ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. БЮРО ЗАБЫТЫХ СВАДЕБ
1. Где живут непарные носки
Варвара никогда не верила в любовь с первого взгляда.
Она верила в налоговую отчётность, в аккуратно подшитые дела, в сроки давности по невостребованным венчальным сертификатам и в то, что если держать спину прямо, то одиночество не так больно бьёт по позвонкам.
Ей было сорок два.
В Граде Сердец это возраст, когда Министерство Баланса Душ начинает присылать не просто уведомления, а фиолетовые конверты. Фиолетовый означал: «Вы превысили лимит одиноких лет, пожалуйста, явитесь для корректировки ауры или оплатите штраф».
Варвара не явилась. И не оплатила.
Она просто сидела в своём Бюро на улице Дремучих Трав, дом 13/2, пила цикорий из пузатой кружки и смотрела, как за окном метель заметает следы редких прохожих.
Бюро называлось «Наследие Мэри».
Раньше, лет сто назад, это было солидное заведение с дубовыми дверями, швейцаром и хрустальным шаром для диагностики совместимости. Теперь от хрустального шара осталась только подставка — Варвара приспособила её под кактус. Кактус, кстати, тоже был одиноким. Она называла его Фёдором Михайловичем и раз в месяц поливала водой, настоянной на чужих свадебных фотографиях.
— Ничего, Фёдор Михайлович, — сказала Варвара, подливая цикорий. — Двенадцатое февраля переживём, как пережили прошлое. А там и весна.
Кактус молчал. Кактус вообще был неразговорчив, в отличие от…
— Ты опять разбавила молоко водой.
Голос раздался из-под стола. Варвара вздохнула и заглянула вниз.
Там, на ворохе старых дел 1923 года, свернувшись калачиком, лежал Кот. Кот был огромный, дымчатый, с белой манишкой и таким выразительным взглядом, что ему прощали даже явку в налоговую инспекцию в обличье человека.
— Во-первых, это не молоко, а цикорий, — отрезала Варвара. — Во-вторых, ты обещал не лазать в архив.
— Я не лазаю. Я в нём живу. — Кот зевнул, показав клыки, которыми можно было вскрывать консервные банки. — И между прочим, у тебя там, в ящике с буквой «О», завелась плесень. Магическая. Пахнет тоской и неотправленными письмами.
Варвара замерла с кружкой на полпути ко рту.
— Что значит — магическая?
— То и значит. — Кот лениво потянулся, выпустил когти и зацепил край ящика. Древесина жалобно скрипнула. — Нюхни сама. Пахнет так, будто кто-то очень давно ждал ответа и не дождался. Триста семьдесят пять лет ждал, если точнее.
— Откуда ты…
— Я кот. Я знаю.
Варвара отставила цикорий. Сердце неприятно ёкнуло — так бывало всегда, когда старые дела, которые она привыкла считать просто пыльными бумагами, начинали подавать признаки жизни.
Она не была сильным магом. Вообще не была магом. Когда-то, двадцать лет назад, она окончила Академию Магического Права, но по специальности «Инспектор брачного налога» магия требовалась только для того, чтобы видеть ауру женихов и невест. У Варвары с этим было… сложно.
Она видела ауры. Да. Но видела в них то, чего не видели другие.
— Трещины.
— Не открывай этот ящик, — вдруг сказал Кот совершенно человеческим, серьёзным голосом. — Варя. Я тебя прошу.
Она обернулась.
Кот сидел на полу, поджав хвост, и смотрел на неё так, как смотрел только однажды — когда она притащила в бюро уличного пса и попыталась подселить его на подоконник.
— Там что-то опасное? — спросила Варвара тихо.
— Там то, что ты не сможешь исправить. — Кот моргнул. — А ты, Варя, всю жизнь пытаешься исправить то, что сломано. Даже когда тебя об этом не просят.
Она отвернулась.
В ящике с буквой «О» лежали дела, начатые на букву «О», но так и не законченные. «Ожегов Петр Ильич, 1890 г.р.». «Олейникова Вера Степановна, связь с 1913». «Оливер…»
Варвара отдёрнула руку.
На кончиках пальцев осталось холодное покалывание.
— Оливер, — прошептала она. — Мэри Оливер.
Кот за спиной издал горловой звук, похожий на стон.
2. Женщина, которая придумала любовь
Варвара знала эту историю. Её рассказывали на первом курсе Академии, в день посвящения в инспекторы.
В 1650 году в Лондоне женщина по имени Мэри Оливер открыла первое в мире Бюро ухаживаний и встреч. Она была вдовой, у неё не было ни гроша за душой, но был нюх на людское одиночество. Она садилась напротив человека, смотрела ему в глаза и говорила: «Вам нужна не просто жена. Вам нужна та, кто не побоится вашего шрама». Или: «Вы ждёте принца, но боитесь, что принц окажется лягушкой. А вдруг лягушка — и есть ваше счастье?»
Мэри Оливер соединила триста пар.
Триста гиней она получила за свою работу — по гинее за каждую свадьбу. Триста гиней и проклятие.
Никто не знал, кто наложил проклятие. То ли обманутая невеста, то ли завистливый конкурент, то ли сама Судьба, которой не понравилось, что какая-то смертная лезет в её дела.
Проклятие гласило: «Ни одно твоё сватовство не продлится дольше сорока лет. И сама ты умрёшь в одиночестве, и дело твоё умрёт с тобой».
Мэри Оливер умерла в 1690 году. Ей было шестьдесят восемь. Она так и не вышла замуж.
А дело не умерло.
Оно переходило из рук в руки, из страны в страну, обрастало легендами и долгами. Бюро открывались и закрывались, но где-то в подвалах, на чердаках, в старых особняках оставались филиалы «Наследия Мэри».
Один из них достался Варваре. От троюродной бабки, которая верила, что правнучка сумеет распутать то, что не распутала Мэри.
— Я не умею распутывать, — сказала тогда Варвара, подписывая бумаги о наследстве. — Я умею только хранить.
— Значит, будешь хранить, — ответил голос в трубке. Нотариус был стар, глух и, кажется, давно уже не принадлежал этому миру. — Хранить до тех пор, пока не придёт тот, кто сумеет прочитать.
— Прочитать — что?
Но нотариус уже повесил трубку.
С тех пор прошло пятнадцать лет.
Варвара хранила.
Она подшивала дела, меняла печати, раз в месяц протирала полки от пыли и раз в год получала из Палаты Мер и Весов уведомление, что её лицензия «Сваха категории 3-Б» истекает и подлежит продлению.
Она продлевала.
Она не искала любовь для других — кто она такая, чтобы искать? Она просто проверяла документы, заверяла копии, ставила штампы «В архив» или «На рассмотрение».
И только по ночам, когда за окнами Града Сердец зажигались фонари с тёплым, почти живым светом, Варвара доставала из тайника единственную вещь, которую не показывала никому.
Письмо.
Оно лежало в конверте из плотной кремовой бумаги. На конверте не было адреса — только вензель в виде двух переплетённых колец и надпись от руки выцветшими чернилами:
«Той, кто сможет прочитать между строк».
Варвара не могла прочитать между строк. Она вообще с трудом разбирала почерк — старомодный, с завитушками, словно писавший боялся, что слова разлетятся, если не привязать их узлами.
Но сегодня, в ночь на двенадцатое февраля, когда за окнами выла вьюга, а Кот ушёл охотиться на призрачных мышей в подвал, Варвара снова достала письмо.
И впервые за пятнадцать лет решилась его открыть.
3. Фиолетовый конверт
Она не успела.
Ровно в полночь дверь Бюро «Наследие Мэри» распахнулась без стука.
На пороге стоял курьер Палаты Мер и Весов. Варвара узнала бы его форменный сюртук цвета запёкшейся крови и фуражку с гербом — весы, на одной чаше которых сердце, на другой — пустота.
— Варвара Сергеевна Ковригина? — Курьер не спрашивал, он утверждал. Голос у него был такой, будто он глотал битое стекло и запивал канцелярским клеем.
— Да.
— Вам предписано.
Он протянул конверт.
Фиолетовый.
Варвара взяла его кончиками пальцев. Бумага была холодной, почти ледяной, и на ощупь напоминала не бумагу, а кожу — тонкую, старую, ссохшуюся.
— Можете быть свободны, — сказала она курьеру.
— Я свободен только тогда, когда контракт исполнен. — Курьер не двинулся с места. — Я подожду.
— Это может занять много времени.
— У меня его много.
Курьер шагнул в угол, поставил фуражку на подставку для зонтов и замер, превратившись в почти незаметную тень.
Варвара вскрыла конверт.
Внутри лежал не приказ, не уведомление и не повестка в суд.
Там лежал контракт.
«Палата Мер и Весов, отдел Баланса Душ, Град Сердец.
*Настоящим подтверждается, что гражданка В.С. Ковригина, владелица Бюро «Наследие Мэри», лицензия № 0013-Б, принимает на себя Испытание Веры.*
Суть Испытания: восстановить магическую связь между сторонами, разлучёнными более трёхсот лет назад, и зарегистрировать брак, не состоявшийся в срок.
Крайний срок: 24 часа с момента получения контракта.
В случае неисполнения: лицензия аннулируется, Бюро подлежит закрытию, а магическая энергия, накопленная «Наследием Мэри» за 374 года, переходит в резерв Палаты.
Отказаться нельзя. Оспорить нельзя. Смерть не освобождает от обязательств».
Варвара перечитала контракт три раза.
Потом положила его на стол и посмотрела на кактус.
— Фёдор Михайлович, — сказала она тихо. — Кажется, нам конец.
Кактус молчал. Из угла донёсся скрипучий голос курьера:
— Ваша лицензия всё равно истекает через месяц. Вы не набираете клиентов. В прошлом году у вас было ноль свадеб. В позапрошлом — одна, и та закончилась разводом через три недели. Палата терпела вас пятнадцать лет только из уважения к вашей бабке. Но терпение, знаете ли, не резиновое.
Варвара медленно повернула голову.
— Вы что, мой налоговый отчёт наизусть выучили?
— Я курьер. Я знаю всё, что ношу. — Он помолчал. — И ещё я знаю, что в подвале вашего Бюро уже триста лет лежит нераспечатанное дело.
Варвара похолодела.
— Дело Мэри Оливер, — сказал курьер. — Последнее. То, которое она не успела закончить. Сорок первый клиент. Сорок первая гинея. Вы ведь не знали, что их было не триста, а триста один?
Она не знала.
— Не триста, — повторила она. — А триста один…
— Триста гиней она получила. А триста первая так и осталась лежать в ящике. Вместе с проклятием. Вместе с неотправленным письмом. Вместе с женихом, который так и не пришёл под венец.
Варвара посмотрела на ящик с буквой «О».
Крышка была чуть приоткрыта. Из щели сочился слабый голубоватый свет — тот самый, который Кот назвал «плесенью из неотправленных писем».
— Кто он? — спросила Варвара. — Кто этот сорок первый?
— Его имя вырезано из всех архивов, — ответил курьер. — Осталась только буква. И запах.
— Какой запах?
— Болота. Мха. И чего-то очень древнего, что боится железа и помнит времена, когда люди приносили жертвы на капищах.
Варвара закрыла глаза.
— Болотный царь, — прошептала она. — Вы хотите, чтобы я сосватала Болотного царя?
Курьер молчал.
— Это невозможно. — Она встала, опрокинув стул. — Это не просто невозможно, это безумие! Болотный царь — не человек. У него нет души в том смысле, который вкладывает в это слово Палата. На него не распространяются законы о браке! Его нельзя пригласить в ЗАГС, у него нет паспорта, нет ауры, нет…
— У него есть невеста, — перебил курьер. — Была. Триста семьдесят пять лет назад.
Варвара замолчала.
— Мэри Оливер обещала найти ему невесту, — продолжил курьер. — Он пришёл к ней в Лондон, в 1650-м, переплыв океан, пережив шторм и охотников на нежить. Он заплатил гинею. Свою последнюю золотую монету. Свою триста первую гинею. Она взяла деньги. А потом… умерла. Или не успела. Или испугалась. Никто не знает.
— А вы знаете? — спросила Варвара шёпотом.
— Я курьер. — Он взял фуражку. — Я только ношу. Не спрашивайте меня, что у меня в сумке.
Он надел фуражку и вышел в метель, бесшумно, как тень от облака.
4. Кот, который помнил всё
Варвара сидела на полу в архиве.
Перед ней стоял открытый ящик «О».
Внутри, на самом дне, под слоем пыли и паутины, лежала гинея.
Варвара никогда не видела настоящих гиней. Только на картинках в учебниках по истории магии. Золотая монета с изображением женщины в старинном платье и надписью на латыни: «Amorem non praescribitur» — «Любви не предписано».
Она взяла монету в руки.
И почувствовала, как под пальцами запульсировало живое тепло.
— Не смей.
Голос Кота раздался от двери так внезапно, что Варвара подпрыгнула.
— Не смей её брать, Варя. Положи на место.
— Ты знал, — тихо сказала она. — Ты всё время знал. И молчал.
Кот вошёл в комнату. Шерсть на его загривке стояла дыбом, хвост ходил ходуном.
— Да, знал. — Голос у него был уже не кошачий — низкий, человеческий, с хрипотцой. — И молчал, потому что ты не была готова. Потому что это дело нельзя открывать, пока не придёт срок. А срок…
— Срок пришёл сегодня ночью. — Варвара сжала монету в кулаке. — Двенадцатое февраля. День, когда Мэри Оливер открыла своё агентство. День, когда она взяла ту самую триста первую гинею.
Кот опустил голову.
— Да, — сказал он. — Сегодня ровно триста семьдесят пять лет с того дня.
— Откуда ты знаешь? — Варвара посмотрела ему в глаза. — Ты просто кот. Ты не мог…
— Я не всегда был котом.
Она ждала этого ответа пятнадцать лет.
— Кем ты был? — спросила она.
— Я был… помощником. — Кот отвернулся. — У Мэри Оливер. В Лондоне. Я вёл учёт клиентов, подметал пол, кормил её кота. А когда она умерла, я остался с ней. Не смог уйти. И так и остался.
— На триста семьдесят пять лет?
— Я сделал выбор, Варя. — В его голосе вдруг проступила такая усталость, что у Варвары сжалось сердце. — Я попросил судьбу дать мне время, чтобы исправить то, что она не успела. И судьба дала. Только в обмен на обличье.
— Ты стал котом.
— Я стал её котом. — Он усмехнулся — одними уголками губ. — У Мэри был сиамский кот, Амон. Жирный, наглый, обожал воровать рыбу на рынке. Когда я вселился в его тело, он, честно говоря, только обрадовался. Получил бессмертную душу в придачу к девяти жизням. Мы договорились.
Варвара молчала.
Она смотрела на Кота — на его дымчатую шерсть, белую манишку, умные янтарные глаза — и пыталась представить его молодым клерком в Лондоне XVII века, который подметает пол в конторе мисс Оливер.
— Зачем ты пришёл ко мне? — спросила она. — Пятнадцать лет назад. Зачем ты выбрал меня?
Кот долго смотрел на неё.
— Потому что ты единственная за триста лет, кто не пытался стать Мэри, — сказал он наконец. — Ты не хотела славы. Не хотела денег. Ты просто… хранила. Ты сидела в этой пыльной конторе и хранила её память. Даже не зная, что хранишь.
— Я не умею сватать, — прошептала Варвара. — Я даже свою личную жизнь не устроила. Мне сорок два, я одна, у меня кактус и кот с комплексом бога.
— С комплексом помощника, — поправил Кот. — И это неважно. Важно, что ты можешь услышать голос в этих бумагах. Я видел, как ты разбираешь архив. Ты не читаешь — ты слушаешь. Ты единственная, кто понял, что дело Мэри Оливер — это не отчётность. Это письма. Она писала письма каждому клиенту. Даже тем, кого не успела соединить.
Варвара посмотрела на гинею в своей руке.
— Значит, ей нужно было отправить письмо, — сказала она. — Триста семьдесят пять лет назад. Письмо Болотному царю. Она не успела. Или не смогла. Или…
— Испугалась, — закончил Кот. — Да. Мэри испугалась. Не его. Себя.
— Себя?
— Он был нелюдью. А она была женщиной, которая тридцать лет прожила одна, растила дочь, хоронила мужа. Она боялась, что если полюбит его, то потеряет себя. Потеряет дело. Потеряет ту Мэри Оливер, которую знал Лондон.
— И что случилось?
— Ничего. — Кот зевнул, но зевок вышел фальшивым. — Она просто отложила письмо. Сказала: «Завтра». А завтра не наступило.
Варвара сжала гинею так сильно, что край монеты впился в ладонь.
— Где он сейчас? — спросила она. — Где Болотный царь?
— Там же, где и был. — Кот повёл ухом. — В своём болоте. Ждёт.
— Триста семьдесят пять лет?
— Он бессмертный. Для него триста лет — как для нас три месяца. — Кот помолчал. — Но обида не проходит. Даже у бессмертных.
Варвара встала.
Колени хрустнули, спина затекла — она просидела на полу не меньше часа. Но теперь она точно знала, что делать.
— Где это болото? — спросила она.
— Варя, ты с ума сошла. Ты не можешь просто взять и поехать к Болотному царю. Он не принимает посетителей. Он вообще никого не принимает с 1651 года. У него там, знаешь ли, депрессия.
— Значит, я напишу ему письмо, — отрезала Варвара. — Как Мэри. Только отправлю.
Она села за стол, отодвинула кактус, достала чистый лист бумаги.
Перо замерло над листом.
— Я не знаю, как к нему обращаться, — растерянно сказала Варвара. — «Господин царь»? «Ваше болотное величество»? Просто «Здравствуйте»?
Кот вздохнул, запрыгнул на стол и аккуратно, подушечками лап, придвинул к Варваре старый конверт — тот самый, кремовый, с вензелем.
— Начни с этого, — сказал он. — Перепиши то, что начала Мэри. А дальше слова придут.
Варвара открыла конверт.
Внутри лежал листок, исписанный бисерным почерком XVII века.
«Мой господин,
Я не умею писать таких писем. Все мои письма — деловые. «Уважаемый сэр, имею честь предложить вам кандидатуру...» Я никогда не писала: «Я думаю о вас». Я никогда не спрашивала: «Как ваше болото? Не замёрзло ли? Не зацвело ли ряской?»
Я знаю, что вы не человек. Я знаю, что люди для вас — как комары: надоедают, кусают, исчезают с первым холодом. Но вы пришли ко мне. Вы отдали последнюю гинею. Вы смотрели на меня жёлтыми глазами и ждали, когда я скажу: «Я нашёл вам невесту».
А я смотрела на вас и думала: что, если невеста — это я?
Что, если всё, что я делала тридцать лет — сватала, венчала, считала гинеи — было только подготовкой к тому дню, когда вы войдёте в мою дверь?
Я боюсь дописать это письмо. Потому что, если я его допишу, мне придётся его отправить. А если я отправлю, мне придётся признать: да, я, Мэри Оливер, вдова и мать, владелица брачного агентства, триста раз соединившая чужие сердца — я не умею соединить своё.
Я не знаю вашего имени. Вы не назвали его. Может быть, у царей болот нет имён? Может быть, вы ждёте, что я назову вас сама?
Я назвала бы вас...
Дальше шла клякса. И обрыв строки.
Варвара сидела не дыша.
Перед ней лежало письмо, которое женщина писала триста семьдесят пять лет назад. Письмо, в котором она признавалась в любви тому, кого боялась полюбить.
— Допиши, — сказал Кот тихо. — Ты должна дописать.
Варвара взяла перо.
И вывела на пожелтевшей бумаге, рядом с кляксой Мэри Оливер:
«Я назвала бы вас — Весна».
5. Ночной поезд до станции «Глухово»
Поезд отходил в три часа ночи.
Град Сердец спал, укутанный в снежное одеяло. Фонари горели тускло, как старые свечи. На перроне не было ни души, только смотритель в засаленном тулупе подметал платформу и недовольно косился на женщину с котом в переноске.
— Животных в вагон нельзя, — буркнул он.
— Это не животное, — ответила Варвара. — Это сотрудник бюро. Компенсатор магического фона.
Смотритель хмыкнул, но отцепился.
В вагоне было тепло и пахло старым бархатом. Варвара села у окна, поставила переноску на соседнее сиденье.
— Я не собака, чтобы меня в ящик запирать, — проворчал Кот, высовывая нос наружу. — И при чём тут компенсатор магического фона?
— У тебя шерсть искрит, когда ты злишься. Это может повлиять на работу светильников.
— Я не искрю. Я излучаю достоинство.
— Вот именно. Достоинство магической природы.
Кот фыркнул, но из переноски не вылез.
Поезд тронулся.
За окном поплыли огни Града Сердец — сначала плотные, золотистые, потом редкие, холодные. Город кончался. Начиналась провинция.
Варвара смотрела в темноту и перебирала в голове всё, что знала о Болотных царях.
Это была не её специализация. В Академии Магического Права нежить изучали на факультете Ксенобиологии, а Варвара училась на факультете Баланса. Она знала, что болотные духи бывают разные: есть кикиморы — мелкие, пакостные, живут за печкой или в омутах; есть омутники — те, кто топит пьяных мужиков; а есть Цари.
Цари рождались раз в тысячу лет. Не из людей. Из самой земли, из торфа, из гнилых коряг, из тумана, который стелется над водой на рассвете. Они не были злыми или добрыми. Они были стихией. Как дождь. Как северное сияние. Как запах мокрой листвы в октябре.
Их нельзя было убить. Их нельзя было обмануть. Их можно было только…
— Полюбить, — сказал Кот, словно подслушав её мысли. — Но никто не пробовал.
— Кроме Мэри.
— Кроме Мэри. И она не пробовала — она испугалась.
Варвара помолчала.
— А вдруг он уже не ждёт? — спросила она. — Вдруг за триста лет он забыл и ту гинею, и ту женщину, и ту весну?
— Тогда зачем Палата прислала тебе контракт? — резонно заметил Кот. — Палата не занимается безнадёжными делами. У них каждый конверт на счету.
— Фиолетовый.
— Что?
— Фиолетовый контракт. Это цвет… неоконченного. Нерешённого. Если дело безнадёжно, конверт чёрный. Если решено — белый. А фиолетовый — это значит: ещё не поздно.
Кот высунул нос из переноски, принюхался.
— Откуда ты знаешь?
— Сама придумала. — Варвара усмехнулась. — Три минуты назад.
— Годится, — сказал Кот. И затих.
Поезд нёс их сквозь ночь, сквозь февраль, сквозь снегопад, который становился всё гуще. За окнами уже не было видно ни огней, ни деревьев — только белая круговерть.
— Глухово, — объявил динамик голосом, похожим на скрип несмазанной двери. — Следующая станция — Глухово. Остановка десять минут.
Варвара взяла переноску и вышла под вой метели.
6. Деревня пустых снов
Глухово не значилось ни на одной карте.
Во всяком случае, на тех картах, которые Варвара видела в Академии. Это была неучтённая территория — такие места обычно охранялись старыми договорами между людьми и нежитью. Люди не ходили туда, нежить не выходила оттуда.
Но перрон существовал.
Дощатый, скользкий от наледи, с одной-единственной лампочкой, которая мигала, как подмигивающий глаз.
— Дальше пешком, — сказал Кот, выбираясь из переноски. Шерсть его моментально покрылась инеем, но он даже не чихнул. — Километра три через лес.
— Через лес? — Варвара поправила шарф. — В метель?
— Болотные цари не любят, когда к ним приходят по дороге. Дороги — людское изобретение. А болото любит тропы, которые каждый раз разные.
— Утешил.
Они пошли.
Варвара никогда не была в настоящем лесу. Только в парках Града Сердец — ухоженных, с ровными дорожками и скамейками. Здесь лес дышал иначе — сыро, глубоко, древне. Снег не скрипел, а чавкал под ногами, потому что под ним была не замёрзшая земля, а живая вода.
— Мы уже на болоте? — спросила Варвара шёпотом.
— Почти. — Кот шёл впереди, прокладывая путь в темноте. — Чувствуешь запах?
Она принюхалась.
Среди морозной свежести вдруг проступил другой запах — тёплый, травяной, почти летний. Пахло мятой, мёдом и чем-то ещё, что Варвара не могла определить. Чем-то, отчего защипало в носу и защипало в груди.
— Багульник, — сказал Кот. — Он цветёт здесь круглый год. Даже под снегом. Это его земля.
— Чья?
— Того, кого ты ищешь.
Лес расступился внезапно.
Варвара вышла на берег огромного озера — или не озера, а чёрной глади, в которой отражалось небо, хотя неба уже не было видно. Только тьма и редкие звёзды.
Посреди глади стоял дом.
Он не был похож ни на одно жилище, которое она видела. Не изба, не терем, не замок. Он словно вырос из воды — из коряг, из тины, из сплетённых корней. Стены его были живыми: они шевелились, дышали, по ним стекали капли.
— Он знает, что ты пришла, — сказал Кот. — Смотри.
Из чёрной воды поднялась фигура.
Варвара не увидела лица — только силуэт, огромный, как вековая сосна. И глаза. Жёлтые. Светящиеся в темноте.
— Триста семьдесят пять лет, — произнёс голос. Низкий, как гул земли. — Я ждал ответа триста семьдесят пять лет.
Варвара сжала в кармане гинею и письмо.
— Я принесла его, — сказала она. — Простите, что так долго.