единственной настоящей любви. Любви, которая так и не случилась.
Ей было сорок.
## История №4: Марина и каблуки
Марина носила каблуки с пятнадцати лет. «Это красиво», — говорила мама, поправляя её осанку. «Это статусно», — говорил начальник, оглядывая новых сотрудниц. «Это сексуально», — говорили мужчины, и Марина верила.
Она выросла с мыслью, что женщина без каблука — не женщина. Что плоскость — для слабых, для тех, кто сдался. Что боль — это цена красоты, и её нужно платить с улыбкой.
Ноги болели постоянно. К вечеру она едва доходила до такси, припадая на левую ногу. Косточки распухли, вены проступили синей сеткой, пальцы деформировались от многолетнего давления. Ортопед сказал: «Ещё пара лет, и понадобится операция». Марина кивнула и купила новую пару лодочек.
Красота требовала жертв, и она приносила их регулярно, как десятину. Десятину от здоровья, от комфорта, от свободы. Она не могла быстро бежать — только плавно переставлять ноги. Не могла танцевать больше часа — начинала хромать. Не могла гулять по парку с мужчиной — просилась в кафе, чтобы сесть.
Мужчины не замечали. Они смотрели на её ноги и видели только то, что хотели видеть. Идеальные туфли, стройные щиколотки, красивые икры. Они не знали, что за этим стоит.
На выходные Марина надевала кеды. Но чувствовала себя раздетой, уязвимой, почти голой. Без каблука она казалась себе маленькой и никчемной. Она смотрела в зеркало и не узнавала себя. Где та уверенная женщина, которая покоряет залы переговоров? Исчезла вместе с десятисантиметровой платформой.
Она привыкла, что рост даёт власть. Что, возвышаясь над собеседником, ты автоматически ставишь себя выше. Что мужчины смотрят снизу вверх и это правильно. На равных она не умела.
В тридцать пять у Марины была коллекция обуви на полмиллиона рублей. Лубутены, Маноло Бланик, Джимми Чу — имена брендов звучали как заклинания. Она знала каждую пару по имени, помнила, когда купила, сколько отдала, где носила. Это была её летопись, её биография, написанная подошвами и каблуками.
И ни одного близкого человека.
Мужчины смотрели на ноги, а не в глаза. Они говорили комплименты её туфлям, а не её уму. Они исчезали, когда она заболевала и не могла надеть каблуки, чтобы встретить их. Больная, без макияжа, в растоптанных балетках — она переставала для них существовать.
Подруги завидовали гардеробу. «Где взяла?», «Сколько стоило?», «Есть тридцать седьмой?» Они не спрашивали: «Ты счастлива?», «Ты кого-то встретила?», «У тебя всё хорошо?» Им казалось, что если у женщины столько красивых туфель, у неё не может быть проблем.
Марина лечила боль в спине у остеопата, заливал ноги обезболивающим гелем, делала ванночки с морской солью. Она экономила на отпуске, чтобы купить очередную лимитированную коллекцию. Она мечтала, что однажды наденет эти туфли на свидание, которое изменит её жизнь.
Однажды в метро у неё отвалилась набойка. Просто отлетела, оставив железный штырь торчать из каблука. Марина стояла посреди платформы, припадая на одну ногу, как раненая цапля. Мимо шли люди, спешили, смотрели в телефоны. Никто не остановился, никто не спросил, нужна ли помощь.
Она простояла так минут пять. Потом сняла туфли, взяла их в руки и пошла босиком к выходу. Асфальт был холодным, острые камешки впивались в подошвы. Но она шла и почему-то улыбалась.
Она поймала такси, доехала до дома. В прихожей сняла вторую туфлю, поставила обе рядом. Села на пол, обхватила колени руками и заплакала.
Она плакала не от боли в ногах. Она плакала от того, что ей некому пожаловаться. Что она потратила двадцать лет на то, чтобы нравиться мужчинам, которые не задержались в её жизни дольше, чем на несколько месяцев. Что её лучший друг — мастер по ремонту обуви в ателье на углу, который знает её размер, привычки и особенности походки.
Она достала телефон, открыла контакты. Три сотни номеров. Коллеги, клиенты, мастера маникюра, продавцы в магазинах. И ни одного, кому можно позвонить в час ночи и сказать: «Мне плохо».
Марина выключила свет и легла прямо на ковер в прихожей. Рядом стояли её туфли, сиротливые и бесполезные. Завтра она отнесет их в ремонт. А послезавтра снова наденет каблуки и пойдет на работу. Потому что она не знает, как иначе.
## История №5: Надя и тренды
Надя следила за трендами так же дотошно, как метеоролог за циклонами. Она читала прогнозы модных домов за год вперёд, изучала отчеты аналитических агентств о цветах сезона, запоминала фасоны, которые увидят подиумы через полгода.
Она знала, что тиффани уступает место персиковому, а оверсайз окончательно побеждает приталенное. Она могла с закрытыми глазами отличить люкс-сегмент от масс-маркета и знала, как скомбинировать вещь из стока с аксессуаром из бутика, чтобы никто не догадался.
Она вставала в шесть утра, чтобы успеть сделать укладку «небрежный пучок». Эта небрежность отнимала сорок минут, два вида лака, три заколки и бесконечное терпение. Она не выносила, когда волосы падали на лицо, но модные блогеры говорили, что так нужно. Значит, нужно.
В офисе её звали феей стиля. К ней подходили с вопросами, просили совета, показывали фотографии из интернета: «Как думаешь, мне пойдет?» Надя оценивала, советовала, рекомендовала. Она была авторитетом, гуру, почти божеством в вопросах внешнего вида.
Дома у неё была отдельная гардеробная, которую она оборудовала подсветкой как в музее. Специальные вешалки для брюк, плечики для пиджаков, держатели для ремней, органайзеры для украшений. Она раскладывала вещи по цветам, по фактурам, по сезонам, по степени официальности.
Это был порядок, которого не было в её жизни.
В жизни был бардак. Три неудачных романа, каждый из которых разбивался о её перфекционизм. Первый сказал: «Ты слишком много времени уделяешь внешности». Второй: «Мне неуютно, когда на мне джинсы за две тысячи, а на тебе — пальто за двести». Третий просто ушёл, оставив записку: «Ты красивая. Но с тобой тяжело».
Надя не понимала. Она старалась быть идеальной. Разве это плохо? Разве женщина не должна следить за собой? Разве мужчины не хотят видеть рядом ухоженную, стильную, современную спутницу?
— Ты просто не ценишь красоту, — сказала она последнему в телефонном разговоре.
— Ценю, — ответил он. — Но я не экспонат в музее. И ты тоже не экспонат.
Она положила трубку и купила новое пальто.
В этом пальто она ходила по улицам, ловила отражения в витринах и думала: «Я красивая. Почему меня никто не любит?» Пальто было длинным, шерстяным, идеально скроенным по фигуре. Оно стоило как недельная поездка в Европу. Оно грело тело, но не душу.
Надя сидела в кафе, пила латте, поправляла идеальный локон. Она заметила за соседним столиком пару. Девушка была в уродливом свитере — мешковатом, с дурацким принтом, явно с Алиэкспресса. Парень кормил её десертом с вилки. Они смеялись, касались друг друга, разговаривали о какой-то ерунде.
Надя смотрела на них и не понимала. У неё было всё, что у этой девушки — нет. Стильная стрижка, дорогая сумка, трендовые ботинки, пальто из новой коллекции. У неё не было человека, который смотрел бы на неё так, как этот парень смотрел на свою спутницу в уродливом свитере.
Она допила кофе, расплатилась и вышла. На улице моросил дождь. Надя подняла воротник пальто, достала зонт. Её ботинки были непромокаемыми — она специально искала такие. Она была готова к любой погоде, к любым обстоятельствам, к любым жизненным ситуациям.
Кроме одной. Она не была готова к одиночеству.
Вечером она сидела в гардеробной, перебирала вещи. Вот это платье она купила для свидания, которое отменили. Эти туфли — для вечеринки, на которую её не пригласили. Этот костюм — для конференции, где она выступала, но никто не задал ни одного вопроса.
Она закрыла шкаф, выключила подсветку. В темноте гардеробная казалась гробницей. Гробницей её надежд, её ожиданий, её идеальной жизни, которая так и не случилась.
Надя легла на пол, прямо посреди своих сокровищ. Сверху на неё смотрели ряды идеально развешанных вещей. Бежевый, серый, пыльно-розовый, слоновая кость. Ни одного яркого пятна. Ни одной ошибки. Ни одной жизни.
## История №6: Света и Instagram
Она не замечала, что сердечки ставят незнакомые женщины, которые так же одиноки, как она, и тоже ищут утешение в чужих картинках. Она не замечала, что мужчины пишут в директ только «привет, как дела», «ты очень красивая», «познакомимся?». Им не нужна была она — им нужна была картинка. Идеальный ракурс, идеальный свет, идеальное тело в идеальном платье.
Света ходила на свидания. Много свиданий. Она наряжалась, как на красную дорожку: вечернее платье, каблуки, клатч, полный макияж. Парни пугались. Они приходили в джинсах и свитерах, а видели женщину, которая явно потратила на подготовку больше, чем они зарабатывают за день.
— Ты всегда так одеваешься? — спросил один, смущенно разглядывая её декольте.
— А как ещё? — не поняла Света.
— Ну… проще.
Она не знала, что значит «проще». Для неё не существовало «проще». Был только «образ» и «не образ». Между ними не было промежутка.
— А в обычной жизни ты как выглядишь? — спросил другой, когда они сидели в кафе, и Света заметила, что он смотрит не на неё, а на её сумку, стоящую на соседнем стуле.
Света замерла. Она не была в обычной жизни уже пять лет. С тех пор как завела блог и поняла, что каждый выход на улицу — это контент, каждая покупка — это тема для поста, каждое событие — это повод для сторис. Она была не в жизни. Она была в кадре.
Она пыталась объяснить это психологу, к которому пошла по совету подруги. Психолог — женщина в смешных очках и простом трикотажном платье — слушала и кивала.
— Вы боитесь, — сказала она, — что если перестанете публиковать фотографии, вы исчезнете.
Света заплакала. Потому что это была правда.
Она не пришла больше к психологу. Зачем платить за правду, если можно заплатить за фотосессию? Правда была слишком болезненной. Правда была в том, что без лайков она чувствовала себя невидимкой.
Она помнила день, когда её пост впервые набрал тысячу лайков. Она сидела в ванной, смотрела на телефон и чувствовала, как внутри разливается тепло. Её заметили. Её оценили. Её одобрили. Она не думала о том, что эти люди не знают её настоящую. Что они видят только то, что она разрешила им видеть.
Сейчас у неё было десять тысяч. Тысяча стала нормой, и радость ушла. Теперь ей нужно было пять тысяч, потом десять, потом двадцать. Доза росла, а удовлетворение оставалось прежним — кратковременным, иллюзорным, ускользающим.
Она просыпалась ночью и проверяла статистику. Кто отписался? Кто подписался? Сколько сохранений? Сколько переходов по ссылке? Телефон светился в руке, как спасательный круг, который давно уже не держит на воде, но выбросить его невозможно — без него утонешь окончательно.
Однажды она выложила фотографию без фильтра. Просто себя, утром, с неидеальной кожей и спутанными волосами. Она долго колебалась, ставила и удаляла, снова ставила и снова удаляла. Потом нажала «опубликовать» и выключила телефон.
Через час она включила его. Сто два лайка. Четыре комментария: «Ты устала», «Выспись», «Береги себя», «Что-то случилось?» Люди заметили, что с ней что-то не так. Но никто не спросил: «Как ты?» Просто констатировали факт.
Света удалила фото. Вернулась к привычному формату: идеальный ракурс, идеальный свет, идеальная улыбка. Лайки вернулись. Одиночество осталось.
Она сидела вечером на кухне, пила чай, листала ленту. Подруги выкладывали свадьбы, беременности, покупку квартир, совместные отпуска. Она выкладывала новые сумки. Она поняла, что её жизнь измеряется не событиями, а приобретениями. Не чувствами, а вещами. Не любовью, а лайками.
Она закрыла телефон, отодвинула чашку. В квартире было тихо. Так тихо, что слышно, как гудит холодильник. Света сидела в темноте и пыталась вспомнить, когда в последний раз разговаривала с мамой не по видеосвязи, не между делом, не параллельно с монтажом сторис. Не могла вспомнить.
Она включила телефон, открыла галерею. Тысячи фотографий. На каждой — она. Улыбающаяся, стильная, красивая. Ни одной, где она плачет. Ни одной, где она злится. Ни одной, где она просто есть.
Она выбрала самую старую фотографию, пятилетней давности. На ней она стояла в парке, в дешевом платье из масс-маркета, с криво наклеенными ресницами. Она смеялась. По-настоящему. Потому что фотографировал её парень, с которым она тогда встречалась. Он говорил глупости, смешил её, ловил момент. Они расстались через три месяца. Она не помнила его лица. Помнила только, как смеялась.
Света посмотрела на своё отражение в черном экране телефона. Она не смеялась так уже давно. Она вообще не помнила, когда смеялась в последний раз. Улыбалась — да, профессионально, для кадра. Смеялась — нет.
Она легла спать, оставив телефон на кухне. Лежала в темноте, слушала тишину. Ей казалось, что где-то внутри неё есть девочка, которая хочет выйти наружу. Девочка, которой плевать на тренды, лайки и подписчиков. Девочка, которая хочет просто жить.
Но девочка молчала. Или Света разучилась её слышать.
Утром она встала, сделала макияж, выбрала аутфит, сняла сторис в лифте. Подписчики написали: «Шикарно», «Икона стиля», «Где юбка?» Света ответила, дала ссылку, получила благодарность. День начался.
Она думала о той девочке внутри. Но у неё был контент-план. А у контент-плана нет выходных.
## История №7: Ира и «то самое платье»
Ира верила в магию. Не в ту магию, где волшебные палочки и зелья, а в другую, более приземленную. Она верила, что есть вещи, которые меняют судьбу.
«То самое платье», в которое влюбляешься с первого взгляда. «Туфельки, как у Золушки». Сумка, которая делает образ завершенным. Пальто, в котором ты становишься той женщиной, которой всегда мечтала быть.
Она искала их годами. Перемерила сотни моделей, потратила состояния, исходила все бутики города. Она была убеждена: вот сейчас я надену это, выйду в свет, и случится чудо. Принц увидит, подойдет, узнает. Судьба щелкнет, как замок на идеально подобранной сумочке.
Она выходила. Чуда не случалось.
Ира покупала следующее платье, потом еще одно, потом еще десять. Гардеробная ломилась от «тех самых» нарядов. Она открывала дверцы и видела стройные ряды надежды, одетой в шифон, шелк, кружево, бархат. Каждое платье что-то обещало. Каждое обещание оказывалось ложью.
Она старела. Морщинки стали заметнее даже под тональным кремом. Волосы потускнели, хотя она тратила на уход бешеные деньги. Тело менялось, и платья, купленные три года назад, уже сидели не так идеально. Но она продолжала верить. Не может быть, чтобы всё это было зря. Не может быть, чтобы все эти платья, туфли, сумки — просто тряпки. В них же есть душа. В них же есть магия.
Она помнила каждое свое «то самое» приобретение. Красное платье, которое она надела на Новый год, где познакомилась с Игорем. Они встречались полгода, потом он сказал: «Ты слишком любишь свои наряды. Мне в них нет места». Ира тогда подумала: значит, это было не то платье. Надо искать другое.
Черное платье с открытой спиной, в котором она пошла на корпоратив. Коллеги ахнули, начальник вызывал ее в кабинет на следующий день, но не для того, чтобы признаться в любви, а чтобы сделать замечание о дресс-коде. Она уволилась через месяц. Платье повесила в шкаф.
Бежевый костюм, купленный для собеседования в международную компанию. Она получила ту работу. И проработала там три года в полном одиночестве, потому что все коллеги были старше, женаты и смотрели сквозь нее. Костюм висел в шкафу, напоминая о победе, которая обернулась поражением.
Свадебное платье. Да, она купила свадебное платье. За пять лет до того, как встретила человека, за которого могла бы выйти замуж. Оно висело в отдельном чехле, самое дорогое, самое красивое, самое безнадежное. Она открывала чехол раз в полгода, гладила кружево и представляла. Представляла так ярко, что почти верила.
Однажды она пришла в ателье подшить подол нового платья. Пожилая портниха, с сантиметром на шее и наперстком на пальце, приняла заказ, прикинула ткань, сделала пометки.
— Красивое платье, — сказала она. — А для какого случая?
Ира замялась. Она никогда не задумывалась об этом. Она покупала платья просто так, «для жизни». Но жизнь почему-то не наступала.
— Просто так, — сказала она.
Портниха посмотрела на нее поверх очков. Взгляд был долгим, изучающим, не осуждающим, но понимающим.
— Для простого «так» такие платья не шьют, — сказала она тихо. — Для простого «так» есть удобные джинсы и теплые свитера. А это платье ждет чего-то особенного. Вы его ждете?
Ира не ответила. Она забрала платье через неделю, заплатила и ушла. Дома повесила обновку в шкаф, к остальным. Ровный ряд надежды, которая так и не сбылась.
Она закрыла дверцу. В этот вечер она не стала ничего перемеривать. Не стала прикладывать к себе, крутиться перед зеркалом, фотографировать и отправлять подруге с вопросом «Ну как?» Она просто сидела на полу в гардеробной, среди своих сокровищ, и молчала.
Ей было сорок восемь. У нее была престижная работа, отличная квартира, коллекция платьев на любой вкус и цвет. У нее не было того, кто сказал бы ей: «Ты красивая», когда она в старом халате и без макияжа.
Она подумала: может, продать всё? Отдать на благотворительность? Сжечь? Устроить распродажу? Но вещи были не виноваты. Виновата была ее вера в то, что счастье можно купить. Что оно продается в отделах женской одежды, на специальных вешалках, с бирками известных брендов.
Она не заметила, как уснула. Сидя на полу, прислонившись спиной к шкафу. Ей снилось, что она идет по бесконечному торговому центру, открывает двери бутиков, а там — пустота. Только вешалки, голые манекены и пыль.
Она проснулась утром, замерзшая и разбитая. Встала, побрела на кухню, включила кофемашину. В зеркале прихожей отразилась женщина, которую она не узнала. Растрепанные волосы, опухшие глаза, мятая одежда. Ира смотрела на это отражение и вдруг подумала: «Какая же ты настоящая».
Она не стала краситься. Надела старые джинсы, свитер, купленный на распродаже пять лет назад, и вышла на улицу. Шел снег. Она купила кофе в бумажном стаканчике и села на лавку в парке. Мимо проходили люди, никто не обращал на нее внимания. Она была просто женщина, пьющая кофе. Не икона стиля, не коллекционер платьев, не охотница за счастьем.
Ира сидела и смотрела на снег. Ей было спокойно. Впервые за много лет ей ничего не нужно было доказывать. Ни себе, ни миру, ни тем платьям в шкафу.
Домой она вернулась только вечером. Подошла к гардеробной, открыла дверцу. Платья висели плотными рядами, ожидая своего часа. Своего «особенного случая». Ира погладила рукав красного шелка, поправила плечики бежевого костюма, застегнула молнию на свадебном платье.
— Я больше не жду, — сказала она вслух. — Я просто живу.
Она закрыла дверцу и пошла на кухню варить ужин. Для одной. Но это было нормально. Это было честно.
## История №8: Оля и статус
Для Оли одежда была униформой. Не в том смысле, что она носила казенное, а в том, что каждый комплект соответствовал определенной миссии. В деловом костюме она ходила на переговоры с партнерами из Азии. В коктейльном — на приемы в посольства. В строгом платье — на советы директоров. В casual — на ужины с инвесторами.
У нее не было одежды «просто так». Даже домашний костюм стоил как хороший смартфон, потому что вдруг курьер увидит, вдруг сосед зайдет, вдруг случится пожар и ее будут спасать — нельзя ударить в грязь лицом.
Она была топ-менеджером крупной корпорации, и ее внешний вид должен был кричать: «У меня всё под контролем». Часы стоили как машина — японский седан, не люкс, но очень приличный. Сумка — как отпуск на Мальдивах. Пальто — как месячная зарплата ее подчиненных. И это был не эпатаж, не желание пустить пыль в глаза. Это был инструмент.
Когда ты женщина в мужском мире, тебе нужно доказывать свою состоятельность каждым жестом, каждым словом, каждой деталью костюма. Оля научилась этому рано. В двадцать пять она была самой молодой руководительницей отдела. В тридцать — вице-президентом. В сорок — членом правления.
Она добилась всего, к чему стремилась. Кроме одного.
В сорок два она была одна.
Не то чтобы у нее совсем никого не было. Мужчины появлялись, но быстро исчезали. Им было неуютно. Рядом с ней они чувствовали себя дешево. Не в финансовом смысле — в экзистенциальном. Ее уверенность, ее статус, ее привычка контролировать всё вокруг делали их лишними.
Она не специально. Просто привыкла, что всё вокруг должно быть лучшим. И она привыкла, что она — лучшая. Лучший сотрудник, лучший руководитель, лучший переговорщик. И мужчина рядом должен быть лучшим. А лучшие, как выяснилось, либо уже женаты, либо не нуждаются в отношениях, либо боятся женщин, которые носят часы дороже их машин.
Оля не страдала. Вернее, страдала, но не признавалась себе в этом. Она говорила подругам: «Мне некогда», «Я строю карьеру», «Еще успею». Подруги кивали, но в их глазах читалась жалость. Оля ненавидела жалость.
Она заполняла пустоту работой. Приходила в офис раньше всех, уходила позже всех. Брала дополнительные проекты, летала в командировки, участвовала во всех стратегических сессиях. Ей казалось, что если она остановится, то провалится в эту пустоту с головой.
Однажды она встретилась с подругой детства. Они не виделись лет двадцать. Катя работала учительницей в школе, жила в Подмосковье, одевалась в «Заре» и «Глории Джинс». На ней была старая дубленка, которую она носила, кажется, еще в институте.
Они сидели в ресторане, Оля заказала устриц и совиньон, Катя — чай и десерт. Оля рассказывала о сделке года, о новом офисе, о премии. Катя слушала, кивала, удивлялась. Потом сказала:
— А я замуж вышла. Помнишь Сережу из параллельного класса? Вот за него.
Оля помнила Сережу. Обычный парень, не отличник, не красавец, не спортсмен. Работает инженером на заводе, получает, наверное, как ее месячный бонус.
— Поздравляю, — сказала Оля. — Счастлива?
— Да, — просто ответила Катя. — Очень.
В этот момент в ресторан вошел мужчина. Катя помахала рукой: «Сережа, мы здесь!» Он подошел, наклонился, поцеловал жену в щеку, сел рядом. Посмотрел на нее с такой теплотой, с такой привычной нежностью, что Оля отвела взгляд.
Она смотрела на свои руки, на часы, которые тикали, отсчитывая время, потраченное на карьеру. Двадцать лет. Двадцать лет она строила империю, а в итоге осталась на вершине одна. С видом, от которого захватывает дух, и с сердцем, которое никто не хочет завоевывать.
Она сняла пальто, повесила на спинку стула. Оно было таким дорогим, что на него оглядывались. Оно было из лимитированной коллекции, которую она ждала полгода. В нем было тепло, статусно, красиво.
Но ей вдруг стало всё равно.
Она слушала, как Катя и Сережа обсуждают, куда поедут летом, кого пригласят на годовщину, что подарить племяннику на совершеннолетие. Они говорили о простых вещах, не требующих переговорных навыков и стратегического планирования. Они говорили о жизни.
Оля заплатила за ужин, отказалась от предложения подвезти и вышла на улицу. В машине она сняла туфли. Ноги гудели. Она сидела и смотрела перед собой, не замечая, что накрапывает дождь. Дворники ритмично стирали воду со стекла. Ей казалось, что они стирают её саму.
Она включила зажигание, поехала домой. В прихожей, не зажигая света, села на пол. Часы на запястье подсвечивали циферблат — 23:47. Завтра в семь подъем, в девять совещание, в одиннадцать переговоры, в три встреча с инвесторами. Расписание расписано на неделю вперед, на месяц, на год.
А потом что? Пенсия? Путешествия? Одиночество в пятизвездочных отелях?
Оля посмотрела на свои руки. Красивый маникюр, идеальный педикюр, кольцо с бриллиантом, которое она купила себе сама в подарок на сорокалетие. Ни одного обручального. Ни одного обещания. Ни одной надежды.
Она поднялась, прошла в спальню, легла не раздеваясь. В костюме от Армани, в часах за миллион, с макияжем, который держался шестнадцать часов. Она лежала в темноте и думала о том, что самое дорогое в её жизни — это то, что нельзя купить.
А она всю жизнь покупала.
## История №9: Вика и зависимость
Вика не могла пройти мимо магазина. Это было сильнее неё. Ноги сами несли внутрь, руки — к вешалкам, глаза выхватывали нужные цвета, фактуры, силуэты. Она не выбирала — она находила. Как охотничья собака, идущая по следу.
Покупка давала вспышку счастья. Короткую, яркую, как инъекция. Момент, когда кассир пробивает чек, когда вещь упаковывают в фирменный пакет, когда она выходит на улицу с тяжелой ношей, — это было лучше любого наркотика.
Эйфория длилась минут пятнадцать. Потом начинала спадать. К тому моменту, как Вика доезжала до дома, счастье превращалось в тупую усталость. Она ставила пакет в прихожую, шла на кухню, пила воду. Пакет ждал. Она знала, что внутри, но открывать не спешила.
Завтра. Или послезавтра. Или через неделю.
Дома шкафы ломились. Вещи с бирками висели годами, дожидаясь своего часа. Некоторые она забывала, находила случайно и удивлялась: «О, я же это покупала!» Некоторые помнила, но не носила — берегла для особого случая. Особый случай не наступал.
Ей важен был процесс приобретения, а не владения. Охота, а не добыча. Погоня, а не результат. Она покупала красивую жизнь, которую не жила. Создавала гардероб для идеальной версии себя, которая никогда не выходила на сцену.
Парни уходили от неё. Не выдерживали. Потому что встречаться с кредиткой сложно. Потому что жить с женщиной, которая любит вещи больше, чем людей, невыносимо. Потому что невозможно конкурировать с шопингом.
— Ты себя балуешь, — говорили они на прощание.
— Да, — отвечала Вика. — А кто еще?
На самом деле она себя убивала. Медленно, покупка за покупкой. Каждый раз, когда она протягивала карту к терминалу, она подписывала себе приговор: ты недостаточно хороша без этой вещи. Ты никто без этого платья. Тебя не существует без этого бренда.
Она задолжала банкам полтора миллиона. Платила проценты, перекредитовывалась, брала новые займы, чтобы закрыть старые. Это был замкнутый круг, из которого она не видела выхода. Да и не хотела видеть.
Однажды она пошла к психологу. Не потому, что решила меняться, а потому что подруга подарила сертификат на консультацию на день рождения. Вика решила: почему бы и нет? Бесплатно — можно сходить.
Психолог оказался мужчиной лет пятидесяти, в простом свитере и очках без оправы. Он не делал пометок, не задавал провокационных вопросов, просто слушал.
— Что вы чувствуете, когда надеваете новую вещь? — спросил он под конец сеанса.
Вика задумалась. Она никогда не задавала себе этот вопрос. Она просто покупала.
— Я чувствую, что я есть, — сказала она медленно. — Что я существую. Что меня видно.
— А без вещи?
— Меня нет.
Она не пришла к нему больше. Зачем платить за правду, если можно заплатить за платье? Правда была слишком болезненной. Правда была в том, что внутри неё — пустота размером с торговый центр. И она пыталась заставить её тканью, кожей, мехом.
Ткань не держала пустоту. Пустота всегда побеждала.
В тот вечер она перебирала вещи. Сидела на полу в гардеробной, раскладывала вокруг себя платья, блузки, юбки, пиджаки. Вещи лежали вокруг неё, как поверженные враги или как верные солдаты. Она не знала, кто они ей. Она не знала, кто она им.
Она взяла в руки платье, купленное три года назад, с биркой, в пакете. Красивое, синее, с открытыми плечами. Она помнила день покупки: солнце, витрина, продавец сказал, что это последний экземпляр. У неё тогда был роман, она думала, что наденет его на свидание. Роман кончился через две недели. Платье осталось.
Она прижала его к лицу. Пахло новой тканью, магазином, обещанием. Три года обещание не выполнялось.
Вика сложила платье, убрала в шкаф. Завтра будет новая распродажа. Новая надежда. Новый пакет в пустой дом.
Она выключила свет и легла спать. Во сне она примеряла вещи в бесконечной примерочной, и все они были ей малы.
## История №10: Даша и мнение
Даша одевалась для других. Она не знала, как иначе. С утра, открывая шкаф, она думала не «что я хочу надеть», а «как выглядеть так, чтобы мама не сказала „вульгарно“, коллеги — „скучно“, подруги — „старомодно“, а начальник — „неуместно“».
Она балансировала между чужими ожиданиями, как канатоходец. Шаг влево — осудят консерваторы. Шаг вправо — не поймут прогрессивные. Оставаться на месте — обвинят в безликости.
Она носила то, что «носят», «актуально», «в тренде». Она покупала вещи, которые рекомендовали блогеры, одобряли стилисты, носили коллеги, чей вкус считался безупречным. Она не выбирала — она согласовывала.
Она не знала, что нравится ей самой. Вернее, она боялась это узнать. Потому что вдруг ей нравится то, что не модно? Что не одобрят? Что сочтут безвкусным? Ей казалось, если она снимет маску стильной девочки, все увидят уродку.
Она очень старалась понравиться. И она не нравилась.
Мужчинам не хватало в ней страсти. Подругам — искренности. Начальству — инициативности. Родителям — самостоятельности. Она была слишком правильная, слишком выверенная, слишком безликая. Идеально одетая, она растворялась в воздухе. Её не запоминали.
На совещаниях она сидела тихо, даже если знала ответ. В компаниях молчала, даже если было о чем рассказать. На свиданиях соглашалась, даже если хотела отказаться. Она боялась, что любое проявление себя будет отвергнуто. Поэтому она не проявляла ничего.
Однажды в магазине она увидела платье, от которого у неё перехватило дыхание. Оно висело в самом углу, на скидочной вешалке, явно не пользовалось спросом. Ярко-зеленое, нелепое, с дурацкими рюшами на подоле и пышными рукавами. Оно кричало. Оно требовало внимания. Оно было полной противоположностью всему, что было в её гардеробе.
Даша остановилась. Сердце забилось быстрее.
— Хотите примерить? — спросила консультант.
— Нет, что вы, — испугалась Даша. — Мне такое не подойдет.
Она отошла к стойке с бежевыми костюмами. Потрогала ткань, посмотрела ценник. Все знакомо, спокойно, безопасно. Но зеленая вспышка в углу жгла затылок.
Она вернулась через пять минут.
— Можно померить?
В примерочной, при плохом свете, Даша стояла перед зеркалом и не узнавала себя. Платье сидело ужасно. Рюши топорщились, рукава были слишком пышными, цвет делал кожу желтоватой. Но она улыбалась. Сама не замечая, улыбалась своему отражению.
— Ну как? — спросила консультант из-за шторки.
Даша посмотрела на ценник. Даже со скидкой дорого. Непрактично. Не впишется в гардероб. Не подойдет ни под одно мероприятие.
— Спасибо, я подумаю, — сказала она.
Она сняла платье, повесила на место и купила бежевый костюм. Потому что он «всем нравится». Потому что он «база». Потому что с ним «ничего не случится».
Дома она повесила костюм в шкаф, к таким же бежевым, серым, синим. Ровный ряд безопасности. Она закрыла дверцу и пошла на кухню.
Зеленое платье приснилось ей ночью. Она шла в нем по улице, и люди оборачивались. Не осуждающе, а с интересом. Она чувствовала себя живой.
Даша проснулась и заплакала. Она оплакивала себя, которую так и не разрешила себе иметь. Девочку, которая хотела носить зеленое платье с рюшами и быть смешной и нелепой и счастливой.
Утром она оделась в серый костюм и пошла на работу. На совещании она молчала, в обед ела салат, вечером поехала домой. Обычный день обычной женщины, которая боится быть собой.
В субботу она вернулась в тот магазин. Зеленого платья не было. «Продали вчера», — сказала консультант. Даша кивнула, улыбнулась и вышла.
Она шла по улице и думала, что, наверное, это знак. Не суждено. Не время. Не ее платье.
Но внутри она знала: это было ее платье. Просто она оказалась не готова.
## История №11: Женя и возраст
Она боролась с ним. При помощи кремов, которые обещали лифтинг за три недели. При помощи уколов, которые разглаживали морщины, но не могли разгладить душу. При помощи филлеров, которые делали губы пухлыми, а взгляд — удивленным и немного испуганным. При помощи нитей, эндоскопов, лазеров, пилингов — целого арсенала, достойного небольшой армии.
Армии, воюющей с неизбежным.
Она одевалась молодёжно. Не просто современно, а именно молодёжно: кроп-топы, открывающие полоску живота, который она качала в зале четыре раза в неделю. Джинсы с заниженной талией, которые носили её дочери — если бы у Жени были дочери. Кроссовки на толстой подошве, делающие походку пружинистой. Толстовки с принтами, смысла которых она часто не понимала, но носила, потому что это было «актуально».
Со спины — девушка. С лица — женщина, которая очень устала бороться.
Женя искала мужчин помоложе. Не специально, так получалось. Сверстники казались ей старыми. У них были брюшки, лысины, проблемы с давлением и разговоры о даче. Они хотели уюта и покоя. А Женя хотела драйва, движа, вечеринок до утра. Она не чувствовала свои пятьдесят. Она не понимала, почему должна вести себя соответственно.
Она регистрировалась на сайтах знакомств, ставила возраст 39–42, врала без зазрения совести. Фотографии были удачные — свет, ракурс, фильтры. Мужчины писали, назначали встречи. Приходили, видели её и вежливо пили кофе. Некоторые оставались на ночь. Некоторые на месяц. Никто не остался навсегда.
Они хотели молодых. Не по духу — по паспорту. Им нужна была девушка, которую можно привести к друзьям и похвастаться. Девушка, которая родит детей. Девушка, которая не будет сравнивать их с бывшими мужьями, потому что у неё ещё не было бывших мужей.
Женя не вписывалась в этот запрос. Она была красива, ухожена, интересна. Но она была ровесницей их матерей. И это читалось — в жестах, в интонациях, в том, как она держала бокал, как поправляла волосы, как смеялась шуткам. Опыт нельзя было стереть ботоксом.
Ей было обидно. Внутри ей всё ещё восемнадцать. Она помнила себя в восемнадцать — тонкую, длинноволосую, влюбчивую. Та девочка никуда не делась. Она просто спряталась под слоями косметики и дорогой одежды. Почему зеркало показывает другое?
Она перестала ходить на встречи выпускников. Одноклассницы обсуждали внуков, болезни, пенсионные накопления. Жене казалось, что они сдались. Согласились на старость. Приняли правила игры, в которую она отказывалась играть.
Она не сдалась. Она ходила в спортзал, на йогу, на танцы. Она следила за питанием, пила витамины, делала массажи. Она инвестировала в себя больше, чем в квартиру. Тело отвечало благодарностью — подтянутое, упругое, сильное. Только глаза выдавали.
Глаза не омолаживались.
Однажды она сидела в кафе. Поправляла короткую юбку, которая всё норовила задраться, ловила взгляды посетителей. Взгляды были удивленные, не восхищенные. Мужчины смотрели и быстро отводили глаза. Женщины рассматривали с любопытством, смешанным с осуждением. Женя привыкла. Она пила латте и листала ленту.
За соседний столик села девушка. Лет двадцати пяти, не больше. Простое трикотажное платье, никакого макияжа, волосы собраны в небрежный пучок. Она достала книгу, открыла, углубилась в чтение. Никакого телефона, никакой суеты, никакого желания понравиться.
К ней подсел парень. Тоже простой, в свитере, с рюкзаком. Он поцеловал её в висок, заказал кофе, достал свою книгу. Они сидели и читали, иногда переглядываясь, иногда касаясь друг друга. Им не нужно было ничего доказывать. Ни миру, ни друг другу, ни себе.
Женя смотрела на них и вдруг поняла: она так увлеклась погоней за уходящим временем, что пропустила саму жизнь. Она бежала так быстро, что не заметила, как финишная ленточка давно оборвалась, а стадион опустел. Она бежала одна, и зрители разошлись.
Она сняла модные очки, потерла переносицу. На стеклах остались следы от пальцев. Она протерла их салфеткой, надела снова. Девушка за соседним столиком засмеялась чему-то, парень взял её за руку. Простой жест. Миллионы пар делают это каждый день. А Женя не помнила, когда в последний раз держала кого-то за руку просто так, не ради секса, не ради статуса, не ради того, чтобы доказать себе, что она ещё может.
Она допила остывший кофе. Встала, поправила юбку. Ветер хлопнул дверью, когда она выходила. Толстовка с дурацким принтом была слишком тонкой для октября. Женя поежилась, застегнула молнию до подбородка. На остановке она стояла, втянув голову в плечи, и думала, что дома тепло.
Дома было тепло. И пусто. Как всегда.
Она подошла к зеркалу в прихожей. Без макияжа, с дорожками от туши, которые она не заметила, когда вытирала глаза салфеткой. Волосы растрепались, толстовка сбилась набок. Она смотрела на своё отражение и не отводила взгляд.
— Привет, — сказала она тихо. — Я тебя потеряла.
Отражение молчало. В морщинках вокруг глаз, в седине у корней, в усталом изгибе губ было что-то родное. То, от чего она бежала двадцать пять лет.
Женя разделась. Сняла джинсы с заниженной талией, модные кроссовки, тонкую футболку. Надела старый махровый халат, купленный ещё в девяностых. Он был выцветший, местами катышки, пуговица болталась на нитке. В нём было тепло. В нём было уютно. В нём она позволяла себе быть собой.
Она сварила пельмени. Не потому что следила за питанием, а потому что захотелось. Съела прямо из кастрюли, стоя у плиты. Вкус был знакомый с детства. Мама тоже варила пельмени, когда Женя приходила из школы замёрзшая. С тех пор прошло сорок лет. А вкус остался.
Она включила телевизор, нашла старый фильм. «Ирония судьбы». Смотрела его каждый год, но в этот раз почему-то плакала. На сцене, где Надя говорит: «Какая же я дура!» Женя подумала: мы все дуры. Тратим жизнь на то, чтобы казаться, вместо того чтобы быть.
Позвонила мама. Восемьдесят лет, живёт в другом городе, жалуется на давление и просит приехать.
— Приеду, — сказала Женя. — На Новый год приеду.
— Внуков привози, — сказала мама. — Соскучилась.
Внуков нет. Детей нет. Мужчины нет. Только мама, которая всё ещё ждёт, что у дочери будет нормальная жизнь.
— Привезу, — соврала Женя. — Обязательно привезу.
Она положила трубку и долго сидела в тишине. Потом встала, подошла к шкафу. Открыла дверцы. Ряды молодёжной одежды висели плотно, почти не оставляя воздуха. Женя провела рукой по кроп-топу. В нём она ходила в прошлую пятницу в клуб. Ей казалось, она была красива. Мужчины смотрели. Но никто не подошёл.
Она сняла топ с вешалки. Аккуратно сложила. Потом джинсы. Потом платье с леопардовым принтом. Потом толстовку с принтом. Вещи ложились в стопку, и с каждым движением становилось легче дышать.
Она не знала, что с этим делать. Продать? Отдать? Сжечь? Она просто собирала их, молча, методично, почти медитативно. Через час в шкафу остались только базовые вещи. Джинсы нормальной посадки, свитера, водолазки, пальто — нормальное, не перешитое под оверсайз.
Женя посмотрела на себя в зеркало. Халат, растрёпанные волосы, усталое лицо. Женщина пятьдесят лет. Ничего особенного. Просто женщина, которая устала притворяться.
— Ну здравствуй, — сказала она. — Давно не виделись.
На следующий день она не надела макияж. Просто умылась, нанесла крем и вышла в магазин. В старых джинсах, свитере, пуховике. Встретила соседку из 45-й. Та удивилась:
— Женя, ты что, заболела?
— Нет, — сказала Женя. — Выздоравливаю.
Соседка не поняла, но кивнула. Женя пошла дальше. В супермаркете она выбирала продукты и вдруг поймала себя на том, что улыбается. Просто так. Без причины.
Она купила пельмени, хлеб, молоко, зелень. Дома поставила варить суп. Запах наполнил квартиру. Пахло детством, домом, покоем.
Вечером она достала телефон, открыла приложение знакомств. Посмотрела на свою анкету: 42 года, люблю активный отдых, ищу мужчину до 45. Пальцы замерли над экраном. Потом она удалила анкету. Всю, целиком, без возможности восстановления.
Телефон звякнул — подтверждение удаления. Женя выключила экран.
Ей было пятьдесят. У неё была квартира, работа, мама в другом городе и старый халат с оторванной пуговицей. У неё не было того, кто скажет: «Какая ты красивая». Но впервые за много лет она не ждала этого от мужчин.
Она хотела сказать это себе сама.
Женя подошла к зеркалу. Посмотрела в свои глаза — уставшие, с сеточкой морщин, с темными кругами. Но в них было что-то новое. Спокойствие.
— Ты красивая, — сказала она. — Несмотря ни на что. Вопреки всему.
Она не заплакала. Она улыбнулась.
Настоящей улыбкой, без заученного ракурса и отрепетированного наклона головы. Просто уголки губ поползли вверх, и лицо осветилось теплом.
За окном шел снег. Крупные хлопья падали на карниз, таяли, стекали водой. Женя смотрела на этот снег и думала, что зима — это не конец. Это просто время года. Оно пройдет, и наступит весна.
Она не знала, что принесет весна. Но впервые за долгое время ей не нужно было знать всё заранее.
Достаточно было просто жить.