Полиция на базе щенячьего патруля/ Снятие мерок с Маршала и не только
Первый бледный свет зари только начал окрашивать небо, когда Маршал и Джуди Хопс вернулись на базу Щенячьего Патруля. Воздух был холодным и влажным, а тишина вокруг казалась неестественной, приглушённой. Джуди шла молча, её длинные уши бессильно опущены до самых плеч, фиолетовые глаза потухли и смотрели в одну точку. Она двигалась механически, как заводная игрушка, у которой вот-вот кончится завод. Маршал, по-прежнему передвигавшийся на задних лапах в своём камуфляже, чувствовал, как в мышцах таза и бёдер нарастает усталость, но он не позволял себе опуститься на все четыре. Хвост под тканью штанов был прижат так плотно, что уже начал неметь, но он терпел.
Они вошли в ангар. Автоматические двери бесшумно разъехались в стороны, впуская их в полумрак. И первое, что увидел Маршал в тусклом утреннем свете, сочащемся сквозь панорамные окна, — это неподвижное пятно на дальней подстилке. Жёлтая звезда, символ щенка-полицейского. И на ней — знакомый, но теперь навсегда застывший силуэт немецкой овчарки. Гонщик лежал в той же позе, в какой его оставили после того, как перенесли тело. Бока его больше не вздымались, уши не подрагивали во сне. Шерсть на боку, куда впились два тонких провода электрошокера, была слегка обгоревшей, свалявшейся, с тёмной коркой запёкшейся крови по краям раны.
Всё внутри Маршала сжалось в тугой, болезненный узел. Горечь, злость на несправедливость, беспомощность перед лицом необратимости — всё это нахлынуло с новой, сокрушительной силой. Он заставил себя отвести взгляд от тела друга, хотя каждая клетка его существа требовала подойти, лечь рядом, попытаться ещё раз, снова искать пульс на холодной шее. Но он знал, что это бесполезно. Он это уже делал. Тридцать минут он делал это, пока не понял, что сердце Гонщика остановилось навсегда.
Он сглотнул подступивший к горлу ком и направился к группе полицейских, собравшихся у оперативного стола с разложенными картами. Майор Семенов стоял в центре, его осанка, как всегда, была безупречно прямой, а форма — ни единой морщинки. Но на лице, под глазами, читалась глубокая, застарелая усталость человека, который видел слишком много смертей.
— Майор, — тихо, но твёрдо сказал Маршал, подходя. Его голос, вопреки внутренней дрожи, звучал ровно и спокойно. Все разговоры за столом мгновенно смолкли. — У меня просьба. Когда тело Гонщика будут транспортировать в морг местной больницы… я хочу провести вскрытие самостоятельно.
Майор медленно обернулся. Его холодные, стального цвета глаза встретились с взглядом далматинца. Несколько секунд он молча изучал морду щенка, его сжатые челюсти, напряжённые уши. Уголок его рта дрогнул, превратившись в короткую, почти незаметную усмешку — не насмешливую, скорее одобрительную.
— Это и так твоя обязанность, щенок, — спокойно, без тени эмоций ответил майор. — Ты здесь единственный универсальный медик. Формально и по факту. — Он сделал паузу, и в его взгляде промелькнуло что-то, отдалённо напоминающее странное оживление. — Но должен предупредить: в день вскрытия тебя ждёт небольшой сюрприз. В морге.
Маршал насторожился. Шерсть на загривке, скрытая под курткой, слегка приподнялась. «Сюрприз» от этого человека мог означать что угодно — от новой партии странной одежды до чего-то более… специфического.
— Что за сюрприз? — прямо спросил он, не отводя взгляда.
— Увидишь, — майор лишь многозначительно поднял бровь, и его усмешка стала чуть шире, но в ней не было издевки. — Скажу так: будь готов к нестандартному оборудованию. И к тому, что тебе придётся соответствовать.
Затем майор сделал неторопливый, размеренный шаг в сторону и взял со стола сантиметровую ленту — гибкий металлический метр в тяжёлом пластиковом корпусе. Он щёлкнул фиксатором, вытягивая начало ленты.
— А сейчас, — его голос вновь стал деловым, лишённым интонаций, — раздевайся. Полностью. Сними всю одежду, включая носки и нижнее бельё. Нужно снять точные мерки твоего тела.
Маршал замер. Его глаза расширились.
— Зачем? — выдохнул он, уже начиная догадываться.
— Для сюрприза, — коротко бросил майор, и в его тоне явственно прозвучало: «Не задавай лишних вопросов». — Это необходимо для точности посадки. Не мешкай, у нас не так много времени.
Маршал, почувствовав острый укол неловкости, смешанный с раздражением, всё же подчинился. Он глубоко вздохнул, стараясь унять дрожь в передних лапах. Ловко орудуя пальцами, он начал расстёгивать куртку. Снял её, аккуратно положил на соседний стул. Затем стянул через голову футболку, прижав уши, и отбросил её в сторону. Опустился на пол, чтобы справиться со шнурками берцев, снял ботинки и носки. Остались только камуфляжные штаны и трусы. Он помедлил мгновение, затем решительным движением расстегнул пуговицу, потянул молнию вниз и спустил штаны вместе с трусами до самых щиколоток. Освободив задние лапы, он перешагнул через образовавшуюся на полу кучку одежды и выпрямился во весь рост на задних лапах, совершенно голый.
Его тело, покрытое чёрно-белыми пятнами, было полностью открыто взглядам всех присутствующих. Видимые части свободно свисали между задних лап, как это естественно для щенка. Маршал старался не обращать внимания на направленные на него взгляды полицейских, щенков и гостей. Он смотрел прямо перед собой, на майора, ожидая дальнейших указаний.
Майор, не проявляя ни малейшего смущения, словно перед ним стоял не живой щенок в своей шерсти, а манекен в ателье, подошёл вплотную.
— Сначала в положении стоя на двух лапах, — продиктовал он сам себе, начиная измерения.
Холодная металлическая лента коснулась его груди. Майор методично, с профессиональной точностью, фиксировал каждую цифру, диктуя записывающему офицеру:
— Обхват груди на вдохе — шестьдесят восемь сантиметров. Обхват талии на уровне пупка — пятьдесят четыре. Обхват бёдер в самой широкой части — семьдесят один. Длина от плечевого сустава до запястья — тридцать два. Длина от тазобедренного сустава до пятки — сорок пять. Длина спины от холки до основания хвоста в вертикальном положении — сорок девять. Длина хвоста от основания до кончика — тридцать шесть.
Маршал стоял неподвижно, позволяя делать с собой всё это, но внутреннее напряжение нарастало с каждым прикосновением холодного металла к его коже.
— Теперь, — майор сделал шаг назад, оценивающе оглядывая его с головы до пят, — опустись на все четыре лапы. В естественную для собаки стойку.
Маршал медленно, чувствуя непривычную свободу движений после часов в тесной одежде, опустился на передние лапы, распределив вес равномерно. В этом положении его тело приняло горизонтальное положение, характерное для четвероногих. орган, теперь уже не свисающий свободно под собственным весом, а вытянутый вдоль живота, был хорошо виден. Майор снова подошёл с лентой.
— Обхват груди в положении на четырёх лапах — семьдесят один. Длина спины от холки до основания хвоста — пятьдесят три. Длина хвоста — тридцать шесть, та же. Длина передней лапы от локтя до пясти — двадцать четыре. Длина задней лапы от колена до пятки — тридцать восемь. — Он сделал паузу и добавил: — И длина органа в естественном положении — от основания до крайней плоти. Не двигайся.
Маршал почувствовал, как краска заливает его морду, проступая даже сквозь чёрные пятна. Майор аккуратно, двумя пальцами, оттянул крайнюю плоть, чтобы точно измерить орган. Это было… унизительно. Абсурдно. И в то же время до того нелепо, что у Маршала вырвался нервный, сдавленный смешок.
— Щекотно, что ли? — невозмутимо осведомился майор, фиксируя цифру.
— Нет, просто… — Маршал всхлипнул от душившего его смеха, смешанного с ужасом всего происходящего, — просто я никогда не думал, что буду стоять голым на четырёх лапах перед кучей полицейских, пока мне измеряют мой видимый орган сантиметром! Это же полный бред!
Кто-то из младших офицеров не сдержал короткого смешка, но тут же закашлялся, сделав серьёзное лицо. Майор даже бровью не повёл.
— Семь сантиметров в спокойном состоянии, — продиктовал он записывающему. — Теперь снова на две лапы, повторим измерение в вертикальной позиции.
Маршал, всё ещё нервно посмеиваясь, поднялся обратно на задние лапы. Майор снова измерил орган— на этот раз в висячем положении.
— Восемь с половиной сантиметров в свободном висячем состоянии. Записано.
Закончив с корпусом и конечностями, майор перешёл к голове. Он аккуратно, но твёрдо зафиксировал морду Маршала, измеряя обхват черепа за ушами, длину морды от кончика носа до стопа, расстояние между глаз, высоту и ширину ушных раковин в расправленном состоянии. Маршал стоял смирно, позволив проделать и это, но его хвост, лишённый теперь прижимающей одежды, нервно подрагивал.
Наконец майор убрал ленту и жестом разрешил одеваться. Маршал, с облегчением вздохнув, принялся натягивать трусы, затем штаны. И тут его снова кольнула тревога. Он уже собрался было застегнуть молнию, но замер, с беспокойством глядя на свой хвост, который снова предстояло запихнуть под ткань без специального прореза.
— Майор… — начал он, нервно переминаясь с лапы на лапу. — У меня проблема. Этот камуфляж, штаны… они постоянно прижимают хвост к спине. Вчера я проходил в них почти весь день, и к вечеру хвост онемел. Я волнуюсь, как бы не началась атрофия от длительного сдавливания. Нарушение кровообращения. Вдруг… — его голос дрогнул, — вдруг из-за этой одежды мне придётся его ампутировать? Или обрезать часть?
Он с отчаянием посмотрел на майора. Да, он был говорящим щенком, он умел ходить на двух лапах и выражать эмоции голосом, мимикой, ушами. Но хвост… хвост был частью его. Он нужен был для баланса при беге на четырёх лапах, для общения с другими собаками, для выражения радости, испуга, настороженности. И просто… он не хотел лишаться его. Даже если это не самая важная часть тела хоть она и мешает ему в некоторой степени парадировать людей.
Майор, выслушав его, не усмехнулся. Он посмотрел на хвост Маршала, потом на штаны в его лапах.
— Наблюдай за ощущениями, — сказал он спокойно. — Если появится боль, стойкое онемение, синюшность, отёк — сразу докладывай. Я не хочу, чтобы ты стал калекой из-за униформы и так достаточно смерти твоего друга из-за резкой реакции одного из наших сотрудников. В крайнем случае, — он сделал паузу, — у тебя есть естественные перерывы. Когда ты ходишь в туалет, ты спускаешь одежду ниже пояса. В эти минуты хвост освобождается. Расправляй его, давай ему отдых. Дома, на подстилке, спишь ведь без одежды? Вот и отлично. Днём потерпишь. Посмотрим. Надеюсь ничего не случиться ну случится тогда уж придется привыкать к жизни без хвоста.
— А если я стою на четырёх лапах в одежде? — не унимался Маршал. — Я пробовал. В таком положении орган у меня вытягивается вдоль живота, и ткань штанов его тоже обхватывает, трётся. Это… неудобно. И выглядит, наверное, глупо.
Майор хмыкнул.
— Тут мы тебе уже ничем не поможем. Это твоя анатомия, щенок. Штаны мы перешивать под каждую твою позу не будем. Единственный вариант — старайся меньше опускаться на четыре лапы, когда ты в форме. Ходи на двух. Ты же можешь. Вот и ходи.
Маршал вздохнул, признавая поражение в этом вопросе. Он аккуратно, стараясь не причинять себе дискомфорта, прижал хвост к спине и застегнул штаны. Хвост немедленно дал о себе знать глухим, тянущим ощущением давления.
Наступил вечер, полный тягостных раздумий и невысказанной боли. Маршал, наконец скинув с себя всю ненавистную одежду (с каким же невероятным, почти эйфорическим облегчением он расправил онемевший, затекший хвост, давая крови наконец свободно циркулировать!), устроился на своей подстилке в одних только пятнах. Рядом, отвернувшись к стене и поджав длинные ноги, лежала Джуди Хопс. Её спина была напряжена, словно струна, уши мелко, едва заметно подрагивали. Она не плакала. Она просто лежала и смотрела в пустоту.
Маршал знал, о чём она думает. Он чувствовал это каждой клеткой своего существа, как чувствуют боль близкого существа.
Он осторожно, боясь спугнуть, положил переднюю лапу ей на плечо. Шерсть у неё была мягкой, тёплой, но сейчас казалась безжизненной.
— Джуди? — тихо, почти шёпотом позвал он.
Она вздрогнула, но не обернулась. Её голос, когда она заговорила, был глухим, лишённым красок.
— Он никогда не простит, — прошептала она, и каждое слово падало в тишину ангара, как тяжёлый камень. — Ник. Он такой… он гордый, понимаешь? Он прошёл через столько дерьма в детстве, через столько унижений, чтобы стать тем, кто он есть. Он доверился мне. А я… я даже не смогла уберечь себя от этого.
Её голос сорвался. Она резко перевернулась на спину и уставилась на Маршала полными, переполненными слезами фиолетовыми глазами. И слезы хлынули. Не тонкие ручейки, а настоящий поток отчаяния, который она сдерживала слишком долго.
— Я всё потеряю! — выкрикнула она, и её крик эхом заметался под высокими сводами ангара. — Ник уйдёт! Он не сможет на меня даже смотреть после этого! А мои родители… Бони и Стью… — она задохнулась от рыданий. — Я даже не успела им сказать! Я собиралась, мы только узнали… Я хотела приехать, сесть с ними на кухне, как в детстве, и сказать: «Мама, папа, у вас будет внук. Или внучка. От лиса». Они бы, наверное, сначала офигели, но потом… они бы приняли! А теперь что? «Здравствуйте, я ваша дочь, я беременна от далматинца из другого измерения, а не только от вашего будущего зятя-лиса — вообще неизвестно, изменяла я ему или нет, потому что я сама не помню, меня накачал лекарствами говорящий щенок»!
Она колотила лапами по подстилке в бессильной ярости.
— А если они не переживут? Если у мамы сердце не выдержит? Если папа схватит инфаркт? Я убью их, Маршал! Я убью собственных родителей, не желая того! Я всю жизнь мечтала стать полицейским, я прошла академию, я была первой крольчихой в Зверополисе, я ловила преступников, я спасала город! И всё это пойдёт коту под хвост! Меня уволят! Поднимется скандал, пресса, репортёры, идиотские заголовки: «Крольчиха-полицейский оказалась…» — она не могла продолжать, захлёбываясь рыданиями.
Маршал молчал. Он не знал, какие слова могут утешить. Вместо слов он просто обнял её, прижал к своей груди и начал медленно, ритмично гладить по голове, по дрожащим ушам, по вздрагивающей спине. Его лапа, мягкая и тёплая, скользила по её шерсти, стараясь передать то, что он не умел выразить: «Я здесь. Я не уйду. Мы справимся».
— Я же сказал, — тихо, но твёрдо проговорил он в её длинное, прижатое к его плечу ухо, — я поеду с тобой. В твой Зверополис. Найду твоего Ника, посмотрю ему в глаза и всё объясню. Я скажу, что это был несчастный случай, медицинский инцидент, что я ничего не помню и что виноват во всём только я. Если он захочет меня ударить — пусть бьёт. Я стерплю. Я скажу твоим родителям то же самое. Я не позволю им умереть от инфаркта, я же медик, я прослежу, чтобы у них было лекарство под рукой.
Он говорил это тихо, монотонно, почти гипнотически, и его лапа продолжала гладить, гладить, гладить её шерсть.
— И я буду рядом, — добавил он. — Во время беременности. Во время родов. Я же медик, я смогу наблюдать за тобой, контролировать состояние. Ты не будешь одна. Обещаю.
В этот момент тяжёлая рука легла на плечо Маршала. Он поднял голову и увидел майора Семенова, который стоял рядом, глядя на них сверху вниз. Его лицо, обычно непроницаемое, сейчас выражало странную смесь усталости и какой-то суровой, неловкой доброты.
— В худшем случае, — сказал майор, обращаясь к Джуди, но глядя куда-то в сторону, — поедешь с нами. В Россию. У меня есть жильё, не роскошное, но места хватит. Поживёшь у меня, вместе с Маршалом и Рокки. Время беременности и родов требует квалифицированного медицинского наблюдения. — Он кивнул на Маршала. — А он у нас, хоть и щенок, но медик. Формально не сертифицированный, но с опытом. Так что без присмотра не останешься.
Джуди медленно, всё ещё всхлипывая, подняла на майора заплаканные глаза. В них читалось недоверие, надежда и страх одновременно.
— Вы… вы правда это предлагаете? Чужим, из другого мира?
Майор не ответил. Он просто смотрел на неё, и в его молчании было больше уверенности, чем в любых словах.
Через некоторое время кто-то из полицейских, наверное, пожалев крольчиху, принёс высокий стакан с морковным соком — свежевыжатым, оранжевым, пахнущим витаминами. Джуди взяла его трясущимися лапами, сделала маленький глоток, потом ещё один. Её дыхание постепенно выравнивалось.
Маршал смотрел на неё, и его сердце сжималось от боли за неё и от смутного, неоформленного страха за своё собственное будущее. Рядом, на соседней подстилке, мирно спала Эверест, свернувшись пушистым калачиком. Её живот, пока ещё плоский, скрывал под собой тайну, о которой они пока не говорили вслух. Он посмотрел на неё, потом на Джуди, потом через весь ангар — на жёлтую подстилку-звезду, где лежал Гонщик.
Завтра будет вскрытие. Завтра будет «сюрприз» в морге. Завтра начнётся что-то новое, ещё более непонятное, пугающее и неотвратимое. Но сейчас, в этой густой, насыщенной тишине, под приглушённые всхлипывания крольчихи и тяжёлое, ровное дыхание майора, Маршал просто сидел и гладил её по спине. Это было всё, что он мог сделать. И пока что этого было достаточно.
Его обнажённый хвост, свободный от тисков одежды, медленно, ритмично покачивался из стороны в сторону, выражая ту сложную гамму чувств, для которой у него не было слов.