Лариса ненавидела свой балкон. Нет, не так. Она ненавидела слово «лоджия», которым это убожество называли в документах. Лоджия — это должно быть просторно, светло, с видом на море или хотя бы на ухоженный двор. У неё же была узкая бетонная плита с облупившейся краской, заставленная трёхлитровыми банками, старыми лыжными палками и коробками, содержание которых она боялась проверять уже лет десять. Это был не балкон. Это был склад неслучившейся жизни.
Всё изменилось седьмого апреля. Лариса запомнила эту дату, потому что именно в этот день её планомерное, размеренное, идеально вычищенное существование дало трещину. С утра сломалась кофемашина — та самая, итальянская, купленная в кредит, чтобы доказать бывшему мужу, что она умеет обращаться со сложной техникой. Кофемашина не просто сломалась. Она умерла громко, с предсмертным хрипом и фонтаном горячей кофейной гущи, которая теперь украшала её белый потолок россыпью мелких коричневых точек.
А вечером пришло письмо от дочери. Катя сообщала, что выходит замуж и переезжает в другую страну. «Мам, ты же понимаешь, там больше возможностей. Я буду прилетать. Не скучай». Лариса перечитала сообщение три раза. Она не скучала. Она вообще уже давно ничего не чувствовала, кроме лёгкого раздражения по утрам от скрипа половицы в прихожей и вечерней усталости. Но сейчас, глядя на кофейное пятно на потолке и на балкон, который так и останется складом, потому что смотреть на него больше некому, она вдруг остро, до дрожи в коленях, поняла: она стала экспонатом. Музейным. При жизни.
— Так, — сказала Лариса вслух. — Хватит.
Она надела старые джинсы, которые ждали своего часа с две тысячи восьмого года, резиновые перчатки и вышла на балкон. Первая банка улетела в мусорный пакет с таким звуком, будто лопнула струна. Вторая, третья. Лыжные палки отправились следом. Когда она добралась до коробок, руки уже дрожали от азарта.
— Осторожнее там! — раздалось снизу. — У меня тут голова не казённая.
Лариса замерла с коробкой в руках и выглянула вниз. На балконе второго этажа стоял мужчина в смешной вязаной шапке с помпоном и отряхивал плечо от строительной пыли, которая, судя по всему, только что прилетела к нему сверху.
— Извините, — буркнула Лариса.
— Забейте, — махнул рукой мужчина. — Я всё равно тут ремонт затеял. Теперь хоть знаю, что не один такой псих.
— Какой — такой?
— Который в пятьдесят с лишним решил жизнь перетряхнуть, — он поднял голову, и Лариса разглядела его лицо. Умные, усталые глаза, седина на висках, въевшаяся в кожу рук какая-то чёрная, похожая на мазут, грязь. — Да вы бросайте, я привычный. Строитель. Бывший.
Она смутилась и ушла в квартиру. Но через час снова выглянула. Он всё ещё стоял на балконе, теперь уже с сигаретой, и смотрел куда-то вдаль, на вечернее небо, которое как раз начинало наливаться густым, приторно-розовым цветом.
— У вас тоже балкон ужасный, — сказала Лариса. Не поздоровавшись. Просто констатировала факт.
Он обернулся, улыбнулся краем губ.
— Ну да. Зато свой. И вид отсюда на ваш — отличный. Особенно когда вы там банками гремите, как богиня войны.
Лариса хотела огрызнуться, но вместо этого почему-то рассмеялась. Давно она так не смеялась. Кажется, ещё до того, как кофемашина была куплена, а дочь уехала в Москву поступать в университет.
— Лариса, — представилась она.
— Николай, — кивнул мужчина. — Колька, если по старинке. Но лучше Николай.
— Договорились, — кивнула Лариса и ушла догрызать балкон.
На следующий день она купила грунтовку, валик и краску. Она никогда ничего не красила, если не считать школьных уроков труда, где они малевали табуретки такой вонючей дрянью, что после неё хотелось закопать табуретку в лесу, чтобы никого не мучить. Но сейчас она чувствовала странный, почти детский азарт. Балкон должен был стать белым. Не казённо-белым, как в больнице, а тёплым, молочным, уютным. Таким, на который захочется выходить по утрам с чашкой кофе. С новой кофемашиной.
— Валик не той стороной держите, — раздалось снизу. Николай стоял на своём балконе, задрав голову, и критически щурился.
— А вас не спрашивали, — отрезала Лариса, но валик перевернула.
— Краска капает. Слой толстый. Потом облезет.
— Я сказала — не спрашивали!
Он пожал плечами и скрылся в недрах своей квартиры. Лариса продолжила красить, но настроение почему-то упало. И правда, капает. И слой толстый. И валик явно не той стороной. Она бросила инструмент в ведро и ушла в комнату, хлопнув балконной дверью.
Через час в дверь позвонили. На пороге стоял Николай, держа в руках какую-то странную металлическую конструкцию и банку с чем-то, подозрительно напоминающим профессиональную краску.
— Я вам шпатель и ровнитель принёс. И краску нормальную, матовую. А валик у вас есть, — он помолчал. — Я не лезу. Просто смотреть, как человек мучается, не могу. Профессиональная деформация.
Лариса хотела захлопнуть дверь. Но вместо этого почему-то посторонилась.
— Проходите.
Они работали до полуночи. Николай оказался не просто строителем — он оказался художником, который когда-то, в другой жизни, закончил Строгановку, но потом грянули девяностые, и пришлось выживать. Он штукатурил, шпаклевал и красил так, будто писал картину. Лариса подавала инструменты, держала уровень и молчала. Это было странное, уютное, почти интимное молчание.
— Всё, — сказал Николай, отступив на шаг. — Завтра досохнет. Будете выходить — королева.
— Спасибо, — Лариса смотрела на идеально ровные, белые, будто фарфоровые стены. — Я вам должна.
— Должок за вами, — кивнул он. — Чай завтра. На новом балконе.
— У меня кофемашина сломалась, — почему-то виновато сказала Лариса.
— А я кофе не пью. Только чай. Крепкий, чёрный, с бергамотом.
На следующий день она купила чай с бергамотом. И маленькие пирожные в кондитерской, мимо которой проходила десять лет и ни разу не зашла. Пирожные оказались невероятно вкусными, с нежным кремом и кисловатой малиной.
— Вкусно, — одобрил Николай. — А балкон у вас теперь — загляденье. Соседи завидуют.
— Пусть завидуют, — улыбнулась Лариса. — А у вас почему ремонт?
Он долго молчал. Потом сказал:
— Жена умерла. Два года назад. Я всё не мог ничего трогать. Всё, как при ней. А потом понял — это не память. Это мавзолей. Она не любила мавзолеи. Она любила, чтоб всё живое.
— Моя дочь уехала, — тихо сказала Лариса. — Навсегда. И я тоже жила в мавзолее.
— Ну вот, — кивнул Николай. — Два сапога — пара.
Он поперхнулся и закашлялся, поняв, что сказал. Лариса отвернулась к окну, пряча улыбку.
Они пили чай на её новом, идеально белом балконе каждый вечер. Потом стали пить чай и на его балконе, который Николай за две недели превратил в зимний сад — с фикусами, геранью и каким-то невероятным лимонным деревом, которое, по его словам, «просто упрямое, как я, и не желает дохнуть».
Через месяц Лариса поймала себя на том, что утром первым делом думает не о том, сколько чашек кофе ей предстоит выпить в одиночестве, а о том, не забыла ли она купить тот самый чай, с бергамотом. И о том, что у Николая сегодня важная встреча с заказчиком, надо пожелать удачи. И о том, что вечером они будут вместе пересаживать лимон.
А ещё она вдруг поняла, что больше не проверяет телефон в ожидании сообщений от дочери. Не потому, что разлюбила. Просто перестала бояться тишины.
— Коль, — спросила она как-то, глядя, как он колдует над своим лимоном. — А чего ты мне тогда снизу кричал? Ну, в первый день?
— А я тебя заприметил ещё за неделю до этого, — признался он, не поднимая головы. — Ты каждый вечер на балкон выходила, смотрела куда-то и вздыхала. Думал, может, у тебя тоже… Ну и ждал повода.
— И дождался, — усмехнулась Лариса. — Банкой по голове.
— Лучший повод в моей жизни, — серьёзно сказал Николай. — Честно.
Она не ответила. Только подвинула к нему блюдце с печеньем.
В субботу позвонила дочь. Лариса смотрела на экран телефона и чувствовала странное спокойствие. Раньше она набрасывалась на трубку, как голодная на еду, впитывала каждое слово, а потом неделями пережёвывала их, пытаясь найти между строк то, чего там не было. Сейчас она просто ответила:
— Привет, Кать.
— Мам, у тебя голос какой-то… другой. Случилось что?
— Всё хорошо, — улыбнулась Лариса. — Я тут балкон отремонтировала.
— Балкон? Тот самый? С лыжными палками? — голос дочери дрогнул от удивления. — Мам, ты чего, заболела?
— Заболела, — согласилась Лариса. — Строителем. Знакомься, кстати, это Николай. Он мне помогал.
Она повернула телефон так, чтобы в кадр попал Николай с его вечным лимоном. Он смущённо махнул рукой.
— Очень приятно, — автоматически сказала Катя. — Мам, а вы… ну…
— Кать, ты там замуж выходишь, — перебила Лариса. — Я тебя поздравляю. И хочу, чтобы ты знала: я не скучаю. У меня всё хорошо. Правда.
— Я прилечу на Новый год, — быстро сказала дочь. — Мы вместе встретим. Я и… вы двое, да?
— Двое, — подтвердила Лариса. — Мы будем ждать.
Она нажала отбой и посмотрела на Николая. Тот сосредоточенно поливал лимон, делая вид, что не слышал разговора.
— Твой лимон когда-нибудь даст плоды? — спросила Лариса.
— Обещал к Новому году, — проворчал Николай. — Но ему, как и мне, нужен хороший уход и постоянное внимание.
— Справимся, — сказала Лариса. — Я теперь в ремонте кое-что понимаю.
Она вышла на свой балкон. Белые стены мягко светились в вечерних сумерках. Она купит кресло, решила Лариса. Не пластиковое, а настоящее, плетёное, как на старых фотографиях из крымских санаториев. И столик. И будет выходить сюда с чашкой чая — чёрного, крепкого, с бергамотом. И никуда не торопиться.
Снизу донеслось:
— Лар, а Лар! Завтра суббота. Может, малину на шпалеру подвяжем? У меня черенки есть.
— Подвяжем, — ответила Лариса.
Она посмотрела на небо. Оно снова было розовым, но теперь этот цвет не казался ей приторным. Теперь он был просто красивым.