У моей дочери не будет бабушки и дедушки. Не будет тех тёплых воскресных посиделок с пирогами, тех нежных морщинок у глаз, когда они смотрят на внучку, тех мудрых советов, которые так нужны маленькому человечку в этом непростом мире. Всё это отняли у нас не войны и не болезни — отняли собственные родители моими руками.
После всего, что они выкинули, после каждого унижения, каждой попытки сломить мою волю ради спасения чужой гордости, я приняла единственно возможное решение: дверь моей квартиры для них закрыта навсегда. И не потому, что я злая или мстительная. Просто я не представляю, как можно допустить к ребёнку людей, которые считают нормальным оправдывать предателя и требовать от матери платить за ленивую сестру. Как можно доверить самое ценное — свою дочь — тем, кто не видит в тебе человека, а лишь раздражающее препятствие на пути к их идеальной картине мира?
Наташенька… Моя девочка с большими карими глазами, похожими на глаза её отца — того самого человека, который когда-то заставлял моё сердце биться чаще, а теперь вызывает лишь холодное безразличие. Ей всего шесть лет, но она уже слишком многое понимает. Иногда ловлю её взгляд, когда она смотрит на фотографию Ивана на полке — ту самую, где мы втроём на море, счастливые и беззаботные. Она не спрашивает, где папа. Просто молча убирает снимок в ящик комода. А потом приходит ко мне, обнимает за шею и шепчет: «Мама, а давай сегодня блины испечём?» И в этих простых словах столько мудрости и любви, что сердце разрывается от боли и благодарности одновременно.
Да, я воспитываю Наташу одна. История с Иваном — это отдельная рана, которая со временем затянулась коркой, но всё ещё ноет в сырую погоду души. Вкратце — он изменил. Не один раз, не случайно, а систематически, методично разрушая то, что мы строили пять лет. Я поймала его с поличным: сообщения в телефоне, фотографии, совместные поездки в выходные, когда он якобы «уезжал на рыбалку с друзьями». Помню, как стояла в дверях спальни, держа в руках его смартфон, и смотрела на эти откровенные переписки. Руки не дрожали — на удивление. Просто стало очень тихо внутри. Тишина после взрыва. Потом я собрала вещи Ивана — аккуратно, без истерики, даже не пытаясь что-то порвать или выбросить. Просто сложила в две большие сумки и поставила у входной двери. Когда он вернулся поздно вечером, пьяный и весёлый, я открыла ему дверь, протянула ключи от квартиры и сказала: «Уходи. И не возвращайся». Он пытался оправдываться, кричать, даже упал на колени — всё напрасно. В тот момент я поняла: любовь умерла задолго до измены. Измена лишь подтвердила диагноз.
Судебные тяжбы затянулись на девять месяцев. Девять месяцев бесконечных заседаний, сбора справок, слёз и бессонных ночей. Иван оказался мастером манипуляций — не только в личной жизни, но и в юридических вопросах. Его официальная зарплата — 15 275 рублей, ровно прожиточный минимум по региону. При этом в соцсетях он регулярно выкладывал фото из дорогих ресторанов, с новыми часами на руке, с букетами роз для очередной пассии. Я наняла частного детектива — да, пошла на это из последних сбережений — и получила доказательства его реального дохода: он работал на двух основных работах и подрабатывал консультациями. Но в суде это ничего не дало. Судья, пожилая женщина с усталым лицом, лишь вздохнула и сказала: «Без официального подтверждения мы вынуждены руководствоваться декларированным доходом». В итоге алименты составили жалкие 3 818 рублей в месяц. Этого хватает разве что на один поход в «Макдональдс» для Наташи. А продукты, одежда, кружки по танцам и рисованию, школьные принадлежности, лекарства — всё это тяну я одна.
Иногда, лёжа ночью с открытыми глазами, я думаю: в чём моя вина? Возможно, я слишком рано перестала замечать его взгляды на других женщинах. Возможно, слишком увлеклась работой, когда Наташа пошла в садик, и перестала быть для него «интересной». Но разве это оправдание измене? Разве моя усталость даёт ему право лгать, предавать, унижать? Нет. И я давно это приняла. Мы с Иваном разошлись окончательно — не только юридически, но и душевно. Я его больше не люблю, не ненавижу — просто не чувствую ничего. Но Наташа… Моя шестилетняя дочь до сих пор ждёт папу. Каждую пятницу она спрашивает: «Мама, а Ваня приедет на выходные?» Я стараюсь отвечать мягко: «Он очень занят на работе, родная». Но в её глазах появляется тень разочарования. Однажды она нарисовала семейный портрет: мама, дочка и папа, держащиеся за руки под радугой. Рисунок до сих пор висит над её кроватью. Я предлагала Ивану забирать Наташу на выходные — писала сообщения, звонила. Он сначала обещал, потом отмазывался, а потом перестал отвечать совсем. Последний раз видел дочь полгода назад — на её день рождения. Не пришёл, не прислал подарка, лишь перевёл тысячу рублей на карту с пометкой «на торт». Наташа спросила: «Мама, а папа забыл, что у меня сегодня праздник?» Что я могла ответить? Любить насильно не заставишь. Но как объяснить ребёнку, что его собственный отец не хочет его видеть?
Финансовая нагрузка легла на мои плечи целиком. Квартира — двухкомнатная «хрущёвка» на окраине города — до сих пор находится в ипотеке. Мы с Иваном успели выплатить только треть суммы, остальное теперь тяну я одна. Работаю бухгалтером в небольшой фирме с девяти до шести, а по вечерам подрабатываю онлайн-репетитором по математике для школьников. Возвращаюсь домой к девяти вечера, уставшая до предела, но силы находятся — ради Наташи. Готовлю ужин, помогаю с домашним заданием (хотя в садике его пока нет, но мы учим буквы и цифры), читаю на ночь сказки. Иногда засыпаю прямо в кресле, пока дочь спокойно дышит в своей кроватке. А утром снова встаю в шесть утра, чтобы собрать завтраки, отгладить форму для садика, умыть и причёсать своенравную кудрявую голову моей девочки.
Иван же шикует. После развода он снял квартиру в центре, купил новый автомобиль, регулярно путешествует. В его «Инстаграме» — сплошной глянец: ужины в дорогих ресторанах, концерты, подарки новым подружкам. Раньше я следила за его страницей — из боли, из мазохизма, из надежды увидеть хоть проблеск раскаяния. Теперь не захожу туда уже полгода. Нет времени и желания. Моя жизнь — это Наташа, работа, кружки дочери, уборка, готовка, стирка. Иван стал тенью из прошлого, которая иногда напоминает о себе лишь строчкой в банковском приложении: «Поступление от Иванова И.С. — 3 818 руб.».
Я искренне надеялась, что родители встанут на мою сторону. Ведь я поймала Ивана с поличным — с фотографиями, переписками, свидетельскими показаниями. Мама даже видела эти доказательства собственными глазами. Но их реакция оказалась для меня шоком, сравнимым с ударом ножом в спину.
— Так ты сама виновата, что он налево пошёл, — сокрушалась мама, поправляя скатерть на кухонном столе. — Наверное, недостаточно уделяла внимания. Мужчину нужно лелеять, холить, а ты всё на работе, на работе…
— Хороший левак укрепляет брак, дочка, — вторил отец, отхлёбывая чай из любимой кружки с надписью «Лучший папа». — Ты что, в двадцать первом веке живёшь? Ну сходил по бабам — ну и что? Многие так делают. Это не повод семью разрушать.
— Вот именно! — подхватила мама с неожиданным воодушевлением. — Ты же женщина. Должна была проявить мудрость. Сделать так, чтобы он даже не смотрел на других. А ты сразу — развод, скандал, суды… Кто так поступает? Нормальная жена прощает, работает над отношениями.
Эти слова ударили сильнее, чем измена Ивана. Потому что предательство мужа — это больно, но ожидаемо. А предательство самых близких людей, которые должны защищать тебя в любой ситуации — это разрушает фундамент доверия к миру. Я смотрела на их лица и не узнавала родных людей. Передо мной сидели чужие, для которых Иван — последний мужчина на земле, а я обязана терпеть его измены ради сохранения «семейного очага». А то, что этот «очаг» давно превратился в пепелище, а сам Иван даже дочь свою не хочет видеть — это, видимо, моя вина. Я «довела».
Однажды, не выдержав, я спросила напрямую:
— Пап, а ты сам маме рога не наставлял за все годы брака?
Он побагровел, замахал руками:
— Ты что, дочка?! Как ты можешь такое говорить?! Я всегда был верен твоей матери!
— А ведь хороший левак укрепляет брак, — ехидно заметила я, глядя ему в глаза.
Мама тут же вступила в разговор:
— А это смотря какая жена. Умная жена создаёт такие условия, что мужу и в голову не придёт смотреть налево. Я всегда знала, как держать мужчину рядом.
В юности мне иногда казалось, что именно мама изменяла отцу. Были какие-то таинственные телефонные разговоры по ночам, непонятные отлучки под предлогом «сходить в магазин», странное поведение. Но доказательств не было, и я списывала это на подростковое воображение. Теперь, вспоминая те моменты, понимаю: возможно, её собственный опыт измен превратился в извращённое оправдание чужой подлости. Она прощала себе — почему бы не простить и другим?
Помимо родителей, у меня есть старшая сестра Надя. Ей тридцать восемь, у неё двое сыновей-близнецов, Максим и Артём, обоим по девять лет. В отличие от меня, Надя — «идеальная дочь». Идеальность её заключается в том, что она ни разу не вышла замуж. Мужчины приходят в её жизнь, делают ребёнка (или двух) и исчезают, как дым. Отец ребят-близнецов ушёл, когда Надя была на пятом месяце беременности. Она даже не пыталась его вернуть — просто пожала плечами и сказала: «Ну что ж, буду одна». И вот уже девять лет живёт с родителями, не работая, полностью завися от их пенсий и скромных заработков.
— Странная у вас семейная динамика, — заметила как-то моя подруга Марина, когда мы пили чай на кухне после трудного дня. — Обычно родители балуют младших детей, а старших считают взрослыми и самостоятельными.
— Да просто Надя — копия мамы, — добавила вторая подруга, Анна. — Внешне не очень похожи, но характеры — один в один. Та же манера говорить, жестикулировать, даже мимика. Вот мама её и жалеет, а тебя воспринимает как чужую.
Я пожала плечами. Мне никогда не казалось, что Надя похожа на маму. Но со стороны, наверное, виднее. Хотя… вспоминая, как Надя закатывает истерики, чтобы получить новую сумку, или как манипулирует родителями слезами — да, сходство есть. Только мама это делает из-под полы, а Надя — открыто, с театральностью опытной актрисы.
Надя живёт с родителями уже пятнадцать лет. Своего жилья у неё нет и не будет — даже на первоначальный взнос не может накопить, ведь работает она… никогда. Последний раз трудоустроилась официально семь лет назад, да и то продержалась две недели. Теперь её главный аргумент:
— Я же молодая мама! Мне нужно уделять внимание детям, развивать их, воспитывать. Как я могу работать с такой нагрузкой?
Между тем, мои подруги с двумя и даже тремя детьми работают на полную ставку. Я сама — мать-одиночка с ребёнком младшего возраста — работаю на двух работах. И при этом успеваю готовить домашние обеды, гулять с Наташей, водить её на кружки, помогать с развитием. Но я — «недалёкая», а Надя — «героиня-мать». Родители терпят не только её присутствие, но и все её капризы. Особенно в еде. Надя — настоящий гастрономический деспот:
— Мам, это уже было вчера, — морщится она, отодвигая тарелку с котлетами. — Дети такое не едят.
— А сегодня что? — спрашивает мама с покорностью рабыни.
— Хочу пасту с морепродуктами. И салат из свежих овощей. И десерт какой-нибудь.
Мама часами стоит у плиты, готовя отдельно для «капризной» дочери и её детей. Отец работает на двух работах — основной и подработке таксистом — чтобы содержать эту «ораву», как он сам называет семью. Мне же после развода родители не дали ни копейки. Ни на ремонт, ни на помощь с ипотекой, ни даже на одежду для Наташи. А Наде стоило лишь громко вздохнуть или пустить слезу, как родители тут же бросались исполнять её желания. Деньги мне были бы кстати — хотя бы пять тысяч в месяц. Но даже без финансовой помощи я мечтала просто о человеческом отношении: о поддержке, о сочувствии, о том, чтобы меня не обвиняли в разрушении брака. А после каждого разговора я чувствовала себя не дочерью, а обузой, которая осмелилась прогнать «хорошего» мужа.
Однажды за семейным ужином Надя начала ныть про квартиру:
— Светка вон в своей квартире живёт, — тыкала она вилкой в мою сторону, — а я как бомж — с родителями до старости.
— Я на эту квартиру сама заработала, — спокойно ответила я, — и продолжаю платить ипотеку одна.
— А почему ты не пробовала устроиться на нормальную работу? — спросила она с притворным сочувствием.
— Свет, не хами сестре, — оборвала меня мама.
— Почему я хамлю? Я констатирую факты.
— Вообще-то, Света, — вмешался отец, — за квартиру Иван платил.
— Вообще-то, папа, — передразнила я его интонацию, — он внёс пять платежей за три года брака. Остальное — мои деньги. И даже если бы он платил — что мешает Наде выйти замуж и съехать от вас? Раньше-то она завидовала моему «удачному замужеству».
— Ох, какая ты завистливая, Света, — вздохнула Надя. — Не стыдно?
— Чему мне завидовать? У меня своя жизнь. У тебя — своя. Это ты минуту назад сравнивала нас.
— Неправда!
— Хватит! — Мама встала из-за стола. — Мойте посуду. Раскудахтались, как на базаре.
Квартиру Наде родители дать не могли — у них не было лишних денег. Но она продолжала ныть, день за днём, месяц за месяцем. И, как говорится, вода камень точит. Я не верила, что это сработает — но ошибалась.
Однажды вечером, вернувшись с работы, я обнаружила маму на своей кухне. Она предупредила по телефону днём, что заскочит «на пять минут». Я подумала, что снова будет уговаривать вернуться к Ивану — раньше она делала это регулярно. Иван с моими родителями не общался — раздражал их своим поведением. Но мама упорно верила, что это я запрещаю ему видеться с ними. И периодически начинала: «Позвони Ване, поговори, извинись…»
— Я не буду этого делать, — сказала я пару недель назад, когда мама снова завела старую песню. — Без Ивана мне лучше.
— Да где лучше! — воскликнула она. — Пашешь как лошадь на двух работах, жизни не видишь!
— Зато я свободна. И не люблю его больше.
— Ерунда эти любови! Съедетесь — и всё наладится.
— Нет. Я себя уважаю. С изменником жить не буду.
Таких разговоров было много. Маме Иван был нужен как символ «правильной» жизни — замужняя дочь, пусть даже с проблемным мужем, лучше одинокой матери. При этом Надю с двумя внуками от разных отцов никто не заставлял выходить замуж.
В тот вечер мама встретила меня странно: с улыбкой, с горячим ужином на столе, с чаем в моей любимой кружке. Первый раз за всю мою взрослую жизнь она сама приготовила мне еду. Обычно я обслуживала их — и дома, и у них в гостях.
— Что случилось? — настороженно спросила я, снимая пальто.
— Садись, дочка, — сказала мама. — Разговор серьёзный.
Я села, попила чай. Сердце колотилось — предчувствие беды.
— Дочка, у Нади двое детей, ей тяжело одной. Поэтому я сняла ей квартиру. Ежемесячный платёж — пятнадцать тысяч. С тебя.
Я подскочила:
— Мама, ты серьёзно? У меня ребёнок, ипотека, две работы. Я не буду платить за взрослую женщину, которая гулять умеет, а работать — нет!
— Что за оправдания? У тебя две работы — вот и плати.
— Вы её содержали пятнадцать лет! Почему теперь я должна? Она мне не дочь, она сестра! Мы равны!
— У неё двое детей!
— А у меня тоже ребёнок! Или он для вас не в счёт?
— Всё. — Мама встала. — Думала, нормальную дочь вырастила. А ты эгоистка. Брак развалила, теперь семью разрушаешь.
— Если семья держится на том, чтобы я платила за ленивую сестру — такой семье не жалко.
Когда мама ушла, я расплакалась. Слёзы лились рекой — впервые за два года. Я поняла с ужасающей ясностью: меня никто не любит. Ни мама, ни папа, ни сестра. Только Наташа и мои подруги. Родители видят во мне лишь источник денег и повод для стыда.
Через полторы недели позвонил отец:
— Раз ты так поступила, — сказал он без приветствия, — мы тоже не будем церемониться. Свою квартиру мы завещаем Наде полностью. Ты не получишь ни копейки.
— Да подавитесь вы своей квартирой, — ответила я и сбросила звонок.
Странно, но я не плакала. Всё уже выплакала в тот вечер. Мне было… безразлично. У меня своя квартира, пусть и в ипотеке. Я справлюсь. А Наде, «стрекозе», действительно нужнее.
Но проглатывать обиду я не собиралась. Когда мама снова позвонила через неделю, я добавила её номер в чёрный список. Следом — папин и Надин. Пусть живут своей жизнью. Мне от них нужно только одно — чтобы они держались подальше от моей дочери. Наташе не нужны бабушка, которая оправдывает изменников, и дедушка, который считает, что «левак укрепляет брак». Не нужны тётя, которая живёт за счёт других, и кузены, воспитываемые в атмосфере потребительства.
Подруги выслушали меня молча. Потом Марина обняла:
— Ты правильно сделала. Родители имеют право содержать кого хотят. Но заставлять тебя жертвовать своим ребёнком ради сестры — это уже не семья, это эксплуатация.
Анна добавила:
— Иногда разрыв — это не слабость, а сила. Ты защищаешь Наташу. И себя.
Я смотрю на спящую дочь, гладлю её волосы. Она улыбается во сне — видит хорошие сны. И я клянусь себе: никогда не позволю тем, кто не ценит меня, прикоснуться к её чистому миру. Мы справимся сами. У нас есть друг друг. И этого достаточно. Больше чем достаточно. Это — всё.