**История первая. Сад на подоконнике**
Лене двадцать два, и каждое утро у неё начинается не с будильника, а со света. Она просыпается не потому, что надо, а потому, что солнце решает заглянуть в её комнату ровно в 7:43. Лена лежит с открытыми глазами и смотрит, как пылинки танцуют в золотом луче. Раньше она вскакивала, спотыкаясь о кроссовки, и бежала на электричку. Теперь она позволяет себе понежиться ещё семь минут. В углу комнаты тихо гудит увлажнитель воздуха, пахнет лавандой. На подоконнике — пятнадцать горшков с зеленью, и это её маленькая империя. Она медленно садится на кровати, поправляя тонкий хлопок ночной сорочки. Волосы рассыпаются по плечам, и ей не нужно их убирать. Лена смотрит на своё отражение в тёмном экране телевизора и улыбается. Она нравится себе сегодня. Раньше ей вечно что-то мешало: форма носа, цвет помады, отсутствие планов на вечер. Теперь она просто пьёт воду мелкими глотками, чувствуя, как прохлада стекает в живот.
На кухне закипает чайник, но она не торопится его выключать. Лена любит этот момент, когда пар начинает клубиться под крышкой, предвещая уют. Она достаёт тяжёлую керамическую кружку, обжигает пальцы и ставит её на деревянную подставку. В заварке — лепестки гибискуса и кусочки имбиря. Чай получается рубиновым, как драгоценность. Лена делает первый глоток и закрывает глаза. Телефон тихо лежит экраном вниз — она перестала проверять его по утрам. Там больше нет ничего срочного. Раньше ей казалось, что мир рухнет, если она ответит на сообщение через час. Мир не рухнул. Мир просто продолжил вращаться, пока она училась быть медленной.
Лена подходит к окну и открывает раму. Воздух марта сырой и пахнет оттаявшей землёй. Она вдыхает полной грудью, и ключицы красиво выступают над воротником свободного свитера. Кошка трётся о её щиколотку, требуя завтрак. Лена наклоняется, проводит рукой по мягкой шерсти. Она разговаривает с кошкой шёпотом, потому что утро не терпит громких звуков. В холодильнике — творог, мёд и грецкие орехи. Она нарезает банан тонкими кружочками, стараясь, чтобы каждый был одинаковой толщины. В этом нет смысла, но есть эстетика. Лена сервирует поднос, кладёт салфетку с вышивкой, ставит крошечную вазочку с живым цветком. Это завтрак королевы, у которой нет подданных, но есть корона из собственных волос.
Она ест медленно, разжёвывая каждую ягоду. Вкус взрывается на языке, и она удивляется тому, как много вкуса ранььше проходило мимо неё. Включив музыку, она выбирает не плейлист «для бега», а пластинку с женским джазом. Саксофон льётся тягучим мёдом. Лена откидывается на спинку стула и смотрит в потолок. Ей никто не пишет. Никто не звонит. Тишина больше не кажется пугающей — она стала бархатной. Раньше она боялась остаться одна и потому заполняла себя чужими голосами. Теперь голос внутри неё зазвучал громче. Она берёт блокнот, но не для списка дел, а для рисунка. Пальцы неуверенно держат уголь, но она рисует профиль девушки с закрытыми глазами.
Время течёт незаметно. Лена замечает, что на часах уже одиннадцать, но чувства вины нет. Раньше она считала, что продуктивность измеряется количеством галочек. Теперь она знает: продуктивность — это количество осознанных вдохов. Она идёт в ванну, пуская воду чуть теплее, чем обычно, чтобы не обжигаться. На полке — соль, пена, масла. Она выбирает запах кедра и апельсина. Вода покрывает тело, и она смотрит на свои ноги, на изгиб коленей, на гладкую кожу. Она благодарна этому телу за то, что оно носит её по земле. Она больше не ищет в нём изъяны. Лена закрывает глаза и позволяет воде убаюкать себя. В квартире тихо, только редкие звуки машин с улицы. Ей двадцать два, она здорова, она свободна. Она никуда не бежит.
После ванны она не сушит волосы феном, давая им высохнуть естественно, тяжёлыми влажными волнами. Она садится в кресло у окна с книгой. Читает абзац, отрывается, смотрит на облака. В книге героиня куда-то постоянно едет, кого-то спасает, завоёвывает мир. Лена закрывает книгу. Ей не нужно никого спасать. Особенно себя. Она берёт расчёску и медленно проводит по длине волос, наблюдая, как блики играют на русых прядях. Счастливая девушка не та, у которой всё успелось, а та, которой ничего не нужно догонять. Лена улыбается своим мыслям. Сегодня она никуда не пойдёт, и это лучший план на свете.
**История вторая. Медленный танец на кухне**
Алисе двадцать четыре, и в её жизни нет мужчины, но есть утро субботы, которое принадлежит только ей. Она просыпается от собственного ровного дыхания, а не от противного звука будильника «Опять понедельник». В комнате полумрак, плотные шторы не пропускают город, и она благодарна им за это убежище. Алиса потягивается под пуховым одеялом, чувствуя, как хрустят позвонки, расправляясь после сна. Ноги находят прохладный уголок простыни, и она довольно выгибает стопу. Она лежит, разглядывая трещинку на потолке, которую раньше считала дефектом, а теперь считает частью интерьера. Ей не нужно вставать. Никто не ждёт, никуда не опаздывает. Она — хозяйка своего времени.
Алиса встаёт только тогда, когда живот начинает настойчиво напоминать о завтраке. Она идёт босиком по холодному ламинату, вздрагивая от этого контраста с теплом одеяла. На кухне она первым делом открывает холодильник и просто смотрит внутрь, как в телевизор. Раньше она хватала первый попавшийся йогурт, проглатывая его на ходу, стоя над раковиной. Теперь она достаёт яйца, сливки, зелень, масло. Она решает сделать яичницу не просто яичницей, а произведением искусства. Пока сковорода греется, она нарезает помидор тонкими ломтиками, раскладывая их веером. Масло шипит и пузырится. Алиса разбивает яйцо одной рукой, как шеф-повар, но медленно, смакуя момент, когда желток остаётся целым, оранжевым солнцем.
Она готовит и танцует. В наушниках — старая французская музыка, аккордеон и женский шёпот. Бёдра сами движутся в такт, обтянутые шёлком пижамных штанов. Она напевает, даже не зная слов. Лопатка в руке становится микрофоном. Алиса подходит к окну и видит своё отражение в тёмном стекле: растрёпанная, счастливая, с яичной скорлупой на футболке. Она смеётся вслух. Никто не видит, значит, можно быть любой. Завтрак перекочёвывает на поднос, но она не несёт его в комнату. Она садится прямо на столешницу, свесив ноги. Это детское воспоминание — сидеть на кухонном столе, пока мама не видит. Теперь она сама себе мама и сама себе разрешает.
Вкус яичницы божественный. Она чувствует соль, перец, мягкость сливочного масла. Алиса жуёт медленно, глядя, как запотевает стакан с соком. Она думает о том, как много лет пыталась кому-то понравиться. Красила волосы в цвета, которые не шли, носила туфли, натирающие мозоли. Теперь она нравится себе без всего этого. Натуральный цвет волос — мышиный? Нет, пепельный русый. Он переливается на солнце сотней оттенков. Она накручивает прядь на палец и отпускает. Волосы пружинят. Она красива той красотой, которую не нужно демонстрировать в инстаграме. Это красота для неё самой.
После завтрака Алиса не моет посуду сразу. Она оставляет тарелку в раковине и возвращается в комнату. Садится на пол, скрестив ноги, и открывает ноутбук. Работа подождёт. Она заходит на сайт с билетами и просто смотрит на фотографии городов. Париж, Рим, Токио. Она не покупает, она мечтает. Раньше она планировала путешествия как военную операцию: по минутам, по достопримечательностям. Теперь ей хочется просто уехать и сидеть в кафе, глядя на прохожих. Она закрывает ноутбук. Вместо этого она берёт телефон, ставит на беззвучный режим и кладёт под подушку. Весь мир может подождать, пока она пьёт остывший кофе. Она подходит к зеркалу в полный рост. На ней старая растянутая майка. Она снимает её и встаёт перед зеркалом в белье.
Алиса изучает себя без критики. Родинка на ребре — как карта созвездия. Шрам на колене — память о велосипеде в десять лет. Она гладит свой живот, который не плоский, как у моделей, но тёплый и живой. Она красива не вопреки, а благодаря. Счастливая девушка больше не борется с собой. Она дружит. Алиса надевает мягкое платье из хлопка, цвета утреннего неба. Ей некуда идти, но она хочет быть красивой просто так. Она достаёт помаду — не красную, а нежно-розовую, почти прозрачную — и красит губы, глядя в зеркало ванной. Улыбается своему отражению. «Привет, красавица», — шепчет она. Губы пахнут ванилью. День только начинается, но он уже идеален.
**История третья. Девочка и пионы**
Кате двадцать один, и она работает флористом, хотя училась на юриста. Родители до сих пор вздыхают, думая, что это временно. Но Катя знает: это навсегда. Она приходит в магазин раньше всех, чтобы застать тишину до открытия. В подсобке пахнет влажной землёй и холодом холодильников. Катя надевает фартук, завязывая тесёмки на бант сзади. Она открывает коробки с новым завозом. Пионы — плотные, тугие бутоны, которые пахнут раем. Она берёт стебли, осторожно, как младенцев, и ставит в воду. Она разговаривает с цветами. Глупо, но они откликаются — раскрываются быстрее.
Катя не спешит собирать букеты. Она садится на низкую табуретку и просто перебирает лепестки. Один упал на пол, розовый, почти прозрачный на просвет. Она поднимает его и кладёт в карман фартука. Это её талисман. Раньше она носила каблуки и бегала по судам с папками. Там, в душных коридорах, она забывала дышать. Здесь она дышит каждую секунду. Входит первая покупательница — нервная, говорит в телефон, требует розы «чтобы стояли неделю». Катя собирает букет спокойно, вкладывая в каждый цветок частицу своей медитации. Женщина убегает, даже не посмотрев на Катю. Катя не обижается. Она знает, что та женщина — несчастна. Счастливые не кричат в трубку.
В перерыве Катя выходит на маленький задний дворик. Там стоит пластиковый стол и стул. Она приносит чай в термосе и пьёт, глядя в небо между крышами. Она достаёт маленькое карманное зеркальце. Смотрит на себя. Волосы убраны в небрежный пучок, выбившиеся пряди вьются у висков. Щёки розовые от влажности в магазине. Она красива без косметики. Она улыбается, и ямочки появляются сами собой. Раньше она стеснялась этой детской черты. Теперь считает её своей суперсилой. Катя закрывает глаза. Слышит шум машин, редкий лай собаки, своё сердце — бьётся ровно. Она никуда не спешит.
После работы она не бежит в метро. Она идёт пешком через парк, хотя это на сорок минут дольше. Она несёт домой увядающую гортензию, которую жалко выкидывать. Лепестки шуршат бумагой. Катя смотрит на других девушек — они бегут, согнувшись под тяжестью сумок и проблем. Она чувствует себя привилегированной. У неё нет больших денег, нет квартиры в центре, нет жениха. Но у неё есть время. Дома она ставит гортензию в старую вазу, хотя та уже потеряла товарный вид. Красота не обязана быть свежей, чтобы оставаться красотой. Катя включает старый фильм, ложится на диван, поджав ноги. Смотрит чёрно-белые кадры. Актрисы там медленные, плавные. Никто не суетится. Она учится у них. Счастливая девушка — та, кто не боится тишины. Катя засыпает под шум дождя, а ваза с гортензией стоит на подоконнике, охраняя её сны.
**История четвертая. Вдоль по набережной**
Вере двадцать пять, и она живёт в городе у реки. Каждое воскресенье, если нет дождя, она идёт на набережную. Одна. Раньше она ждала компанию, соглашалась на всех, кто позовёт. Теперь она сама себе компания. Вера надевает свободное льняное платье, панаму и берёт с собой книгу, хотя читать не планирует. Ей просто нравится вес книги в сумке, как гарантия, что ты не одна. Она идёт медленно, рассматривая брусчатку под ногами. Каждый камень — со своим узором. Она наклоняется, чтобы потрогать один, нагретый солнцем. Мимо пробегают спортсменки в обтягивающей форме, нагруженные бутылками с водой. Вера не завидует. Бег — это побег. Она же пришла остаться.
Она садится на скамейку с видом на воду. Река течёт не спеша, маслянистая и серая. Вера снимает панаму, волосы падают на спину. Она чувствует, как ветер перебирает их, как пальцы любовника. Она закрывает глаза и поднимает лицо к солнцу. Тёплые пятна проступают сквозь веки. Она дышит глубоко, чувствуя, как лёгкие наполняются воздухом, пахнущим рыбой и бензином. Горько-сладкий запах жизни. Рядом присаживается старушка с пакетом семечек. Они не разговаривают, но сидят в параллельных мирах, объединённых одной скамейкой. Вера думает: вот она, счастливая, через сорок лет. Такая же спокойная.
Она достаёт телефон, но не чтобы листать ленту. Она открывает камеру и фотографирует свою руку на фоне реки. Пальцы тонкие, кожа гладкая. Она ещё молода. Мысль не пугает, а радует. У неё есть время не торопиться. Она пишет заметку самой себе: «Помни этот ветер». Потом удаляет заметку. Это нельзя сохранить в телефоне. Это можно только прожить. Вера смотрит на пары, проходящие мимо. Девушки смеются, держа за руку мужчин. У Веры никого нет, но она не чувствует ущербности. Она целостна сама по себе. Ей не нужен кто-то, чтобы завершить картину. Она сама — картина, ещё недописанная, но уже прекрасная.
Через час она идёт дальше, к причалу. Там продают мороженое в вафельных стаканчиках. Она берёт фисташковое, самое дорогое, не глядя на ценник. Маленькая роскошь для себя. Сладкая струйка течёт по пальцу, она облизывает его, как в детстве. Мороженое холодное, ломит зубы, но она ест медленно, позволяя таять во рту. Раньше она не позволяла себе десертов, боясь поправиться. Теперь она знает: счастье не в джинсах на размер меньше. Счастье в этом моменте. Она доедает последний кусочек вафли, крошки падают на платье. Она стряхивает их, не раздражаясь. Вода плещется о гранит. Вера встаёт, отряхивает юбку и идёт домой. Она не спешит. Солнце садится, но её день не заканчивается. Он просто перетекает в вечер.
**История пятая. Часы сломались**
У Марины сломались часы. Механические, винтажные, с кремовым циферблатом. Она отнесла их в мастерскую, и мастер сказал: «Две недели». В первую неделю Марина паниковала. Она опаздывала на встречи, срывала дедлайны, чувствовала себя голой без ремешка на запястье. А потом перестала. Она поняла, что мир не взорвался. Она выключила уведомления, перестала спрашивать у прохожих «Который час?». Время перестало быть врагом. Марина смотрит на пустое запястье — белая полоска незагорелой кожи. Скоро она сравняется с общим тоном. Она не будет покупать новые часы. Она свободна.
Марине двадцать три. Она иллюстратор. Раньше она считала, что должна рисовать по шесть часов в день, иначе она бездарь. Теперь она садится за стол только тогда, когда чувствует дрожь в пальцах. Это может быть утром, может быть ночью. Кисть ложится в руку, как продолжение тела. Она смешивает краски на палитре: капля синей, капля белой, бесконечность неба. Она не рисует для заказчиков. Она рисует для себя. Лист бумаги — это территория без дедлайнов. Она выводит линию, медленно, следя за изгибом. Дышит. Ошиблась? Нет, это просто другой узор.
Она работает дома, в мансарде. Окно выходит на крыши. Марина любит смотреть на дымы из труб. Они поднимаются медленно, растворяются в сером небе. Ей не нужно быть везде. Ей хорошо здесь. Она встаёт из-за стола, подходит к зеркалу. На ней старая рубашка парня, которого больше нет в её жизни. Раньше она хотела выбросить её, стереть память. Теперь носит как домашнюю. Ткань мягкая, вылинявшая, пахнет порошком. Она больше не плачет по нему. Она просто живёт в этой рубашке, как в прошлом, которое перестало болеть. Марина распускает волосы. Они длинные, до пояса. Она не стриглась два года. Это её грива, её защита. Она заплетает ленивую косу, сбиваясь, начиная заново. Неважно, как выглядит причёска. Важно, как чувствуют себя корни.
Вечером к ней приходит подруга. Они пьют вино из высоких бокалов, хотя вино дешёвое. Подруга жалуется на парня, на работу, на нехватку времени. Марина слушает молча. Она не даёт советов. Раньше она сыпала готовыми рецептами: «Уйди», «Уволься», «Купи абонемент». Теперь она знает: совет — это насилие. Она просто наливает ещё вина. Подруга смотрит на неё с завистью: «Ты такая спокойная». Марина улыбается. Она не рассказывает про сломанные часы. Это её тайна. После ухода подруги она моет бокалы, вытирает их до скрипа и ставит в шкаф. Вода тёплая, пена пахнет лимоном. Она ложится в постель рано. Читает книгу фонариком телефона, как в детстве под одеялом. Счастливая девушка не следит за временем. Она следит за своим дыханием.
**История шестая. Кофе на вынос не предлагать**
Анна работает бариста, но ненавидит слово «кофе с собой». Ей нравится, когда люди садятся за столики, ставят локти на столешницу, смотрят в окно. Ей нравится готовить кофе медленно, с чувством. Она трамбовкой утрамбовывает таблетку молотых зёрен с силой молитвы. Рожок щёлкает, вода шипит. Эспрессо течёт тонкой струйкой, ореховой пенкой. Анна нюхает чашку, прежде чем поставить на блюдце. Кофе должен пахнуть шоколадом и землёй. Клиент ждёт, но Анна не ускоряется. Клиент видит, что она не рабыня, а художник. Некоторые нервничают, смотрят на часы. Анна думает: «Бедные».
Анне двадцать шесть. В её жизни был роман с начальником, закончившийся плохо. Она уволилась из модного места и пришла в маленькую кофейню на окраине. Здесь нет проходимости, нет премий. Есть только зерно, вода и её руки. Она приходит на смену утром и первым делом зажигает аромалампу. Пахнет апельсином. Она поправляет фартук, завязывает его так, чтобы он сидел идеально. Снимает волосы — они тяжёлые, медные, крашеные хной. Раньше она красилась в блондинку, тратила часы в салонах. Теперь хна — это ритуал. Два часа с пакетом на голове, пахнет сеном. Она читает книгу, пока краска делает своё дело. Это время для себя, а не для результата.
В обед, когда затишье, Анна делает кофе для себя. Не американо галопом, а раф с лавандой. Она взбивает молоко до плотной, глянцевой пены, вливает в чашку, рисуя зубочисткой сердечко. Садится за столик у окна. Солнце светит в спину, нагревая свитер. Она пьёт маленькими глотками, чувствуя, как сладость оседает на языке. Смотрит на улицу. Мама с коляской, старик с газетой, девушка, которая бежит, спотыкаясь на каблуках. Анна была той девушкой. Теперь она сидит по эту сторону стекла. Она не жалеет ту себя. Она благодарна. Та бегущая девочка привела её сюда.
В кофейню заходит парень. Красивый, смущённый. Заказывает американо. Они разговаривают о погоде. Анна чувствует его взгляд на своих руках, на веснушках. Раньше она подкрашивала их тональным кремом. Сейчас они яркие, летние. Она не строит планов. Не прикидывает, будет ли свадьба. Она просто отдаёт ему стакан. «Приходите ещё». Он улыбается. Анна не ждёт, что он вернётся. Ей хорошо и без него. Вечером она закрывает кофейню, моет кофемашину, протирает стойку. Усталость приятная, мышечная. Она идёт домой пешком. Небо тёмно-синее, почти чёрное. В подворотне пахнет жареной картошкой из окна. Анна глубоко вдыхает. Счастье — это когда никуда не надо бежать. Особенно от себя.
**История седьмая. Девочка, которая выключила звук**
Рита выключила звук на телефоне месяц назад и больше не включала. Сначала звонили, потом перестали. Мир не рухнул. Рита — звукорежиссёр на телевидении. Ирония в том, что её жизнь полна громких звуков, но тишина — это её личный бунт. Каждое утро она просыпается и не тянется к телефону. Она лежит и слушает тишину квартиры. Холодильник гудит басом, часы тикают тенором. Она дирижирует этими звуками в голове. Раньше она вскакивала на звук будильника, как солдат. Теперь она встаёт, когда тело само говорит: «Хватит».
Рите двадцать семь. У неё разъезжаются локти и колени — кожа на них сухая. Раньше она мазала их дорогим кремом и злилась, что они не идеальны. Теперь она натирает их маслом ши медленно, круговыми движениями, как будто полирует драгоценность. Кожа становится мягкой, но не идеальной. И это нормально. Она смотрит на себя в зеркало ванной. Волосы короткие, под мальчика. Она остригла их год назад в порыве отчаяния после расставания. Сейчас они отросли до подбородка, и это её новый образ. Она крутит головой, пряди летят. Свобода — это когда не жалко длины.
Рита идёт на кухню варить яйцо. Ровно шесть минут, она засекает по старому таймеру, который крутится, как циферблат. Пока яйцо варится, она стоит, прислонившись бедром к тумбе, и смотрит в окно. Во дворе бабушка кормит голубей. Птицы наглые, толстые. Рита улыбается. Она чувствует связь с этой бабушкой. Они обе никуда не спешат. Таймер щёлкает. Рита выключает газ, заливает яйцо холодной водой. Чистит его аккуратно, чтобы не повредить белок. Солит крупной солью. Ест над раковиной, кроша желток. Раньше она считала это моветоном. Теперь это свобода.
Днём она идёт в парк с диктофоном. Это её работа, но сейчас это развлечение. Она записывает звуки: ветер в листве, скрип качелей, детский смех. Она носит наушники, но не для того, чтобы отгородиться, а чтобы приблизить мир. Она садится на траву, не боясь испачкать джинсы. Солнце печёт макушку. Она снимает наушники, слышит реальность. Громко. Живо. Она закрывает глаза и просто слушает. Это её медитация. Рита достаёт из сумки яблоко. Кусает, брызгает соком. Кисло. Она морщится и смеётся. Счастливая девушка не та, у которой всё сладко. А та, которая чувствует вкус.
Вечером она идёт на крышу. У неё есть ключ, остался от бывшего. Она не вернула. Крыша — её место силы. Город внизу гудит приглушённо, как огромный улей. Рита смотрит на огни. Они загораются не все сразу, а по очереди, как будто кто-то зажигает свечи. Она достаёт телефон, проверяет входящие впервые за день. Три сообщения от мамы, одно от подруги. Она ответит завтра. Сейчас она смотрит на закат. Небо оранжевое у горизонта и синее над головой. Это лучший звук — звук тишины. Рита не знает, что будет через год. И ей это не страшно.
**История восьмая. Вышивка крестиком**
Настя вышивает. Ей двадцать, она самая младшая в этой подборке, но уже самая мудрая. Она учится на четвёртом курсе филфака, но не бегает по конференциям. Она сидит дома с пяльцами. Родители в панике: «У тебя нет амбиций!». У Насти есть амбиции. Она хочет вышить рушник, как у прабабки. Крестики ложатся ровной строчкой, изнанка — чистая, как лицо. Она вышивает красным по белому, древние символы плодородия. Ей не нужно плодородие, ей нужен ритм. Игла входит в ткань, выходит. Вдох, выдох.
Она сидит у окна в старом кресле, поджав ноги. На коленях — пяльца, на носу — очки для близорукости. Стекла увеличивают глаза, делают их огромными, как у совы. Волосы убраны шпильками, но выбиваются, падают на лоб. Настя дует на них, не отрываясь от работы. Нити путаются, она терпеливо распутывает пальцами. Раньше она рвала, злилась, начинала заново. Теперь распутывание — часть процесса. Это как распутывать мысли в голове. Не рубить, а распутывать.
К ней приходят однокурсницы, рассказывают о стажировках за границей, о грантах. Настя кивает. Ей не завидно. Она знает, что её время придёт. Или не придёт. Она не привязывает счастье к датам в резюме. Она привязывает его к этому белому полотну, которое медленно, день за днём, покрывается алыми узорами. Подруга говорит: «Ты как пенсионерка». Настя улыбается. В слове «пенсионерка» нет оскорбления. Это просто другой темп. Она предлагает подруге чай. Подруга отказывается, спеши ...на конференцию. Настя не провожает её. Она наливает чай себе. Мятный, в любимую кружку с отбитой ручкой. Она не выбрасывает разбитое. Она склеивает, зачищает края, делает вещи долговечными. Кружка греет ладони. Настя ставит её на пол, рядом с клубком ниток. Вышивка требует жертв — кошка уже дважды пыталась играть с хвостом красной нити. Настя отгоняет её беззлобно, шёпотом.
Вечером она рассматривает свою работу при лампе. Свет падает на пяльца, выхватывая каждый крестик. Она считает их, но не для контроля, а для удовольствия. Сто двадцать три красных креста. Завтра будет ещё сто. Она чувствует связь с женщинами своего рода. Прабабка вышивала при свечах, бабка — при электричестве, мама — уже не вышивала, некогда было. Настя восстанавливает эту прерванную нить. Она не торопится закончить полотно. Ей не нужно вешать его на стену. Ей нужен сам процесс — медитация иглы. Настя снимает очки, трёт переносицу. Отпечаток от дужек остаётся на коже. Она смотрит в тёмное окно. Видит своё отражение: молодая девушка, склонённая над шитьём. Она похожа на героиню старинной фотографии. Но она живая, дышит, молода.
Настя ложится спать поздно. Выключает свет, лежит с открытыми глазами. В темноте перед глазами всё ещё плывут красные крестики. Она засыпает с улыбкой. Ей не нужно покорять мир. Мир и так у неё на коленях, вышитый шерстяными нитками.
**История девятая. Девушка, которая не пошла на вечеринку**
Карина надела красивое платье. Алое, в пол, с открытой спиной. Туфли на каблуке стояли у двери, готовые. Макияж был сделан идеально — стрелки, как у кошки, губы вишнёвые. Подруги ждали её в клубе, сбрасывали фото бокалов в сторис. Карина посмотрела на себя в зеркало прихожей. И вдруг ей стало так хорошо стоять здесь, в тишине, в этом платье для выхода в свет, что выходить расхотелось совсем. Она разулась. Сняла серёжки, тяжело упавшие в шкатулку с глухим стуком. Смыла помаду ватным диском. Осталась в платье, но босиком.
Карине двадцать восемь. Она боится, что это переходный возраст, но на самом деле это взросление. Раньше она панически боялась пропустить что-то важное. Ей казалось, что вечеринка — это место, где случается жизнь. Теперь она знает: жизнь случается здесь. Она прошла на кухню, налила минералки в хрустальный бокал (не в стакан, в бокал — раз уж наряд обязывает). Включила не громкую музыку, а тихое радио. Свет приглушила. Села за стол, поправила юбку. Алый шёлк струился по голому полу. Она смотрела на огни города с пятнадцатого этажа и пила воду мелкими глотками.
Подруги писали: «Ты где?». Она отвечала: «Уже сплю». Это была неправда. Она не спала. Она сидела в вечернем платье на собственной кухне и чувствовала себя богиней. Никто не видел её красоты сегодня. Но она видела. Этого достаточно. Она вставала, кружилась перед зеркалом в коридоре, юбка взлетала колоколом. Она смеялась над собой. Сумасшедшая девушка в пустой квартире танцует сама с собой. Но это не безумие. Это свобода.
Она заказала пиццу. Когда курьер приехал, она вышла в подъезд в пальто на голое платье. Парень смотрел на неё с недоумением. Ей было всё равно. Пицца была горячей, сыр тянулся. Она ела её руками, сидя на полу перед телевизором. Крошки падали на шёлк. Она стряхивала их, не раздражаясь. Платье можно почистить. Момент не повторить. Она чувствовала себя немного декадентом, немного героиней французского кино. Дождь начался неожиданно, забарабанил по карнизу. Карина встала, подошла к окну, прижалась лбом к прохладному стеклу. Капли стекали вниз, как слёзы. Она не плакала. Она улыбалась.
Она легла спать в этом платье. Просто легла поверх одеяла, укрылась пледом. Ткань мялась, но ей было всё равно. Утром она проснётся, снимет его, повесит в шкаф. Но сегодня ночью она спит в нём, как принцесса, которая отменила бал. Счастливая девушка не обязана выходить в свет, чтобы сиять.
**История десятая. Веснушки**
У Леры веснушки. Не лёгкая «золотая пыльца», а полноценные, щедрые, густо посаженные на носу и скулах. Раньше она ненавидела их. Пудрила в три слоя, пробовала отбеливающие кремы, плакала в подушку. В школе дразнили «рыжей», хотя волосы у неё русые. Она носила чёлку до бровей, чтобы спрятать лицо. А этим летом Лера посмотрела на себя в зеркало и поняла: веснушки — это не дефект. Это рисунок. Уникальный, как отпечаток пальца. Она выбросила тональник. Не сразу, постепенно. Сначала просто оставляла нос нетронутым. Потом перестала маскировать щёки. Кожа вздохнула с облегчением.
Лере двадцать четыре. Она работает в библиотеке, хотя закончила биологический. Родители вздыхают, но Лере плевать. Библиотека — это храм тишины. Там пахнет бумагой, временем, пылью веков. Она носит стопки книг медленно, прижимая их к груди. Расставляет по полкам, проводя пальцами по корешкам. Раньше она стеснялась своих рук — веснушки были даже там. Теперь она носит открытые блузки, закатывает рукава. Читатели смотрят на неё, на эти россыпи корицы. Маленькие девочки подходят и спрашивают: «А это заразно?». Лера смеётся. «Это магия», — отвечает она.
В обед она выходит на крыльцо с яблоком. Садится на ступеньки, подставляет лицо солнцу. Веснушки темнеют, наливаются цветом. Она чувствует, как они проступают на коже, как проступают звёзды на небе. Она достаёт маленькое зеркальце и разглядывает себя. Без осуждения. С любопытством. Ей нравится, как одна веснушка лежит прямо на губе. Раньше она считала её уродливой родинкой. Теперь — изюминкой. Она улыбается своему отражению. Ямочки и веснушки. Идеальный дуэт.
После работы она не бежит в метро. Она идёт через сквер. Садится на лавочку к бабушкам. Бабушки говорят: «Солнышко поцеловало». Лера кивает. Солнце её любовник. Оно оставляет следы. Она достаёт книгу, но не читает. Просто держит на коленях. Смотрит на молодые пары, на мам с колясками. Не завидует. У неё есть время. У неё есть веснушки. Вечером дома она наносит увлажняющий крем, втирая его лёгкими движениями. Кожа сияет, веснушки становятся глянцевыми. Она не считает их. Она просто принимает их как факт своей красоты. Лера ложится спать, думая о том, что завтра снова выйдет солнце. И оно снова её поцелует. Счастливая девушка не та, у которой идеальная кожа. А та, которая не боится показать своё настоящее лицо.
**История одиннадцатая. Просто плыть**
Соне двадцать девять, она почти старуха по меркам инстаграма. У неё нет мужа, нет детей, нет ипотеки. У неё есть абонемент в бассейн. Каждый вторник и четверг она идёт туда, как на свидание. Вода хлорная, пахнет химией, но Соня чувствует в этом запахе жизнь. Она переодевается медленно, не торопясь. Купальник у неё не бикини, не соблазнительный. Простой, чёрный, закрытый. Она не собирается никого соблазнять. Только воду. Она моется в душе, смывая город. Волосы убирает под резиновую шапочку — некрасиво, зато практично.
Она выходит к бортику. Здесь шумно, эхо от плитки, крики детей. Но Соня ныряет — и тишина. Под водой нет звуков, только биение собственного сердца. Она плывёт брассом, медленно, размеренно. Руки загребают воду, ноги работают, как лягушки. Она смотрит на голубую дорожку под собой. Ниже — тёмная глубина. Она не боится. Вода держит. Раньше Соня плавала быстро, ставила рекорды, соревновалась сама с собой. Теперь она просто плывёт. Считает гребки. Раз, два, три. Вдох в сторону, выдох в воду.
На соседней дорожке тренер гоняет девочек-спортсменок. Они пыхтят, отплёвываются, срывают дистанцию. Соня смотрит на них с нежностью. Она была такой. Сейчас она — черепаха, а не заяц. Но черепахи живут двести лет. Соня переворачивается на спину. Лежит на воде, раскинув руки. Потолок высокий, лампы светят сквозь толщу воды. Ей не нужно никуда плыть. Она просто держится на поверхности. Это главный навык счастливой жизни. Не тонуть.
После бассейна она сидит в хаммаме. Капли пота выступают на лбу, на верхней губе. Она чувствует, как очищается. Не только кожа — мысли. Она пьёт воду из пластикового стаканчика, мелкими глотками. Смотрит на своё тело. На животе есть складки, на бёдрах целлюлит. В раздевалке горит яркий свет, беспощадный. Соня не отворачивается. Она принимает это тело. Оно проплыло сегодня километр. Оно сильное. Оно красивое не по стандартам, а по факту своего существования.
Она сушит волосы феном. Они длинные, тяжёлые, русые с проседью. Она не красит седину. Ей нравится эта серебряная нить на висках. Это не старость. Это опыт. Соня наносит крем на лицо, на шею, на руки. Кожа пахнет кокосом. Она одевается не спеша, наслаждаясь каждым жестом. Выходит на улицу. Воздух осенний, прозрачный. Листья шуршат под ногами. Она идёт пешком, не замечая времени. В кармане звонит телефон. Она не слышит. Она слушает ветер. Дома её ждёт кошка и недочитанная книга. Никто не ждёт ужина. Никто не ждёт отчёта. Никто не ждёт ребёнка. Она свободна. Соне тридцать почти. Она молода. Она красива. Она никуда не спешит. Счастливая девушка — это не статус, не достижение. Это ежедневный выбор. И сегодня она снова выбрала себя.