— Если твоей маме не нравится моя стряпня, то пусть она тебе и готовит, — я забрала у мужа тарелку с обедом.

За окном моросил октябрь. Я смотрела, как котлета летит в мусорное ведро, следом за ней картофельное пюре, следом подливка. Глухой шлепок о пластик. Дима замер с вилкой в руке. Он так и не донес её до рта.

На кухне было тихо. Слышно только, как гудит холодильник.

Свекровь сидела на низкой табуретке в углу, поджав губы. Эту табуретку я привезла из Икеа три года назад, еще когда жила одна. Сейчас на ней сидела Людмила Петровна и буравила меня взглядом.

– Леночка, вы психически нездоровы? – спросила она ровным голосом. – Продукты нынче дорогие. Я на пенсии, я знаю.

Я повернулась к раковине и открыла воду. Горячая. Лезвие пара ударило в лицо. Я взяла губку и начала тереть тарелку, хотя она была чистая. Я терла ее, наверное, минуту. Просто чтобы не смотреть на них.

Дима кашлянул.

– Мам, ну Лена просто устала. У неё отчет был квартальный, она три дня не спала. Да, Лен?

Я молчала. Тарелка скрипела под пальцами. Я терла её с такой силой, что побелели костяшки.

– Устала, – повторила свекровь. – А я, думаешь, не уставала? Я в твои годы, Димочка, на двух работах пахала. И между прочим, домой приходила и готовила. Свекровь моя, царствие ей небесное, вообще сковородкой гоняла, если борщ пересолен. А я молчала и училась.

Она сделала паузу. Я чувствовала спиной её взгляд.

– А эта… образования нынче всем дали, а ума не дали. Котлеты сухие. Дима язвенник, ему нельзя жареное. Ты, Лена, вообще за здоровье мужа переживаешь или тебе лишь бы сбаламутить?

Я закрыла воду. Тарелка упала в сушилку. Дзынь. Край чуть скололся.

– Переживаю, – сказала я. – Поэтому забираю еду, от которой у него будет изжога.

– У него не будет изжоги, если готовить правильно! – свекровь повысила голос. – Я младшенького своего до школы с ложечки кормила! Он у меня знаешь какой слабенький в детстве был? Врачи говорили, не выживет! А я выходила!

Я повернулась. Дима сидел за столом, опустив голову, и рассматривал узор на клеенке. Клеенку эту купила я. Прошлым летом на рынке, заплатила пятьсот рублей. С подсолнухами. Сейчас эти подсолнухи смотрелись до отвращения жизнерадостно.

– Сейчас ему тридцать четыре года, – сказала я. – Или он ест то, что готовит жена, или пусть мама готовит. Выбирайте, Дима.

Дима поднял голову, посмотрел на меня, потом на мать. Открыл рот. Закрыл.

Свекровь хмыкнула.

– Шантаж. Чистой воды шантаж. Мужчина после работы пришел, голодный, а ему тарелку из-под носа выдергивают. Дима, ты видишь это? Ты видишь, как она с твоей матерью разговаривает?

Дима снова посмотрел на меня. У него были виноватые глаза. Они у него всегда виноватые. Я ждала. Секунду, две, три.

– Лен, может, чай попьем? – сказал он. – Я там торт принес. «Птичье молоко». Твой любимый.

Я сняла фартук. Повесила на крючок.

– Я не хочу чай.

Я вышла из кухни. За спиной ожил телевизор – Дима включил его, чтобы заполнить тишину. Футбол. Комментатор орал про офсайд. Я прошла в спальню и закрыла дверь.

Села на кровать. Посидела минуту. Встала, подошла к комоду, переложила стопку своих футболок с правой стороны на левую. Потом обратно. Руки дрожали. Я сжала их в замок, потом разжала. Вдох. Выдох.

В коридоре зашаркали тапки.

– Димочка, а торт этот она за свои покупала или на твои? – голос свекрови был приглушен телевизором, но я все равно слышала. Я всегда все слышала. – Ты смотри, не давай ей деньги в общий котел. Пусть за квартиру сама платит, раз тут живет.

– Мам, ну хватит.

– А что хватит? Я добра тебе желаю. Ты у меня мальчик доверчивый, а она баба хитрая. Квартиру свою сдает, денежки в кубышку прячет. Тебе дает? Не дает. А ты ей – вон, торт купил. Сахарный диабет ей купи, а не торт.

Телевизор прибавили громкость. Я уже не слышала слов, только голоса. Его – глухой, оправдывающийся. Её – резкий, наседающий.

Я подошла к двери спальни. Приоткрыла. В щель было видно кухню. Дима сидел за столом, упершись локтями в клеенку с подсолнухами. Свекровь стояла над ним, опираясь на спинку стула. Моего стула. Того, на котором я обычно сижу.

– ...потому что если ты сейчас границы не поставишь, она тебе на шею сядет. Я же вижу. Она мужиком в доме хочет быть. Зарплата у нее больше, квартира своя, машина. А ты кто? Ты ей зачем? Ты подумай, сынок.

Дима молчал.

Я ждала.

Он молчал.

Я закрыла дверь.

Минут через десять я услышала, как зашаркали тапки в мою сторону. Дима постучал. Не дожидаясь ответа, приоткрыл дверь и просунул голову.

– Лен, ты спишь?

– Нет.

Он вошел. Сел на край кровати. Кровать скрипнула – мы собирались ее менять еще год назад, но руки не доходили. Я смотрела в стену. Обои мы тоже собирались менять. При свекрови постоянно вылезало наружу все, что мы собирались сделать, но не сделали.

– Ты не обижайся на маму, – сказал Дима. – У нее характер тяжелый. Но она старая, ей страшно одной. Ты бы видела, в каких условиях ее дочка оставила.

Я молчала.

– Она же квартиру продала, все деньги Катьке отдала на бизнес. А та прогорела. И денег нет, и жилья нет. Мама думала, поживет у Катьки, а Катька ее через месяц попросила съехать. Сказала, тесно. Представляешь?

Я повернула голову.

– Представляю.

Дима обрадовался, что я заговорила.

– Вот. А у нас места много. Поживет немного и уедет. Она не навсегда. Ты потерпи, а?

– Сколько?

– Что?

– Сколько она поживет?

Дима отвел глаза. Я смотрела на его ресницы. У него длинные ресницы, я раньше говорила ему, что завидую. Сейчас они показались мне просто пушистыми и никчемными.

– Ну… пока не найдет квартиру. Или пока сестра не очухается. Ты же знаешь Катьку, она маму любит, просто у нее обстоятельства.

– У всех обстоятельства, – сказала я. – У меня, например, завтра снова отчет. И послезавтра. И всю следующую неделю. И я хочу приходить домой и не слышать, что котлеты сухие.

Дима вздохнул.

– Я поговорю с ней.

– Ты уже говорил.

– Еще раз поговорю.

Я закрыла глаза. Усталость навалилась такая, будто я час разгружала вагоны, а не сидела в офисе перед экраном монитора. И отчет этот еще не доделан. И дома отчет. И везде отчет.

– Иди смотри футбол, – сказала я.

– Ты меня выгоняешь?

– Я тебя не выгоняю. Я прошу дать мне побыть одной.

Дима посидел еще немного, потом поднялся. Кровать облегченно скрипнула. Он дошел до двери, остановился.

– Лен, а ужинать сегодня будем? Я есть хочу.

– На кухне торт. Птичье молоко.

– А нормальное что-нибудь?

Я открыла глаза. Посмотрела на него.

– Тебе мама может приготовить. Она же здесь.

Дима смешался.

– Ну… ладно. Я тогда схожу, перекушу. А ты отдыхай.

Он вышел. Я слышала, как открылся холодильник, как звякнули тарелки. Свекровь что-то спросила, Дима ответил. Голоса слились с шумом телевизора.

Я лежала и смотрела в потолок.

Потом встала и пошла на кухню. Мне нужно было взять воду. Я толкнула дверь и увидела картину: свекровь стояла у открытого холодильника, переставляя банки на дверце. Она вытащила мою пасту тахини – я заказывала ее в интернете за девятьсот рублей, ждала две недели. Понюхала. Поморщилась.

– Это что за гадость? Просрочка?

– Не трогайте, – сказала я. Голос вышел ровным. Даже слишком ровным. – Руками.

Свекровь обернулась.

– Чего?

– Я сказала: не трогайте руками мой холодильник. Я его покупала.

Пауза. Дима замер с вилкой в руке – он стоял у стола и ковырял торт.

– Лен, ну что ты опять начинаешь, – начал он.

– Я не начинаю. Я заканчиваю. Людмила Петровна, я понимаю, что вы мать. Я понимаю, что у вас сложные обстоятельства. Но это мой дом. Моя кухня. Моя еда. Или вы едите то, что я готовлю, и молчите. Или готовите сами. Или едите то, что привезли из своего дома. Третьего не дано.

Свекровь медленно закрыла холодильник.

– Ах, вот как, – сказала она. – Значит, я здесь чужая. Значит, мать – чужая. А кто своя? Кошка твоя, что ли? Или ты сама себе своя?

– Я себе своя, – сказала я. – И Дима. А вы – свекровь. Я не обязана вас любить. Я обязана быть вежливой. Я была вежливой три месяца. Терпела. Молчала. Сегодня – все.

Я взяла бутылку воды с полки. Развернулась и вышла.

В коридоре я остановилась. Дима вышел за мной.

– Лена, ну серьезно, ты чего? Она старая женщина. У нее сердце больное. Ты ее сейчас так расстроила, у нее давление подскочит.

Я посмотрела на него. На его виноватые глаза. На то, как он мнет в пальцах край футболки. На то, как он переминается с ноги на ногу.

– Дима, – сказала я. – Ты мой муж. Я тебя люблю. Но если завтра твоя мать снова начнет комментировать мои котлеты, я поставлю ее чемодан в коридор. И твой поставлю рядом. Ты меня понял?

Он моргнул.

– Ты блефуешь.

– Проверь.

Я ушла в спальню и закрыла дверь. На этот раз щелкнула замком.

С кухни доносился голос свекрови. Она говорила тихо, но в ночной тишине было слышно каждое слово:

– ...истеричка. Я же говорила, избаловали девку. Ты посмотри, Дима, посмотри, что она себе позволяет. А ты молчишь. Мужчина ты или кто? Скажи ей: это моя мать, и она будет жить здесь, сколько я скажу.

Телевизор замолчал. Дима выключил звук.

– Мам, давай завтра. Я спать хочу.

– Ты спать хочешь, а у меня инфаркт сейчас будет! Ты за кого переживаешь? За эту или за меня?

– За всех.

– За всех не бывает. Ты выбирай, Дима. Или у нее ябедничать будешь до старости, или ты мужик.

Пауза.

– Спокойной ночи, мам.

Шаги. Скрежет дивана в гостиной – свекровь устраивалась на ночлег. Вздохи. Шуршание одеяла.

Я лежала в темноте и смотрела в потолок. Бутылка с водой стояла на полу, нетронутая. Пить расхотелось.

Дима так и не постучал в дверь спальни. Он постелил себе на кресле в гостиной. Я слышала, как скрипят пружины, как он ворочается, как тикают часы на кухне.

Часы эти подарила моя мама на новоселье. Они с боем. Раньше меня это умиляло, напоминало детство. Сейчас каждый удар отдавал в висках.

Бам. Бам. Бам.

Десять. Одиннадцать. Полночь.

Я заснула под утро.

Разбудил меня запах яичницы. Кто-то жарил её на моей сковороде. Голос свекрови звенел, перекрывая шипение масла:

– Димочка, вставай, я тебе глазунью сделала, как ты любишь. С помидоркой. А эта твоя спит еще. Ну-ну, пусть спит. Жена должна мужа на работу провожать, а не дрыхнуть до обеда.

Я открыла глаза. Посмотрела на часы. Восемь утра. У меня созвон с налоговой в девять.

Я села на кровати.

Запах яичницы заползал под дверь, наглый, чужой, хозяйский. Сковорода звякнула. Дима что-то пробормотал благодарное.

Я встала, накинула халат и открыла дверь.

Свекровь стояла у плиты. В моем фартуке. С моей лопаткой в руках.

– А, проснулась, – сказала она, не оборачиваясь. – Садись, я и тебе пожарила. А то ты вчера свою стряпню в ведро выкинула, жалко же женщину, голодная ходишь.

Я подошла к плите. Взяла пустую тарелку из сушилки. Ту самую, со сколом.

– Спасибо, – сказала я. – Но я лучше кофе.

Я налила воды в турку, включила конфорку рядом с той, на которой жарилась яичница. Свекровь покосилась на турку.

– Кофе это вообще яд. Дима, скажи ей. Желчь густеет, потом камни. Ты посмотри, какая она желтая, вся в токсинах.

Дима сидел за столом, уткнувшись в телефон.

– Ага, – сказал он. – Мам, а соль есть?

– Я же тебе посолила! Ты что, не чувствуешь вкуса?

– Чувствую. Мало.

Свекровь поджала губы, но протянула солонку. Дима посолил. Я смотрела, как кристаллы соли падают на желток. Желток расползся. Яичница перестала быть глазуньей.

– Дима, – сказала я. – Ты сегодня рано. Обычно в полдесятого уезжаешь.

– А, ну да. Мама разбудила. Решил пораньше выехать, пробки меньше.

– Понятно.

Я помешала кофе. Свекровь домывала сковороду, громко стуча ею о мойку.

– Димочка, я сегодня щи сварю. Ты какие любишь, с мясом или постные?

– С мясом.

– С мясом, значит. Лена, у тебя мяса сколько в морозилке? Я вчера смотрела, там говядина есть, но она темная какая-то, старая. Ты вообще сроки годности проверяешь?

– Проверяю.

– А темная почему?

– Потому что выморожена. Это нормально.

– Ну-ну.

Она вытерла руки о мой фартук. Сняла его, повесила на крючок. Не на тот, где он висел обычно, а на соседний. Мой крючок остался пустым.

– Я схожу на рынок сегодня, – сказала она. – Куплю хорошей говядины, у Петровны всегда свежее. Дима, дай денег.

Дима полез в карман. Я смотрела, как он достает купюры. Тысяча. Еще тысяча. Протягивает матери.

– На две тысячи нормальное мясо? – спросил он.

– На две тысячи только жилы.

Я поставила турку на стол. Кофе убежал. Я выключила конфорку.

– Людмила Петровна, – сказала я. – У меня завтра зарплата. Я сама куплю продукты на неделю. А пока можно использовать то, что есть в морозилке. Оно не старое. Оно нормальное.

Свекровь посмотрела на меня. Потом на сына. Потом на деньги в своей руке.

– Ну вот, – сказала она. – Я и рта открыть не успела, а она уже командует. Дима, ты слышишь? Твои деньги, а она распоряжается.

Дима засунул телефон в карман. Встал.

– Мне пора, – сказал он. – Лен, я вечером позвоню. Мам, ты тут не скучай.

Он чмокнул меня в щеку, чмокнул мать в лоб и выскользнул за дверь. Щелкнул замок. Лифт загудел, увозя его вниз, на свободу, в пробки, на работу – куда угодно, лишь бы не сюда.

Мы остались вдвоем.

Свекровь села на табуретку. Мою табуретку из Икеа. Сложила руки на коленях.

– Ну что, Леночка, – сказала она. – Будем жить вместе. Ты не против, я надеюсь? Или мне сразу вещи собирать?

Я смотрела на неё. На её седые волосы, крашенные хной. На её пальцы с больными суставами. На её губы, поджатые так плотно, что они превратились в нитку.

– Живите, – сказала я. – Только давайте договоримся.

– О чем?

– Я готовлю. Вы не комментируете. Я покупаю продукты. Вы не проверяете чеки. Я отдыхаю. Вы не учите меня жить.

Свекровь медленно кивнула.

– Значит, диктат, – сказала она. – Значит, я в доме сына на птичьих правах. Терпят меня, благодетельницу. Ну что ж, спасибо и на этом.

Она встала и ушла в гостиную.

Я осталась одна на кухне.

Турка остывала на столе. Кофе застыл черной пленкой. Я сняла её с плиты, вылила в раковину, включила воду. Пятна кофе побежали по белому эмалированному дну.

За окном моросил октябрь.

Я смотрела на серое небо и думала о том, что сегодня мне снова к ней возвращаться. Вечером. Завтра утром. Послезавтра.

Сколько это продлится?

Я не знала. Я только чувствовала, как в груди разрастается что-то тяжелое, похожее на тот самый камень из желчного пузыря, которым меня пугала свекровь.

Я выключила воду.

Вытерла руки.

Пошла собираться на работу.

Прошла неделя.

Я перестала завтракать по утрам. Кофе пила на работе, из пластикового стаканчика, глядя в монитор. Дома я только ночевала. Приходила в десятом часу, когда свекровь уже смотрела свой сериал, а Дима сидел в телефоне. Здоровалась. Мыла кружку. Уходила в спальню. Закрывала дверь.

Дима стучал через час.

— Лен, ты спать?

— Нет.

— Можно?

— Можно.

Он ложился рядом, обнимал со спины. Я не отстранялась. Не поворачивалась. Смотрела в стену. Он засыпал быстро, а я лежала и слушала, как за стеной шуршит телевизор.

В пятницу свекровь сказала, что ей нужно съездить к подруге.

— Я на денек, — сказала она, натягивая пальто. — Клавдия Степановна одна болеет, проведаю. Вы тут без меня не пропадете?

— Не пропадем, — сказал Дима.

Она уехала утром. Я простояла под душем двадцать минут. Потом вымыла полы на кухне, переставила банки в холодильнике так, как они лежали до неё, и открыла окно.

Дима заглянул на кухню.

— Мама просила курицу разморозить. На ужин.

— Я сама приготовлю.

— Ну, как хочешь.

Он ушел в комнату играть в приставку. Я слышала стрельбу и взрывы. Стояла у окна, пила чай, смотрела на серое небо и чувствовала, как с каждым глотком внутри разжимается пружина.

К вечеру пошел снег. Первый в этом году. Крупные хлопья падали на подоконник, таяли, превращались в воду. Я сидела на кухне и смотрела, как город становится белым.

Дима вышел из комнаты, увидел снег, обрадовался.

— О, зима пришла. Надо шины менять, а я все тяну.

— Ты всегда тянешь.

— Ну да. Завтра съезжу.

Он подошел, обнял сзади, уткнулся носом в макушку.

— Лен, а давай вечером фильм посмотрим? Как раньше. Пиццу закажем.

Я помолчала.

— Давай.

Мы заказали пиццу. Смотрели какую-то комедию, я даже смеялась пару раз. Дима держал меня за руку. Кот спал у батареи. За окном валил снег. На час мне показалось, что всё наладится.

Свекровь вернулась в воскресенье вечером.

Я услышала ключ в замке, когда мы ужинали. Дима разливал суп. Я застыла с ложкой в руке.

Дверь открылась. Свекровь вошла не одна. Она вкатила чемодан. Большой, черный, на колесиках. Тот самый, с которым она приезжала к нам в прошлом году на Новый год и который я помогла ей затащить на пятый этаж.

Следом она внесла пакет. Потом еще один.

— Ой, ну наконец-то доехала, — сказала она, ставя пакеты в коридоре. — Автобусы эти, вечно опаздывают. Димочка, помоги, у меня сумка тяжелая.

Дима встал. Подошел. Взял сумку.

— Мам, а это чего так много?

— Ну как же. Я у Клавдии свои вещи забрала. А то я у вас там в одном халате, неудобно. А тут и пальто зимнее, и сапоги. И постельное свое привезла, а то ваше колючее.

Я смотрела на чемодан. На сапоги. На пакет, из которого торчал угол пододеяльника. Темно-синий, в мелкий цветочек.

— Людмила Петровна, — сказала я. — Вы надолго?

Она обернулась. Посмотрела на меня так, будто я спросила, сколько времени.

— Леночка, я же говорила. Пока квартиру не найду. Или пока Катя не определится.

— Катя не определится?

— У Кати сейчас сложный период. Она разводится. Ты разве не знала?

Я не знала. Дима тоже, судя по его лицу.

— Мам, ты не говорила, — сказал он.

— А чего говорить раньше времени? Все так плохо было, она только вчера решилась. Собрала вещи, уехала к подруге. А у подруги двое детей, сами в хрущевке. Куда ей еще мать? Вот я и подумала: у вас места много, я не в тягость. Поживу пока.

Она говорила это и одновременно разувалась. Ставила тапки на коврик. Мои тапки, розовые, сдвинула в угол, чтобы освободить место.

— Вы говорили, что на несколько дней, — сказала я. — Это было три недели назад.

Свекровь выпрямилась. Посмотрела на меня. Потом на сына.

— Дима, ты слышишь? Твоя жена меня выгоняет. Мать родную выгоняет на улицу. В такую погоду.

Дима переводил взгляд с меня на нее.

— Мам, никто тебя не выгоняет. Просто Лена хотела уточнить.

— Я уточнила, — сказала я. — Вы ответили.

Свекровь вздохнула. Прошла на кухню, села на табуретку. Мою табуретку.

— Леночка, я понимаю, ты молодая, тебе хочется, чтобы в доме были только вы двое. Я сама такой была. Моя свекровь вообще жила с нами двадцать лет. Двадцать лет, Лена. Я ни слова поперек не сказала. Кормила, стирала, убирала. А ты тут три недели потерпеть не можешь.

— Я терплю.

— Терпишь? А кто мне вчера сказал, что я посуду не туда ставлю? Я пятьдесят лет посуду ставлю, и ничего. А тут пришла невестка, молодая, а уже командует.

— Я не командую. Я попросила не ставить мокрые чашки в шкаф. Там деревянные полки, они разбухают.

— Чашки! Из-за чашек она скандал устраивает. А сама котлеты сухие жарит, муж ест и мучается.

Дима кашлянул.

— Мам, давай ужинать. Ты с дороги, проголодалась.

— Не хочу я ужинать. У вашего супа запах странный. Лена, ты лавровый лист положила?

— Положила.

— Я не чувствую. Надо два листа класть, а не один. Экономите на специях, а вкус страдает.

Я молча встала, взяла тарелку с супом, вылила в раковину. Дима дернулся.

— Лен, ну зачем?

— Нестранный. Просто она не хочет есть то, что я готовлю. Я не настаиваю.

Я вымыла тарелку, поставила в сушилку. Свекровь смотрела на меня, прищурившись.

— Ты всегда так, — сказала она. — Чуть что не по-твоему — сразу истерика. Учишься на бухгалтера, а ведешь себя как детсадовка.

— Я уже работаю бухгалтером. Пять лет.

— Тем более.

Она встала, открыла холодильник. Долго смотрела внутрь. Достала сыр, колбасу, масло.

— Дима, будешь бутерброд? Я тебе с маслом сделаю, погуще.

— Мам, я суп хотел.

— Суп жидкий, через час опять есть захочешь. Давай бутерброд, я тут колбаску хорошую привезла, у Клавдии брала, она у мясника проверенного.

Дима посмотрел на меня. Я смотрела в окно. Снегопад усилился. За стеклом было темно и бело одновременно.

— Давай, — сказал Дима.

Свекровь загремела ножом. Я вышла из кухни.

В спальне я села на кровать и закрыла глаза. В груди снова росло то тяжелое, каменное. Я пыталась дышать ровно. Получалось плохо.

Через час зашел Дима.

— Ты обиделась?

— Нет.

— А чего ушла?

— Я не ушла. Я здесь.

Он сел рядом.

— Лен, ну она поживет немного. Я поговорю с Катей. Как только у них там наладится, она съедет.

— Когда у них наладится?

— Ну, не знаю. Месяц-два.

— А если не наладится?

Дима промолчал.

— Дима, твоя сестра продала квартиру матери и прогорела. У неё бизнес не пошел. Откуда у неё деньги, чтобы купить новую квартиру? Или снимать?

— Ну, может, она работу найдет хорошую.

— Найдет. Через год. Два. Пять.

— Лен, ну что ты нагнетаешь?

Я открыла глаза. Посмотрела на него. На его виноватое лицо, на его ресницы, на его руки, которые он теребил, как мальчишка.

— Я не нагнетаю. Я считаю. Это моя работа — считать.

— Ты работу оставь на работе.

— А где мне её оставлять? Здесь у меня тоже сплошная отчетность. Сколько соли положила, сколько лаврового листа, сколько можно терпеть, сколько ещё осталось терпеть.

Дима вздохнул.

— Лен, я понимаю, тебе тяжело. Но она моя мать. Я не могу её выгнать.

— Я тебя не прошу выгонять. Я прошу тебя просто один раз сказать ей: мама, не лезь к Лене. Мама, не трогай её вещи. Мама, не комментируй её стряпню.

— Я говорю.

— Когда?

— Говорю. Ты просто не слышишь.

Я смотрела на него. Он отвел глаза.

— Ладно, — сказала я. — Спокойной ночи.

— Ты опять?

— Я устала.

Он посидел еще минуту. Потом встал и вышел.

Я слышала, как на кухне свекровь моет посуду. Громко, с лязгом. Как она открывает шкаф и ставит чашки на полку. Мокрые. На деревянные полки.

Я не пошла туда. Легла лицом к стене и натянула одеяло до ушей.

В понедельник у меня был выходной. Я взяла отгул, чтобы сходить к врачу — болела спина, защемило что-то между лопаток от постоянного сидения за компьютером. В поликлинику я записалась к девяти.

Встала в семь. Свекровь уже не спала. Сидела на кухне, пила чай.

— О, проснулась, — сказала она. — А я думала, ты до обеда дрыхнуть будешь. Выходной же.

— Мне к врачу.

— Заболела? А я говорила, на сквозняках сидишь, вот и результат. У Димы тоже иммунитет слабый, ты его береги.

Я промолчала. Налила кофе. Свекровь смотрела, как я завариваю турку.

— Опять яд свой пьешь.

— Пью.

— Ну-ну.

Я выпила кофе, оделась, ушла. На улице было холодно. Снег перестал, но ветер пронизывал до костей. Я шла к автобусу и чувствовала, как спина ноет, а вместе с ней ноет всё внутри.

В поликлинике я просидела два часа. Врач сказал: остеохондроз, больше двигаться, меньше нервничать. Выписал уколы и мазь.

Я вышла на крыльцо, достала телефон. Мама прислала смс: «Как ты, дочка?» Я набрала ответ: «Нормально». Подумала и стерла. Набрала заново: «Мам, можно я приеду в субботу?» Отправила.

Через минуту пришел ответ: «Конечно. Я пирог испеку».

Я сунула телефон в карман и пошла к остановке.

Дома было тихо. Я разулась, повесила пальто. На кухне горел свет. Я заглянула.

Свекровь стояла у открытого шкафа. Она перебирала мои банки со специями. Вытаскивала, нюхала, ставила обратно. Не на те места, где они лежали, а в каком-то своем порядке.

— Вы что делаете? — спросила я.

Она обернулась.

— Навожу порядок. У тебя тут бардак, год копили, ничего не найдёшь. Я всё по алфавиту расставила. Смотри: базилик, зира, кориандр, куркума. Так удобнее.

— Мне было удобно по-своему.

— Ну, привыкнешь.

Я подошла к шкафу. Посмотрела на полку. Паприка стояла на месте укропа. Укроп на месте паприки. Чеснок вообще переехал на другую полку.

— Людмила Петровна, — сказала я. — Это моя кухня. Мои специи. Я их покупала, я ими пользуюсь. Пожалуйста, не трогайте их.

Она медленно закрыла шкаф.

— Лена, ты каждый день находишь, к чему придраться. Я стараюсь, помогаю тебе, а ты только критикуешь.

— Я не просила помогать.

— А должна просить? Я мать твоего мужа. Я живу в этом доме и имею право чувствовать себя здесь хозяйкой, а не приживалкой.

— Вы не хозяйка.

Пауза. Свекровь посмотрела на меня так, будто я ударила её по лицу.

— А кто же хозяйка? Ты? Ты здесь прописана, это да. Но квартира — Димы. Вернее, его родителей. Мы с отцом вон сколько за неё выплачивали, ты ещё в школе училась. Так что не надо мне про хозяйку.

Я сжала пальцы. Спокойно, сказала я себе. Спокойно.

— Я не спорю, чья квартира. Я говорю о кухне. О вещах, которые я купила на свои деньги. Холодильник мой. Плита моя. Посуда моя. Специи мои. Уважайте чужую собственность.

Свекровь хмыкнула.

— Собственность. Подумаешь. Я для сына стараюсь, а ты мне какие-то банки считаешь.

Она вышла из кухни. Я осталась одна.

Я смотрела на полку. Базилик, зира, кориандр. По алфавиту. Аккуратно. Чужими руками.

Я вытащила все банки и переставила обратно. Паприку на место паприки. Укроп на место укропа. Чеснок вернула на верхнюю полку, где он лежал всегда.

Потом села за стол и заплакала.

В семь вечера пришел Дима. Я слышала, как он раздевается в коридоре, как свекровь встречает его, как спрашивает про ужин.

— Я картошечки нажарила, — говорила она. — С грибами. Ты же любишь. А Лена твоя целый день просидела, даже обед не сварила. Я сама себе бутерброд делала.

— Мам, Лена к врачу ездила, у неё спина болит.

— А у меня не болит? Я в её годы знаешь сколько работала? И ничего, не жаловалась.

Я вытерла лицо, встала, открыла дверь.

— Дима, привет.

Он обернулся. Посмотрел на меня.

— Ты плакала?

— Нет.

— Глаза красные.

— Ветром надуло.

Он не поверил. Я видела, что не поверил. Но он ничего не сказал. Прошел на кухню, сел за стол. Свекровь поставила перед ним тарелку с картошкой.

— Ешь, сынок. Я тут масла не пожалела, как ты любишь.

Дима взял вилку. Я стояла в дверях.

— Будешь? — спросил он.

— Нет. Я не голодна.

Я повернулась и ушла в спальню.

Ночью я не спала. Лежала, смотрела в потолок. Дима сопел рядом. За стеной покашливала свекровь.

В три часа ночи я взяла телефон и открыла чат с мамой.

«Мам, — написала я. — Можно я приеду не в субботу, а завтра?»

Мама ответила через минуту. Она всегда отвечала быстро, даже ночью.

«Что случилось, дочка?»

Я долго смотрела на экран. Пальцы застыли над клавиатурой.

«Ничего, — написала я. — Просто соскучилась».

Мама: «Приезжай. Я тебя жду».

Я отложила телефон, закрыла глаза.

Утром я собрала сумку. Дима увидел, когда вышел из душа.

— Ты куда?

— К маме. На пару дней.

— А чего?

Я заправила край свитера в сумку. Не поднимала головы.

— Соскучилась. Давно не виделись.

Дима стоял в дверях, мокрый, с полотенцем на плече.

— Лен, ты обиделась на что-то?

— Нет.

— А чего уезжаешь?

Я подняла голову. Посмотрела на него.

— Я не уезжаю. Я еду к маме. Это разные вещи.

— Когда вернешься?

— Через пару дней.

Он хотел что-то сказать, но не сказал. Я застегнула молнию и вышла в коридор.

Свекровь стояла у двери в гостиную, скрестив руки на груди.

— Уезжаешь? — спросила она.

— Да.

— Надолго?

— На пару дней.

— Ну-ну.

Я обулась. Взяла ключи от своей старой квартиры. Дима стоял за спиной, переминался с ноги на ногу.

— Лен, может, я тебя отвезу?

— Не надо. Ты на работу опоздаешь.

Я открыла дверь. На пороге остановилась.

— Дима.

— Да?

— Я люблю тебя.

Он моргнул.

— И я тебя.

— Я знаю.

Я шагнула за порог и закрыла дверь. Лифт долго не приезжал. Я стояла и смотрела на свои сапоги. На них были капли от растаявшего снега.

Лифт приехал. Я зашла, нажала первый этаж. Двери закрылись, отрезав меня от звуков чужой жизни за дверью.

На улице было серо. Снег, вчерашний чистый и белый, превратился в грязное месиво под ногами прохожих. Я шла к метро и думала о том, что мама испечет пирог. С яблоками. Она всегда печет с яблоками.

На углу я остановилась. Достала телефон. Написала Диме: «Я вернусь. Просто мне нужно подумать».

Он прочитал сразу. Напечатал ответ. Долго печатал.

Пришло: «Хорошо».

Одно слово.

Я убрала телефон и пошла дальше.

Дверь за мной закрылась. Я стояла на лестничной клетке и слушала, как лифт уезжает вниз, увозя меня из этой квартиры, из этой жизни, хотя бы на пару дней. В груди было пусто и звонко, как в только что вымытом стакане.

Я доехала до метро, спустилась в подземку. Вагон был полупустой. Я села у окна, смотрела на черноту тоннеля, на свое отражение в стекле. Уставшее лицо, темные круги под глазами. Я не узнавала себя.

Мама встретила меня на пороге. Она стояла в своем старом фартуке, в руках держала мокрое полотенце. За ее спиной пахло яблоками и корицей.

— Лена, — сказала она. — Ну наконец-то.

Она обняла меня. Крепко, как в детстве, когда я прибегала к ней с разбитой коленкой. Я уткнулась носом в ее плечо и замерла.

— Пирог еще горячий, — сказала мама. — Ты как раз к чаю.

Я разулась, прошла на кухню. Здесь все было по-прежнему: те же занавески в цветочек, тот же коричневый диванчик, та же клеенка в клетку. Я села на свое место, у окна, и выдохнула.

Мама поставила передо мной тарелку с пирогом. Я отломила кусочек, положила в рот. Яблоки, корица, тонкое слоеное тесто. Вкус детства. Я жевала и молчала.

Мама села напротив. Она не задавала вопросов. Только смотрела на меня, подперев щеку рукой. Так она смотрела, когда я болела ветрянкой и у меня была температура сорок. Тогда я тоже лежала и молчала, а она сидела рядом и гладила мою руку.

Я доела пирог. Выпила чай. Поставила чашку на блюдце.

— Мам, — сказала я. — Я устала.

— Я знаю, дочка.

— Она переставила мои специи по алфавиту. Понимаешь? Она пришла в мой дом и переставила мои специи. И муж ничего не сказал.

Мама молчала. Я смотрела на свои руки, сжатые в замок.

— Он никогда ничего не говорит. Он смотрит на меня виноватыми глазами и молчит. А она орет, что я плохая жена, плохая хозяйка, что котлеты сухие, что я бесплодная, что у Димы из-за меня язва будет. И он молчит.

— Лена, — тихо сказала мама. — Ты хочешь разводиться?

Я подняла голову.

— Не знаю. Я не знаю, чего я хочу. Я хочу, чтобы она ушла. Но если она уйдет, что изменится? Дима останется. А Дима — это человек, который никогда не скажет своей матери нет.

Мама вздохнула.

— Ты его любишь?

— Люблю. Но я не знаю, сколько еще смогу.

За окном стемнело. Мама встала, зажгла свет. Желтый абажур над столом осветил кухню мягким теплом. Я смотрела, как мама моет чашки, как ставит их в сушилку. Ее движения были спокойными, размеренными. Она прожила в этой квартире тридцать лет. С отцом, потом без него. Никто не переставлял ее специи. Никто не говорил ей, что суп жидкий, а котлеты сухие.

— Мам, — сказала я. — А у тебя со свекровью как было?

Мама обернулась. Вытерла руки полотенцем.

— У меня не было свекрови. Твой папа из детдома.

— А если бы была?

Она помолчала. Потом села напротив меня.

— Была бы, наверное, тоже не сладко. Но твой папа не позволил бы меня обижать. Он был резкий. Иногда слишком. Но за меня стоял горой.

Я опустила глаза.

— Дима не стоит. Он вообще стоит только тогда, когда мать ему бутерброды делает.

— Лена, не злись. Злость тут не поможет.

— А что поможет? Я не знаю, мама. Я правда не знаю.

Мама накрыла мою ладонь своей. У нее были теплые руки, чуть шершавые от работы.

— Ты подумай. Времени у тебя сейчас много. Я на работу завтра утром, ты будешь одна. Посиди, послушай себя. Что ты хочешь на самом деле?

— Я хочу, чтобы меня уважали.

— Себя заставь уважать. Не их — себя.

Я смотрела на наши руки. Ее, морщинистая, в мелких пигментных пятнах. Моя, гладкая, с обручальным кольцом на пальце.

— Я попробую, — сказала я.

Мама улыбнулась.

— Иди отдыхай. Я тебе постелила в твоей комнате.

Я встала, поцеловала маму в щеку. Пошла в свою комнату. Здесь ничего не изменилось. Те же обои в полоску, тот же старый шкаф, та же кровать, на которой я спала с пятого класса. Я легла, укрылась одеялом. За стеной мама смотрела телевизор, тихо, чтобы не мешать.

Я пролежала час, глядя в потолок. Потом взяла телефон. Дима молчал. Я открыла его контакт, напечатала: «Как ты?» И стерла.

Я написала: «Ты поел?» И стерла.

Я написала: «Я скучаю». И стерла.

Я положила телефон на тумбочку экраном вниз и закрыла глаза.

Утром мама ушла на работу. Я осталась одна. Сварила себе кофе в маминой турке, села у окна. За окном шел снег. Мокрый, тяжелый, он падал на крыши машин, на тротуары, на головы прохожих.

Я сидела и смотрела на этот снег. Думала о том, что у меня есть своя квартира. Та, которую я сдаю. Если развод, я туда перееду. У меня есть работа. Я бухгалтер, меня ценят. У меня есть мама. У меня есть кот, которого я оставила у Димы, потому что не знала, на сколько уезжаю.

Я подумала о коте. Он, наверное, сидит сейчас под батареей и ждет, когда я приду. Или свекровь уже выгнала его на лестницу, потому что шерсть везде. Хотя нет, Дима не позволит. Или позволит?

В одиннадцать утра пришло сообщение от Димы.

«Лен, привет. Как ты? Мама спрашивает, когда ты вернешься».

Я смотрела на экран. Мама спрашивает. Не он спрашивает. Мама.

Я набрала: «Не знаю. Скажи ей, что я думаю».

Отправила. Через минуту пришел ответ.

«О чем думаешь?»

Я не ответила.

Днем я сходила в магазин, купила продукты. Сварила суп. Мамин рецепт, куриный бульон с вермишелью. Я давно так не готовила — просто для себя, не думая о том, понравится или нет, не ждя оценки.

Я ела суп и смотрела телевизор. Шоу про ремонт. Там перекрашивали стены в спальне из бежевого в серый. Зачем, думала я. Бежевый был нормальный.

Вечером пришла мама. Увидела суп на плите, улыбнулась.

— Соскучилась по домашнему?

— Ага.

Мы поужинали вместе. Мама рассказывала про работу, про соседку, которая упала и сломала шейку бедра, про цены в магазине. Я слушала вполуха и кивала. Потом помыла посуду и ушла в свою комнату.

Ночью мне приснилась свекровь. Она сидела на моей табуретке из Икеа и перебирала банки со специями. Базилик, зира, кориандр. Она расставляла их по алфавиту, а банки не кончались. Их становилось все больше, они заполняли всю кухню, росли до потолка. Я кричала на нее, но звука не было. А она смотрела на меня и улыбалась.

Я проснулась в четыре утра с колотящимся сердцем. Села на кровати, обхватила колени руками. За стеной тикали часы.

Я взяла телефон. Новых сообщений не было.

Я набрала Диму.

— Алло? — его голос был сонный, хриплый. — Лена? Что случилось?

— Ничего. Я просто хотела услышать тебя.

Пауза. Я слышала, как он дышит.

— Я тоже хочу тебя услышать, — сказал он. — Ты когда приедешь?

— Я не знаю.

— Лен, я скучаю.

Я молчала.

— Мама вчера борщ сварила, — сказал Дима. — Пересоленный. Я вспоминал твой борщ.

— Ты никогда не говорил, что мой борщ вкусный.

— Не говорил. Думал, ты и так знаешь.

Я прикрыла глаза.

— Дима, я не экстрасенс. Я не знаю, что у тебя в голове. Ты молчишь всегда. Когда мать говорит, что котлеты сухие, ты молчишь. Когда она переставляет мои банки, ты молчишь. Когда она называет меня бесплодной, ты молчишь. Я не знаю, что ты думаешь. Я не знаю, на чьей ты стороне.

— Я на твоей стороне.

— Тогда почему ты молчишь?

Долгая пауза. Я слышала, как скрипнула кровать. Дима сел или встал.

— Я боюсь, — сказал он тихо. — Если я скажу ей что-то резкое, она устроит скандал. Она будет плакать, хвататься за сердце, говорить, что я неблагодарный сын. А она старая. У нее давление. Я боюсь, что с ней что-то случится.

— А со мной, значит, ничего не случится?

— Ты молодая. Ты сильная.

— Я не сильная, Дима. Я притворяюсь.

Он молчал.

— Я приеду послезавтра, — сказала я. — В среду.

— Хорошо.

— Дима.

— Да?

— Пожалуйста, не давай ей трогать мои вещи. Хотя бы пока меня нет.

— Хорошо.

Я не верила ему. Но кивнула.

— Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, Лен.

Я отключилась. Положила телефон на тумбочку. За окном начинало светать.

В среду утром я собрала сумку. Мама смотрела, как я складываю вещи.

— Решила? — спросила она.

— Да.

— Я не буду спрашивать, что именно. Ты взрослая.

— Мам, я не знаю, получится ли. Но я попробую поговорить с ним еще раз.

— Поговори. Только не кричи. Крик — это не аргумент.

— Я не умею по-другому.

— Учись.

Я обняла ее на пороге. Мама пахла домом, яблоками и корицей. Я зажмурилась, вдохнула поглубже.

— Я позвоню, — сказала я.

— Звони.

Я вышла на улицу. Снег растаял, город был серым и мокрым. Я поймала такси и назвала адрес.

Дверь открыл Дима. Он выглядел уставшим, под глазами темные круги. За его спиной маячила свекровь.

— Приехала, — сказала она. — А мы уж думали, ты насовсем уехала. Дима вон совсем заскучал, плохо ел, плохо спал.

Я разулась. Прошла на кухню. На столе стояла моя турка. Рядом с ней — чужая чашка. Синяя, с золотым ободком. Я такой не покупала.

— Это моя, — сказала свекровь из коридора. — Старая, еще с Советского Союза. Я в ней чай пью.

Я молча налила воду в турку, включила конфорку.

— Кофе, — сказала свекровь. — Опять яд. Ну, дело твое.

Я не ответила.

Дима стоял в дверях. Переводил взгляд с меня на мать.

— Лен, может, пообедаем вместе? Мама щи сварила.

— Я не голодна.

— Ну хоть немного?

Я посмотрела на него.

— Я буду кофе. Потом, может быть, позже.

Свекровь фыркнула и ушла в гостиную. Дима остался.

— Ты на меня сердишься? — спросил он тихо.

— Нет.

— А чего такая?

— Я устала, Дима. Просто дай мне выпить кофе.

Он кивнул и вышел.

Я сидела на кухне одна, смотрела на синюю чашку с золотым ободком. Она стояла на самом видном месте, на моем столе, на моей клеенке с подсолнухами.

Я встала, взяла чашку, убрала в шкаф. На самую дальнюю полку, за сахарницу. Потом села обратно и долила кофе.

Вечером пришла соседка снизу, тетя Зина. Она жила в этой квартире с момента постройки дома, помнила еще родителей Димы молодыми. У нее был скрипучий голос и вечно мокрые глаза.

— Людмила Петровна, — запричитала она с порога. — А я слышу, вы приехали к сыночку. Дай, думаю, зайду, проведаю.

Свекровь расцвела.

— Зиночка, проходи, чай пить будем. Я как раз плюшки вчера пекла, по моему старинному рецепту.

Они уселись на кухне. Я мыла посуду в раковине, делала вид, что не слышу.

— А это невестка ваша? — тетя Зина кивнула в мою сторону. — Красивая какая. Работает, небось?

— Работает, — сказала свекровь. — Бухгалтером. Целыми днями за компьютером сидит, спина болит. А здоровья-то нет.

— Ой, молодежь сейчас совсем хлипкая, — вздохнула тетя Зина. — А дети когда будут?

— Бог даст, — уклончиво ответила свекровь. — Я молюсь.

Я закрыла кран. Вытерла руки.

— Людмила Петровна, — сказала я. — Можно вас на минуту?

Свекровь подняла брови.

— Что случилось?

— Выйдем в коридор.

Она нехотя поднялась, прошаркала за мной.

— Чего тебе?

— Пожалуйста, не обсуждайте мое здоровье с посторонними. И детей.

— А что такого я сказала? Я сказала, молюсь. Разве плохо?

— Я не хочу, чтобы вы говорили об этом.

Свекровь прищурилась.

— Ты мне запрещаешь?

— Я прошу.

— Ах, просишь. Ну, извини, Леночка, я привыкла быть откровенной. Зина — мой друг, я с ней тридцать лет знакома. А ты мне указ, что говорить, а что нет?

Я смотрела на нее. На ее поджатые губы, на ее руки, скрещенные на груди. За ее спиной в дверях кухни стояла тетя Зина и делала вид, что рассматривает узор на линолеуме.

— Я вашего сына очень люблю, — сказала я тихо. — Поэтому я до сих пор здесь. Но если вы продолжите обсуждать меня за моей спиной, я не знаю, сколько это продлится.

Свекровь побледнела.

— Ты мне угрожаешь?

— Я вас предупреждаю.

Я развернулась и ушла в спальню.

Через час ушла тетя Зина. Свекровь громко мыла посуду, гремела чашками. Дима заглянул в спальню.

— Что случилось?

— Ничего.

— Мама плачет.

— Я не била ее, Дима. Я просто попросила не обсуждать меня с соседками.

Он вздохнул.

— Лен, ну зачем ты с ней ругаешься? Она поживет немного и уедет. Потерпи.

— Сколько? Сколько мне терпеть?

— Ну сколько надо. Она же мать.

Я посмотрела на него.

— А если она не уедет никогда? Если Катя не возьмет ее обратно? Если она останется здесь на год, на пять, на десять? Я буду терпеть десять лет?

Дима молчал.

— Ты не знаешь, — сказала я. — Ты вообще ничего не знаешь. Ты просто надеешься, что все рассосется само.

— А что я могу сделать?

— Сказать ей, чтобы она уважала меня. Хотя бы притворилась.

— Я говорю.

— Не слышу.

Он опустил голову.

— Я попробую еще раз.

— Попробуй.

Он вышел. Я слышала, как он прошел на кухню, как заговорил с матерью. Голоса были тихими, я не разбирала слов. Только интонации: его — неуверенная, ее — резкая, отрывистая.

Потом свекровь заплакала. Громко, навзрыд.

— Я для тебя всю жизнь, — услышала я. — А ты меня выгнать хочешь. Ради чужой бабы.

— Мам, никто тебя не выгоняет...

— Я все понимаю. Я старая, никому не нужна. Катька выгнала, ты выгоняешь. Пойду на улицу жить, в подвал.

— Мам, ну перестань...

— Не перестану! Ты неблагодарный! Я тебе здоровье отдала, молодость, а ты меня пинком под зад!

Дима что-то говорил, но его голос тонул в ее рыданиях. Я закрыла дверь спальни. Села на кровать. Кот запрыгнул ко мне на колени, ткнулся носом в ладонь.

— Что делать, Вась? — спросила я шепотом.

Кот зажмурился и замурчал.

Ночью я не спала. Дима лежал рядом, тоже не спал. Мы оба смотрели в потолок.

— Лен, — сказал он. — А давай съездим куда-нибудь на выходные? Вдвоем.

— А мама?

— Мама посидит дома. Ей же нельзя одной сердце.

Я промолчала.

— Или к твоей маме съездим? Давно не были.

— К моей маме? Ты хочешь к моей маме?

— Ну да. Соскучился.

Я повернула голову. Он смотрел на меня.

— Дима, когда ты в последний раз говорил матери, что она не права?

Он отвел глаза.

— Я не помню.

— Попробуй вспомнить.

Молчание.

— Я не могу, — сказал он. — Она сразу плачет. Я не выношу, когда она плачет.

— А когда я плачу, ты выносишь?

— Ты не плачешь.

— Потому что ты не видишь. Я плачу, когда ты спишь.

Он замер. Потом повернулся ко мне, попытался обнять.

— Лен, прости...

— Не надо. Спи.

Я отодвинулась на край кровати.

— Я завтра на работу, — сказала я. — У меня отчетность. Мне нужен ясный ум.

— Я понял.

Он не обнимал больше. Лежал на своей половине, глядя в потолок.

Я закрыла глаза. За стеной кашляла свекровь. Где-то внизу лаяла собака. На кухне тикали часы.

Я думала о том, что утром нужно сдать баланс, позвонить поставщику, заказать новую партию картриджей для принтера. Я думала о работе, о цифрах, о проводках. Я заставляла себя думать об этом, чтобы не думать о том, что муж выбрал не меня. Опять. Снова.

В шесть утра я встала. Свекровь уже не спала. Сидела на кухне, пила чай из своей синей чашки. Я достала турку, налила воду.

— Не спится? — спросила свекровь.

— Рано встаю.

— Рано, — согласилась она. — А мне вообще сон плохой. Думаю все, переживаю.

Я молчала, помешивая кофе.

— Ты на меня злишься, — сказала свекровь. — Я вижу. А я тебе плохого не желаю. Я Диме добра желаю.

Я не ответила.

— Молчишь. Ну молчи. А я скажу. Ты думаешь, я не понимаю, что ты хочешь меня выжить? Понимаю. Только ты учти, Леночка: Дима — мой сын. Я его рожала, я его поднимала, я ночами не спала, когда он болел. Ты его знаешь три года, а я — всю жизнь. И ты думаешь, он тебя выберет?

Я замерла. Кофе убежал, шипя на плите.

— Он уже выбрал, — сказала я.

— Выбрал? А почему тогда я здесь до сих пор? Почему он меня не выгоняет?

Я сняла турку с огня. Повернулась к ней.

— Потому что он боится, что у вас будет сердечный приступ. Потому что он жалеет вас. Потому что он не умеет говорить нет.

Свекровь улыбнулась. Тонко, почти ласково.

— Ну вот. А ты говоришь — выбрал. Жалость, Леночка, она сильнее любви. Ты уж прости.

Я смотрела на нее. На ее улыбку, на ее спокойные руки, сложенные на коленях. Она знала, что выигрывает. Она всегда знала.

— Я не прощу, — сказала я. — Ни вас, ни его.

Я вылила кофе в раковину, поставила турку на место и ушла собираться на работу.

В офисе я сидела как автомат. Считала цифры, заполняла ведомости, отвечала на звонки. Коллеги переглядывались, но ничего не спрашивали. В обеденный перерыв я не пошла в столовую, осталась за столом.

В четыре часа позвонила мама.

— Ты как, дочка?

— Нормально.

— Голос не нормальный.

Я молчала.

— Лена, ты можешь вернуться. В любой момент.

— Я знаю, мам.

— Я не про квартиру. Я про дом. Ты можешь вернуться домой.

Я зажмурилась.

— Я не хочу сдаваться.

— Это не сдаваться. Это выбирать себя.

— Я подумаю.

— Думай. Я тебя люблю.

— И я тебя.

Я отключилась. Посмотрела на экран монитора. Цифры расплывались.

В семь вечера я вышла из офиса. На улице моросил дождь. Я стояла под козырьком подъезда и смотрела, как капли разбиваются об асфальт.

Я не хотела ехать домой. Я вообще не хотела никуда ехать.

Я села в машину, но не заводила двигатель. Сидела, сжимая руль, глядя на дворники, которые оставили на стекле грязные разводы.

Потом завела мотор и поехала.

Не домой.

Я поехала в свою старую квартиру. Ту самую, которую сдавала. Сейчас там жили студенты, но договор заканчивался на следующей неделе. Я звонила им вчера, предупредила, что не буду продлевать.

Я припарковалась у дома, поднялась на третий этаж. Ключ повернулся в замке легко, будто я уходила отсюда вчера.

В квартире пахло пылью и чем-то сладким. Студенты, наверное, жгли благовония. Я прошлась по комнатам. Пусто, чужо. Но моя стена, мои окна, моя батарея, под которой любил сидеть Васька, когда мы жили здесь с первым мужем.

Я села на подоконник. За окном темнело. Где-то внизу гудел город, сигналили машины, смеялись люди. Обычная жизнь.

Я смотрела в темноту и думала о том, что мне тридцать два года. У меня есть квартира, есть работа, есть мама. Есть кот. Есть муж, который не может сказать матери нет.

Я достала телефон. Открыла чат с Димой.

«Я сегодня не приеду. Мне нужно побыть одной».

Он прочитал сразу. Напечатал ответ. Стер. Напечатал снова.

«Где ты?»

«В своей квартире».

Пауза. Три минуты.

«Я приеду».

«Не надо».

«Я хочу».

«Дима, не надо. Я устала. Просто дай мне ночь».

Еще пауза. Потом:

«Хорошо. Завтра увидимся?»

«Увидимся».

Я убрала телефон. Легла на пол, на старый ковер. Свернулась калачиком, как Васька, когда ему холодно.

В этой квартире не было свекрови. Не было виноватых глаз мужа. Не было чашек с золотым ободком и банок, расставленных по алфавиту.

Здесь была только я. И тишина.

Я проснулась от холода.

В старой квартире давно не топили как следует. Студенты экономили на коммуналке, и батареи еле теплились. Я села на полу, затекшей спиной прислонилась к стене. За окном было серо, утро или еще ночь — я не понимала.

Телефон показывал половину седьмого.

Я встала, прошла на кухню. В кране не было воды — перекрыли за неуплату. Я открыла холодильник. Пусто. Только забытая кем-то банка маринованных огурцов с плесенью на крышке.

Я закрыла холодильник и села на табуретку. Единственную, которая осталась от прежней жизни. Я купила ее восемь лет назад в том же Икеа, что и ту, на которой теперь сидела моя свекровь.

Я сидела и смотрела на эту табуретку, и мне казалось, что вся моя жизнь — это одна сплошная табуретка из Икеа. Удобная, недорогая, но без души.

В восемь утра позвонил Дима.

— Ты на работу поедешь? — спросил он. Голос был виноватый, как всегда.

— Поеду.

— От квартиры?

— Да.

— Лен, там же холодно. Ты простудишься.

Я молчала.

— Приезжай домой, — сказал он. — Я поговорю с мамой. Обещаю.

— Ты уже обещал.

— Сегодня поговорю. Серьезно.

Я смотрела на свои пальцы. Они посинели от холода.

— Я подумаю.

— Лен...

— Я сказала, подумаю.

Я отключилась. Встала, нашла в шкафу старый пуховик, который носила еще в институте. Он был мал, не сходился на груди. Я застегнула его как могла и вышла на улицу.

В офисе было тепло. Я сидела за компьютером, грела руки о кружку с кофе. Наташа из бухгалтерии подошла, села рядом.

— Ты чего зеленая? — спросила она. — Заболела?

— Нет. Не выспалась.

— С мужем поругалась?

Я посмотрела на нее. Наташа работала с нами десять лет, у неё самой был муж и двое детей, и свекровь, как у всех.

— Можно и так сказать, — ответила я.

Она вздохнула.

— Моя тоже вчера звонила. Говорит, борщ недосолен, дети голодные ходят. А я на работе с утра до ночи, когда мне солить?

Я молча кивнула.

— Держись, — сказала Наташа. — Главное, не молчи. Я молчала десять лет, думала, стерпится. А оно не стерпелось. У меня теперь гипертония и нервный тик.

Она ушла. Я смотрела в монитор, но цифры не складывались.

В обед я поехала в банк. Снимать наличные. Студенты должны были перевести оплату за последний месяц, но что-то задерживали. Мне нужно было платить ипотеку, и счет висел надо мной как дамоклов меч.

В очереди я простояла сорок минут. Женщина передо мной ругалась с операционисткой из-за комиссии. Я слушала ее визгливый голос и думала о том, что за стеной моей жизни тоже кто-то постоянно ругается.

Я получила деньги, села в машину и вдруг поняла, что не хочу возвращаться в офис. Не хочу смотреть в цифры. Не хочу улыбаться коллегам и делать вид, что все нормально.

Я завела мотор и поехала к маме.

Мама была дома. Она открыла дверь, увидела мое лицо и молча отошла в сторону.

Я прошла на кухню. Села. Мама налила чай.

— Не получается, — сказала я. — У меня не получается.

— Что именно?

— Быть хорошей. Терпеливой. Понимающей. Я хочу, чтобы она исчезла. Понимаешь? Не уехала, не съехала, а именно исчезла. Провалилась сквозь землю.

Мама молчала.

— Я не знаю, что со мной. Раньше я так не думала. Раньше я верила, что все можно решить, договориться, найти компромисс. А теперь я хочу только одного: чтобы она убралась из моей жизни.

— Это нормально, — тихо сказала мама. — Когда тебя долго бьют, ты начинаешь ненавидеть того, кто бьет.

— Она меня не бьет. Она просто...

— Бьет. Словами. Взглядами. Молчанием. Это тоже оружие.

Я сжала чашку так, что побелели пальцы.

— Дима сказал, что поговорит с ней.

— Поговорит?

— Обещал.

Мама посмотрела на меня с жалостью.

— Ты веришь?

— Нет.

— И правильно.

Я допила чай. Поставила чашку на блюдце.

— У меня есть план, — сказала я. — Старая квартира освобождается на следующей неделе. Я перееду туда.

— Одна?

— Одна. С котом.

— А Дима?

— А Дима пусть выбирает.

Мама долго смотрела на меня. Потом кивнула.

— Только не затягивай, — сказала она. — Чем дольше тянешь, тем больнее резать.

— Я знаю.

Я уехала от мамы в пять часов. Вечер был сырой, холодный, ноябрь вступал в свои права. Я ехала по городу и думала о том, что через неделю у меня будет свой угол. Тихий. Холодный. Без свекрови.

Телефон зажужжал. Дима.

— Ты где? — спросил он.

— Еду.

— Куда?

— К вам.

Пауза.

— Лен, я говорил с мамой.

— И?

— И она обещала больше не трогать твои вещи.

Я усмехнулась.

— Обещала?

— Да. Честно. Она сказала, что не хотела тебя обидеть. Просто у нее такой характер.

— Такой характер, — повторила я.

— Лен, ну давай попробуем еще раз. Ты приедешь, и все наладится.

Я смотрела на дорогу. Дворники ритмично смахивали капли с лобового стекла.

— Хорошо, — сказала я. — Я приеду.

— Правда?

— Правда.

Я нажала отбой.

Дома меня встретил запах жареного лука. Свекровь стояла у плиты, помешивала что-то в сковороде. Дима сидел за столом, смотрел в телефон.

— Привет, — сказала я.

— Привет, — ответил Дима.

Свекровь обернулась.

— А, Леночка приехала. Я тут котлет нажарила, Димочка просил. Ты будешь?

— Буду, — сказала я.

Она удивилась. Я видела, как дрогнули ее брови. Я никогда не просила у нее еды. Никогда не садилась за стол, когда она готовила.

Я села. Дима пододвинул мне тарелку. Свекровь положила котлету. Я отрезала кусочек, положила в рот.

— Вкусно, — сказала я.

Свекровь растерялась.

— Ну… спасибо.

— Спасибо вам, — сказала я. — За ужин.

Мы ели молча. Дима смотрел то на меня, то на мать, пытаясь понять, что происходит. Я доела котлету, вытерла губы салфеткой.

— Людмила Петровна, — сказала я. — Можно вас попросить?

— Чего? — насторожилась она.

— Научите меня вашим котлетам. Дима говорит, у вас самые вкусные.

Дима замер. Свекровь смотрела на меня так, будто я предложила ей прыгнуть с крыши.

— Ты серьезно?

— Да. Я хочу научиться готовить так, чтобы мужу нравилось.

Она долго молчала. Потом отодвинула тарелку.

— Ну, учись. Рецепт простой. Берешь фарш, свинина с говядиной пополам. Лук, чеснок, яйцо. Соль, перец по вкусу.

Я слушала внимательно. Кивала. Запоминала. Свекровь говорила и постепенно оттаивала. К концу ужина она уже не смотрела на меня волком.

Дима сиял.

— Видишь, — сказал он, когда мы остались одни. — Я же говорил, все наладится. Вы просто не нашли общий язык.

— Вижу, — сказала я.

Ночью я лежала и смотрела в потолок. Дима спал, уткнувшись мне в плечо. Я слушала его дыхание и думала о том, что котлеты на самом деле были пересолены.

Я не хотела мириться. Я не хотела учиться у нее готовить. Я хотела только одного: чтобы она ушла.

Но она не уходила. И Дима не просил ее уйти.

Значит, уходить придется мне.

В пятницу я взяла отгул. Сказала на работе, что плохо себя чувствую. Сказала Диме, что поеду к маме помогать с уборкой.

Вместо этого я поехала в свою старую квартиру.

Студенты съехали в среду. Ключи лежали в почтовом ящике, завернутые в бумажку. Я открыла дверь и вошла.

Здесь было пусто. Даже мебели не осталось — студенты сняли квартиру без нее, привезли свои раскладушки и уехали, забрав всё с собой. Я стояла посреди комнаты и смотрела на голые стены.

Я позвонила Диме.

— Ты сегодня на обеде? — спросила я.

— Да. А что?

— Ничего. Просто спросила.

— Лен, ты где?

— У мамы. Помогаю.

— А, ну да. Ты говорила.

Пауза.

— Дима, — сказала я. — Ты любишь меня?

— Конечно, люблю. Ты чего?

— Ничего. Просто спросила.

Я отключилась.

В субботу я приехала к ним днем. Свекровь смотрела телевизор, Дима играл в приставку. Кот спал на батарее.

— Привет, — сказала я.

— Привет, — ответил Дима, не отрываясь от экрана.

Я прошла в спальню. Достала из шкафа дорожную сумку. Начала складывать вещи.

Дима зашел через десять минут.

— Ты чего делаешь?

— Собираюсь.

— Куда?

Я не ответила. Сложила джинсы, свитер, нижнее белье.

— Лена?

— Я переезжаю, Дима. В свою квартиру.

Он стоял в дверях, белый как мел.

— Насовсем?

— Не знаю.

— А как же мы?

Я подняла голову. Посмотрела на него.

— А мы? Ты меня спрашиваешь? Я тебя три месяца спрашивала, а ты молчал. Теперь я решила.

— Но мы же договорились! Мама обещала не лезть! Ты сама у нее рецепт спрашивала!

— Да, спрашивала.

— И?

Я застегнула молнию на сумке.

— И котлеты были пересолены. Ты не заметил. Ты вообще никогда ничего не замечаешь.

Дима открыл рот. Закрыл.

— Я не могу так больше, — сказала я. — Я устала. Я прихожу в свой дом и чувствую себя чужой. Я не могу расслабиться, не могу оставить чашку на столе, потому что через пять минут она окажется в другом месте. Я не могу готовить, потому что каждый мой шаг комментируют. Я не могу дышать.

— Я поговорю с ней еще раз...

— Не надо. Я устала от разговоров. Я хочу жить.

Я взяла сумку. Дима стоял и смотрел на меня, как побитая собака.

— Ты вернешься? — спросил он.

— Не знаю.

Я вышла в коридор. Свекровь стояла у двери в гостиную, скрестив руки на груди.

— Уезжаешь? — спросила она.

— Да.

— Надолго?

Я посмотрела на нее. На ее поджатые губы, на ее торжествующие глаза. Она ждала этого момента. Она знала, что я сдамся.

— Навсегда, — сказала я. — Если Дима не решит иначе.

Она усмехнулась.

— А он решит?

Я перевела взгляд на Диму. Он стоял в дверях спальни и смотрел в пол.

— Это ему решать, — сказала я. — Не вам.

Я открыла дверь и вышла.

Лифт долго не приезжал. Я стояла с сумкой в руке и смотрела на серую стену. Слышала, как за спиной Дима что-то говорит матери. Голоса были тихими, я не разбирала слов.

Потом дверь открылась.

— Лена, — сказал Дима. — Подожди.

Я обернулась. Он стоял на пороге, босиком, в домашних штанах и футболке.

— Я не знаю, что делать, — сказал он. — Но я не хочу, чтобы ты уходила.

— Тогда попроси ее уйти.

Он молчал.

— Я не могу.

— Почему?

— Она старая. У нее сердце. И ей некуда идти.

— А мне есть куда? У меня здесь дом. Муж. Жизнь. Или это все не считается?

— Считается. Но...

— Что но?

Он опустил голову.

— Я не знаю, как ей сказать.

Я смотрела на него. На его макушку, на вихры, которые торчат, когда он не спит на своей стороне подушки. Я любила этого человека. Я вышла за него замуж, потому что думала, что он добрый и мягкий. Я не знала, что доброта и мягкость иногда превращаются в бесхребетность.

— Подумай, — сказала я. — Реши, кто тебе нужен. Я буду ждать неделю. Если ты выберешь меня — ты знаешь, где я живу. Если нет...

Я не договорила. Лифт приехал. Двери открылись.

— Я люблю тебя, — сказала я. — Но себя я люблю больше.

Я шагнула в лифт и нажала первый этаж.

Дима остался стоять на пороге. Сквозь щель между дверями я видела, как он смотрит на меня. Как открывает рот, чтобы что-то сказать.

Двери закрылись.

В своей старой квартире было холодно. Я включила обогреватель, села на пол, обхватила колени руками. Сумка стояла у двери, неразобранная.

Телефон молчал.

Я смотрела на экран и ждала. Час. Два. Три.

В десять вечера пришло сообщение.

«Ты правда ушла?»

Я смотрела на эти три слова и не знала, что ответить.

«Правда», — написала я.

Он прочитал. Напечатал ответ. Стер. Напечатал снова. Стер.

Я убрала телефон в карман и пошла на кухню пить воду. Из крана текла ржавая, пришлось долго сливать.

Когда я вернулась, на экране горело новое сообщение.

«Я не знаю, что делать».

Я смотрела на эти слова. Он не знает. Он никогда не знает. Ему тридцать четыре года, у него жена, работа, квартира, а он не знает, что делать, когда мать и жена не могут ужиться под одной крышей.

«Подумай», — ответила я. — «У тебя неделя».

Больше он не писал.

В воскресенье я проснулась в семь утра. Надо было ехать в гипермаркет, покупать мебель. В квартире не было ни кровати, ни стола, ни стульев. Только обогреватель и я.

Я оделась, вышла на улицу. Город только просыпался. Пустые трамваи, сонные продавщицы в ларьках, бродячие собаки у помойки.

В гипермаркете было людно. Семьи с детьми, пары, одинокие мужчины с тележками. Я бродила между рядами, смотрела на диваны, кровати, шкафы. Все казалось чужим.

Я выбрала раскладной диван. Недорогой, серый. Стол-книжку, как у мамы. Два стула. Табуретку.

— Вам на какой адрес доставка? — спросил продавец.

Я продиктовала адрес своей старой квартиры. Расписалась в чеке. Оплатила картой.

— Доставка завтра с десяти до шести, — сказал продавец. — Вам позвонят.

Я кивнула и пошла к выходу.

На парковке я села в машину и долго смотрела перед собой. В руке все еще была зажата бумажка с чеком. Я разжала пальцы, посмотрела на сумму.

Тридцать четыре тысячи.

Я покупала себе новую жизнь. По частям, как конструктор. Диван, стол, стулья. И ни одного места для свекрови.

В понедельник привезли мебель. Я собирала диван два часа, ободрала костяшки, посадила занозу. Когда все было готово, я легла на этот диван и закрыла глаза.

Тихо. Никто не гремит посудой, не переставляет банки, не комментирует мою стряпню. Только обогреватель щелкает и гудит.

Я думала о Диме. Он не писал со вчерашнего дня. Я запретила себе смотреть телефон каждые пять минут, но все равно смотрела.

Вечером позвонила мама.

— Как ты? — спросила она.

— Нормально. Мебель купила.

— Молодец. А Дима?

— Думает.

Мама вздохнула.

— Долго он думает.

— У него еще пять дней.

— А если не выберет?

Я помолчала.

— Значит, выбрал не меня.

Во вторник на работе я сидела как на иголках. Каждые полчаса проверяла телефон. Дима молчал.

В обеденный перерыв я вышла на улицу, стояла под дождем и курила. Я бросила курить три года назад, когда мы начали встречаться. Дима сказал: не люблю запах табака.

Я курила и смотрела на серое небо. Табак был горьким и противным. Я затушила сигарету и пошла обратно в офис.

В пять часов пришло сообщение.

«Я приеду сегодня. Можно?»

Я смотрела на экран. Сердце колотилось где-то в горле.

«Можно», — ответила я.

В семь вечера раздался звонок в домофон. Я открыла дверь и встала в коридоре, глядя на лифт.

Дима вышел. Один. Без сумок. В руках держал пакет.

— Привет, — сказал он.

— Привет.

— Я торт принес. Птичье молоко.

Я посторонилась, пропуская его. Он вошел, огляделся. Диван, стол, два стула. Пустые стены.

— Уютно, — сказал он.

— Пока нет.

Он положил торт на стол. Сел на стул. Я села напротив.

— Я думал, — сказал он. — Всю неделю.

— И?

— Я не могу без тебя.

Я молчала.

— Я понимаю, что был неправ. Я должен был защищать тебя, а я молчал. Я боялся. Я всегда боялся маму. С детства.

Он смотрел на свои руки.

— Она очень сильная. Всегда знает, как лучше. Всегда уверена, что права. А я привык соглашаться. Мне так проще.

— А мне не проще, — сказала я.

— Я знаю. Я понял. Когда ты ушла, я с ней поговорил. По-настоящему.

— О чем?

— Сказал, что она должна уехать. Что мы снимем ей квартиру, будем платить, помогать. Но жить вместе больше не можем.

Я смотрела на него.

— И что она?

— Плакала. Кричала, что я предатель. Что она всю жизнь на меня положила, а я ее выгоняю.

— И?

— И я не отступил. В первый раз в жизни.

Он поднял голову. Посмотрел мне в глаза.

— Я сказал: мама, я люблю тебя. Но Лена — моя жена. И если ты не можешь уважать ее, мы будем жить отдельно.

Я молчала.

— Она согласилась, — сказал Дима. — Сказала, что подумает. Но, кажется, поняла.

Я сидела и смотрела на него. На его виноватые глаза, на его руки, которые он все еще мял. На торт в целлофановой упаковке, который лежал на столе.

— Ты правда это сделал? — спросила я.

— Правда.

— Или говоришь, чтобы я вернулась?

— И говорю, и сделал. Ты можешь позвонить ей и спросить.

Я покачала головой.

— Не надо. Я верю.

Дима выдохнул.

— Ты вернешься? — спросил он.

Я смотрела на него. На этого большого, мягкого мужчину, который три месяца боялся сказать матери правду. И наконец сказал.

— Не сразу, — ответила я. — Мне нужно время.

— Сколько?

— Не знаю. Неделя. Две.

— Я буду ждать.

— Я знаю.

Он встал. Подошел ко мне, обнял. Я уткнулась носом в его плечо и закрыла глаза.

— Я очень скучаю, — сказал он.

— Я тоже.

Мы стояли так минуту. Потом я отстранилась.

— Иди, — сказала я. — Ей, наверное, нужна поддержка.

— Ты серьезно?

— Да. Ты сделал правильный выбор. Теперь держись его.

Он кивнул. Поцеловал меня в лоб и пошел к двери.

— Лен, — сказал он уже на пороге.

— Да?

— Спасибо, что не сдалась.

Я не ответила. Закрыла за ним дверь и прислонилась к косяку.

В квартире снова стало тихо. Только обогреватель гудел и за окном шумел дождь.

Я посмотрела на торт на столе. Птичье молоко.

Я открыла упаковку, отломила кусочек. Положила в рот. Сладко.

Я жевала и смотрела в окно. За стеклом было темно.

Дима выбрал меня.

Теперь надо понять, что делать с этим выбором.

Прошла неделя.

Я почти привыкла к тишине. Почти привыкла просыпаться не от звона посуды и голоса свекрови, а от собственного будильника. Почти привыкла пить кофе в одиночестве, не чувствуя на себе чужого осуждающего взгляда.

Дима приезжал каждый вечер.

Он появлялся в семь, с пакетом продуктов или тортом. Садился на мой серый диван, смотрел, как я готовлю ужин на двоих. Мы ели, разговаривали о работе, о новостях, о чем угодно, только не о ней.

Он не говорил: возвращайся. Я не спрашивала: когда ты снимешь ей квартиру. Мы словно заключили молчаливое перемирие: есть сейчас, и сейчас нам хорошо вместе. А что будет завтра — завтра и решим.

На восьмой день он приехал с пустыми руками. Я сразу поняла: что-то случилось.

— Мама нашла квартиру, — сказал он, не глядя на меня.

Я замерла у плиты. Ложка застыла в руке.

— Какую?

— Однушку в спальном районе. Недалеко от метро. Хозяева сдают давно, мама посмотрела, говорит, подходит.

— Когда переезжает?

— В субботу.

Я положила ложку. Выключила конфорку.

— Ты ей поможешь?

— Да. Вещи собрать, перевезти.

— Хорошо.

Дима поднял голову. Посмотрел на меня.

— Ты вернешься?

Я смотрела на него. На его усталые глаза, на морщинки вокруг губ, которых раньше не было. Или были, просто я не замечала.

— После субботы, — сказала я. — Пусть сначала переедет.

— А потом?

— Потом поговорим.

Он кивнул. Подошел, обнял меня. Я уткнулась носом в его плечо и вдыхала знакомый запах. Его кожа пахла домом, тем домом, где я прожила три года. Где остались мои вещи, мои книги, мой кот.

— Я скучаю по Ваське, — сказала я.

— Он тоже скучает. Сидит на твоей подушке, смотрит на дверь.

— Ты ему даешь тот корм, в желе?

— Даю. И сухой тоже.

— Спасибо.

Мы стояли так минуту. Потом я мягко отстранилась.

— Иди, — сказала я. — Ей, наверное, нужна помощь.

— Да, наверное.

Он ушел. Я закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. В груди было тепло и тревожно одновременно. Она уезжает. Она правда уезжает.

Я не верила до конца.

В субботу утром я проснулась в шесть. Лежала, смотрела в потолок. Представляла, как они собирают ее вещи, как грузят в машину, как она плачет или делает вид, что плачет. Как Дима виновато отводит глаза.

В девять я не выдержала, набрала его номер.

— Как вы? — спросила я.

— Почти закончили. Осталось пару сумок.

— Она… как?

Дима помолчал.

— Нормально. Собралась быстро. Сказала, что так даже лучше, своя квартира, никто не мешает.

— Ты веришь?

— Нет.

Я вздохнула.

— Дим, я приеду вечером. Можно?

— Конечно. Я очень жду.

Я отключилась. Посмотрела на свои руки. Они дрожали.

Весь день я ходила по квартире, переставляла вещи с места на место, пыталась читать, смотреть телевизор. Ничего не помогало. Мысли возвращались к ней, к нему, к нам.

В пять вечера я оделась и поехала.

Дверь открыл Дима. За его спиной было пусто. Ни чемоданов, ни пакетов в коридоре. Только Васька сидел на тумбочке и смотрел на меня немигающим взглядом.

— Привет, — сказал Дима.

— Привет.

Я разулась, прошла на кухню. Здесь было чисто, прибрано. На столе стояла ваза с цветами. Моя ваза, которую я купила год назад в переходе.

— Это она оставила? — спросила я, кивая на цветы.

— Нет. Это я купил. Тебе.

Я обернулась. Дима стоял в дверях, переминаясь с ноги на ногу.

— Добро пожаловать домой, — сказал он.

Я смотрела на цветы. Белые хризантемы. Я люблю белые хризантемы.

— Спасибо, — сказала я.

Он улыбнулся. Робко, неуверенно.

— Ты голодная? Я суп сварил. По твоему рецепту.

— Ты? Суп?

— Ну да. Я звонил твоей маме, она объяснила, как бульон варить.

Я не выдержала, рассмеялась. Впервые за долгое время.

— Ты звонил моей маме?

— Звонил. Она сказала: Лена любит, когда в супе много зелени. Я положил целый пучок.

Я подошла к плите. Открыла крышку. Пахло курицей, морковью, сельдереем. И укропом, много укропа.

— Переложил, — сказала я. — Но для первого раза неплохо.

Дима выдохнул.

— Садись, — сказала я. — Будем ужинать.

Мы ели молча. Суп был чуть пересолен, укроп плавал целыми веточками, но я не сказала ни слова. Дима смотрел на меня и улыбался.

— Я скучал, — сказал он.

— Я знаю.

— Ты простишь меня?

— Я уже простила.

— Тогда почему ты не вернулась раньше?

Я отложила ложку.

— Потому что мне нужно было знать, что ты выбрал меня не потому, что я ушла и тебе стало плохо. А потому, что ты сам понял: по-другому нельзя.

Он молчал.

— Ты понял?

— Понял.

— И что ты понял?

Дима посмотрел на меня. В его глазах не было вины. Только усталость и какая-то новая, непривычная твердость.

— Я понял, что все эти годы я не жил своей жизнью. Я жил так, как мама считала правильным. Выбрал институт, который она сказала. Работу, которую она одобрила. Даже тебя я выбирал, оглядываясь на нее.

Он сделал паузу.

— А когда вы не сошлись, я растерялся. Я не понимал, как быть. Мама говорит одно, ты — другое. Я пытался угодить обеим и в итоге проиграл везде.

— Ты не проиграл, — тихо сказала я. — Ты выбрал.

— Поздно выбрал.

— Не поздно.

Он поднял голову.

— Ты правда так думаешь?

— Правда.

Мы смотрели друг на друга. Васька запрыгнул мне на колени, ткнулся носом в ладонь.

— Я остаюсь, — сказала я. — Но давай договоримся.

— О чем?

— Никаких родственников в нашем доме больше недели. Ни свекрови, ни твоей сестры, ни племянников. Это наша территория.

— Хорошо.

— Если твоя мама снова начнет комментировать мою еду или переставлять мои вещи, я имею право выставить ее за дверь. И ты не будешь меня останавливать.

— Не буду.

— И еще.

— Что?

— Ты учишься готовить. Хотя бы суп. Чтобы когда я болею или устаю, мы не ели торт на ужин.

Дима улыбнулся.

— Договорились.

Мы сидели на кухне, пили чай, и за окном моросил ноябрьский дождь. Васька мурчал у меня на коленях. Дима держал меня за руку. Все было почти как раньше.

Но я знала: это не навсегда.

Свекровь не сдастся так просто.

Через три дня раздался звонок. Я была на работе, смотрела в монитор, когда на экране высветилось: Людмила Петровна.

Я сбросила.

Через минуту она позвонила снова.

Я сбросила.

Через пять минут пришло сообщение.

«Лена, возьми трубку. Это важно».

Я смотрела на экран. Пальцы замерли над клавиатурой.

Телефон зазвонил в третий раз. Я вышла в коридор и нажала ответ.

— Слушаю.

— Леночка, здравствуй, — голос свекрови был мягким, почти ласковым. — Не ожидала, что я позвоню?

— Чего вы хотите?

— Хочу извиниться. Я много думала эти дни. О тебе, о Диме, о нас. Поняла, что была неправа.

Я молчала.

— Ты не веришь? Я понимаю. Я действительно вела себя ужасно. Критиковала твою стряпню, вмешивалась в ваши дела. Прости меня, Лена.

Я сжала трубку так, что побелели пальцы.

— Зачем вы звоните?

— Хочу пригласить вас на ужин. В субботу. Я приготовлю, накрою стол. Хочу начать все сначала.

— Людмила Петровна...

— Пожалуйста, Лена. Дай мне шанс. Я старая, мне недолго осталось. Хочу уйти с чистой совестью.

Я закрыла глаза.

— Я подумаю.

— Подумай, милая. Я буду ждать.

Она отключилась. Я стояла в коридоре офиса, сжимая телефон, и смотрела на стену. Мимо проходили коллеги, кто-то что-то говорил, я не слышала.

Вечером я рассказала Диме.

— Мама звонила? — он не удивился. — Мне тоже. То же самое говорила.

— И что ты думаешь?

Он помолчал.

— Не знаю. Может, она правда поняла.

— Ты веришь?

— Хочу верить.

Я смотрела на него.

— А если это ловушка?

— Какая ловушка? Она одна, в чужой квартире. У неё никого нет, кроме нас.

— У неё есть дочь.

— Катя с ней не общается. Ты же знаешь.

Я знала. И это, наверное, было самым страшным. Свекровь потеряла одну дочь. Она не хотела терять сына.

— Поедем, — сказала я. — Посмотрим, что она задумала.

— Ты уверена?

— Нет. Но если мы не поедем, она будет звонить каждый день.

Дима кивнул.

— В субботу?

— В субботу.

В субботу мы сели в машину и поехали через весь город. Я смотрела в окно на серые многоэтажки, на голые деревья, на лужи, в которых отражалось низкое небо. Дима молча вел машину, изредка поглядывая на меня.

Квартира свекрови находилась на пятом этаже панельной девятиэтажки. Лифт не работал. Мы поднимались пешком, и с каждым этажом мне становилось все труднее дышать.

Дверь открылась сразу, будто нас ждали у порога.

— Заходите, заходите, — свекровь улыбалась. На ней был нарядный фартук, волосы уложены. — Я так рада, что вы приехали.

Мы вошли. Квартира была маленькой, но чистой. Пахло жареным мясом и выпечкой.

— Проходите на кухню, — засуетилась свекровь. — Я тут всё приготовила, старалась.

Мы сели за стол. Он ломился от еды: холодец, селедка под шубой, котлеты, картошка, соленья. В центре стоял графин с водкой.

— Ну, давайте выпьем за встречу, — свекровь разлила водку по рюмкам. — За то, чтобы в семье был мир.

Дима взял рюмку. Я не тронула.

— Леночка, ты не пьешь?

— За рулем.

— Ах, да, конечно. Ну, тогда сок. У меня есть яблочный, хороший, не из пакета.

Она суетилась, пододвигала тарелки, накладывала салаты. Я смотрела на ее руки. Они дрожали.

— Ешьте, ешьте, — говорила она. — Димочка, ты попробуй котлету. Я по твоему любимому рецепту, как в детстве.

Дима послушно ел. Я ковыряла вилкой салат.

— А ты, Леночка, что такая грустная? — свекровь наклонила голову. — Обижаешься еще на меня?

— Нет, — сказала я. — Не обижаюсь.

— А чего не ешь? Не нравится моя стряпня?

Я подняла голову. Посмотрела на нее.

— Я просто не голодна.

— Ах, не голодна. Ну, как знаешь.

Она замолчала. Дима переводил взгляд с меня на мать.

— Мам, у Лены на работе аврал, — сказал он. — Она устает очень.

— Конечно, конечно, — закивала свекровь. — Работа, заботы. Я все понимаю.

Она налила себе еще водки, выпила залпом.

— Я вот думаю, — сказала она, глядя в стол. — Может, зря я согласилась на эту квартиру. Дорого, далеко от вас. И одиноко мне здесь, Лена. По ночам не сплю, все думаю.

Я молчала.

— А у вас места много. Три комнаты. И Васька ваш ко мне привык, на ручки прыгал. Помнишь, Дима?

— Помню, мам.

— Может, вернуться? — она подняла глаза. — Я мешать не буду. Буду сидеть тихо, как мышка. Только бы не одна.

Дима посмотрел на меня.

— Мам, мы же договорились...

— Договорились, договорились. А сердце у матери не договоренное. Я ночами не сплю, все думаю: за что? Чем я провинилась? Сына вырастила, не пила, не гуляла, всю жизнь на него положила. А он меня в дом престарелых, считай, сослал.

— Это не дом престарелых, — тихо сказала я. — Это отдельная квартира. Вы сами хотели.

— Я хотела? Это ты хотела! Ты меня выжила!

Голос свекрови сорвался на крик. Она вскочила, опрокинув рюмку. Водка разлилась по клеенке.

— Ты пришла в мой дом, на мою шею села и еще меня же выгоняешь! Я Диму рожала, я его поднимала, а ты пришла, готовая, все тебе подавай!

— Мам, успокойся, — Дима встал, попытался взять ее за руку.

— Не трогай меня! — она отдернула руку. — Ты предатель! Я для тебя всю жизнь, а ты променял меня на эту!

Я медленно поднялась.

— Значит, все это, — я обвела рукой стол, — было спектаклем?

Свекровь замерла. Посмотрела на меня. В ее глазах плескалась ненависть.

— А ты думала, я тебя прощу? Ты моего сына украла. Из дома выгнала. И хочешь, чтобы я тебе спасибо сказала?

Я смотрела на нее. На ее красное лицо, на сжатые кулаки, на дрожащие губы.

— Я не крала вашего сына. Он сам сделал выбор.

— Потому что ты его обработала! Ты ему мозги запудрила своей независимостью, своей квартирой, своими деньгами! Он у меня мужик был, а ты из него тряпку сделала!

— Мам, прекрати! — Дима повысил голос. — Лена здесь ни при чем!

— А кто при чем? Я? Это я тебя тряпкой сделала? Я тебя человеком растила! Работать учила, мать уважать! А ты... Ты...

Она вдруг схватилась за сердце. Осела на стул.

— Плохо мне... — прошептала она. — Дима, сынок, плохо...

Дима бросился к ней.

— Где таблетки? У тебя есть таблетки?

— В сумке... в коридоре...

Я стояла и смотрела. Дима метался по квартире, искал таблетки, наливал воду. Свекровь сидела, прикрыв глаза, и тяжело дышала.

— Скорая, — сказал Дима. — Надо вызвать скорую.

— Не надо, — прошептала свекровь. — Сейчас пройдет. Просто сердце прихватило.

Я достала телефон.

— Я вызову.

— Не надо! — она открыла глаза. — Не надо врачей. Я не хочу в больницу.

— Вам нужен врач.

— Я сказала — не надо!

Я смотрела на нее. Ее дыхание выровнялось. Лицо из красного стало бледным. Рука, прижатая к груди, опустилась.

— Скорую, — повторила я.

— Не смей!

Я набрала 103.

— Девушка, что у вас случилось? — спросил диспетчер.

— Пожилой женщине плохо. Давление, сердце. Адрес...

Свекровь смотрела на меня с такой ненавистью, что мне стало холодно.

— Вы пожалеете, — сказала она тихо. — Вы оба пожалеете.

Скорая приехала через двадцать минут. Врач измерил давление, сделал укол, сказал, что нужно ехать в больницу для обследования. Свекровь молчала. Она не смотрела на нас.

Дима поехал с ней. Я осталась в пустой квартире, среди недоеденных салатов и разлитой водки.

Я села на стул и закрыла глаза.

Спектакль. Все это было спектаклем.

И я попалась.

Дима вернулся поздно ночью.

— Как она? — спросила я.

— Нормально. Сказали, гипертонический криз. Полежит пару дней под капельницами.

— Ты останешься с ней?

— Завтра утром поеду.

Он сел на диван, закрыл лицо руками.

— Лен, мне кажется, она это специально сделала.

Я молчала.

— Она хотела, чтобы мы остались. Или чтобы ты испугалась и уступила.

— Я не испугалась.

— Я знаю.

Он опустил руки. Посмотрел на меня.

— Что нам делать?

Я смотрела на него. На его усталое лицо, на круги под глазами.

— Жить, — сказала я. — Несмотря ни на что.

— А если она снова позвонит? Снова попросится обратно?

— Ты знаешь ответ.

Дима кивнул.

— Да. Я знаю.

Мы сидели в тишине. За окном шумел дождь. Васька спал на подоконнике, свернувшись клубком.

— Дим, — сказала я. — Ты не виноват.

— В чем?

— В том, что она такая. Ты не отвечаешь за ее выборы.

— Но я отвечаю за свои.

— Да. И ты их сделал.

Он взял меня за руку.

— Я не жалею, — сказал он. — Ни разу.

— Я знаю.

Мы легли спать под утро. Я долго лежала с открытыми глазами, слушая его дыхание. Он спал, и во сне его лицо было спокойным, почти счастливым.

Я думала о свекрови. О ее ненависти, которая оказалась сильнее страха одиночества. О ее гордости, которая не позволила ей принять помощь без условий.

Я думала о том, что теперь война объявлена открыто. Раньше были партизанские вылазки, скрытые маневры, дипломатические игры. Теперь — честный бой.

Я не знала, кто победит.

Но я знала, что не сдамся.

Свекровь пролежала в больнице четыре дня.

Каждый вечер Дима ездил к ней. Возвращался поздно, уставший, молчаливый. Я не спрашивала, как прошло. Он сам рассказывал.

— Сегодня давление нормальное. Врач говорит, еще день-два и можно выписывать.

— Хорошо.

— Она спрашивала о тебе.

Я подняла голову от книги.

— И что ты сказал?

— Сказал, что у тебя все хорошо. Что ты на работе.

— И?

— И всё.

Он сидел на краю дивана, смотрел в пол. Я закрыла книгу.

— Дим, ты хочешь, чтобы я ее навестила?

Он поднял голову. В его глазах была благодарность.

— Нет. Не надо. Ты не обязана.

— Я знаю.

Я встала, подошла к нему, положила руку на плечо.

— Если тебе нужна моя поддержка, я рядом. Но ехать к ней и делать вид, что ничего не было, я не буду.

— Я понимаю.

Мы помолчали.

— Лен, — сказал он. — Она просила передать тебе ключи.

— Какие ключи?

— От своей квартиры. Говорит, боится потерять. Просит, чтобы у нас был запасной.

Я смотрела на него.

— Ты взял?

— Взял. Но если ты против, я отдам обратно.

Я думала. Ключи от ее квартиры. Знак доверия. Или способ держать нас на крючке.

— Пусть лежат, — сказала я. — Мало ли что случится.

Дима выдохнул.

— Спасибо.

— Не за что.

В пятницу свекровь выписали. Дима поехал за ней утром, я осталась дома. Васька сидел на подоконнике и смотрел на воробьев. Я пила кофе и думала о том, что теперь будет.

Она не звонила. Не писала. Три дня тишины.

На четвертый день позвонила Катя.

Я не сразу поняла, кто это. Голос был незнакомый, резкий, с металлическими нотками.

— Лена? Это Катя, сестра Димы.

— Здравствуйте.

— Здравствуй. Я звоню поговорить о маме.

Я молчала.

— Ты знаешь, что она в больнице?

— Знаю. Она уже выписана.

— Выписана, да. А ты хоть раз ее навестила?

— Катя, давайте сразу к делу. Вы хотите меня в чем-то обвинить?

Пауза. Я слышала, как она дышит в трубку.

— Я хочу понять, что происходит. Мама плачет каждый день. Говорит, что ты ее выгнала из дома. Что Дима тебя слушается, а на мать ему наплевать.

— Ваша мама сама приняла решение съехать. Мы сняли ей квартиру, платим за нее. Никто ее не выгонял.

— Сама? Да она туда как в ссылку поехала! У нее сердце больное, давление, а вы ее одну в четырех стенах закрыли!

— У неё есть телефон. Мы на связи. Дима ездит к ней почти каждый день.

— Мало ездит! Она старая, ей помощь нужна, уход. А ты Диму не пускаешь, держишь при себе.

— Катя, я не держу вашего брата. Он взрослый человек.

— Взрослый? Он тряпка, которую ты вокруг пальца обвела!

Я сжала трубку.

— Зачем вы звоните?

— Затем, что я заберу маму к себе. Нечего ей у чужих людей милостыню просить.

— Она не просит милостыню. Мы снимаем ей квартиру, оплачиваем коммуналку, покупаем продукты.

— Ах, продукты! Подумаешь, благодетели! А кто мамину квартиру продал, между прочим? Я! И деньги я потеряла! И теперь мне перед мамой всю жизнь виноватой ходить!

Она всхлипнула.

— Ты хоть знаешь, каково это — знать, что ты мать без жилья оставила? Я спать не могу, ночами в потолок смотрю. А ты пришла, готовая, и Диму моего у мамы увела.

— Я никого не уводила.

— Увела! И теперь мама одна, в чужом городе, без родных, без поддержки! Я ее забираю!

— Куда?

— К себе. В Краснодар.

Я молчала.

— Там тепло, климат хороший. И я рядом буду. Не брошу больше.

— Катя, ваша мама сама должна решать, куда ей ехать.

— Она согласна. Я с ней говорила.

— Когда?

— Вчера. Созванивались. Она сказала, что подумает, но вроде склоняется.

— Тогда при чем здесь я?

— При том, что ты должна отпустить Диму. Не держать его. Если мама уедет, он должен с ней попрощаться, проводить, помочь собраться. А ты опять начнешь — то работа, то отчетность, то некогда.

— Катя, я не запрещаю Диме общаться с матерью.

— Ага, не запрещаешь. Просто условия ставишь.

— Какие условия?

— Сама знаешь. Чтобы мама не трогала твои банки, не комментировала твою еду, не дышала в твою сторону. Унизительные условия.

Я закрыла глаза.

— Катя, давайте закончим этот разговор. Ваша мама взрослая женщина. Дима взрослый мужчина. Я никого не держу. Если Людмила Петровна захочет уехать в Краснодар — это ее право. Мы поможем с билетами, с переездом. Но упреки в том, что я разрушила семью, пожалуйста, оставьте при себе.

— Ах, оставить при себе! Да ты...

Я нажала отбой.

Руки дрожали. Я сидела на кухне, смотрела в стену. Васька спрыгнул с подоконника, подошел, потерся о ногу.

— Все в порядке, — сказала я ему. — Все в порядке.

Вечером пришел Дима. Я рассказала ему о звонке.

— Катя звонила? — он нахмурился. — Что ей надо?

— Хочет забрать маму в Краснодар.

Он замер.

— Мама согласна?

— Говорит, думает.

Дима сел. Долго молчал.

— Она не поедет, — сказал он наконец. — Катя ее уже один раз кинула. Зачем ей повторять?

— Может, простила. Или надеется, что теперь все будет по-другому.

— Не будет. Катя — она как мама. Тоже командует, тоже знает, как лучше. Они не уживутся.

— А если все-таки уедет?

Дима посмотрел на меня.

— Если она хочет — пусть едет. Я не держу.

— Ты правда так думаешь?

— Правда. Она взрослая.

Я смотрела на него. В его глазах была грусть, но не вина.

— Дим, — сказала я. — Ты изменился.

— Изменился?

— Раньше ты бы сказал: мама не может уехать, маме здесь лучше, маме нужно помогать. А теперь говоришь: пусть решает сама.

Он усмехнулся.

— Раньше я думал, что если мама будет рядом, я смогу ее контролировать. Заботиться, оберегать, делать так, чтобы ей было хорошо. А потом понял: я не могу сделать ее счастливой. Никто не может. Она сама должна.

— Тяжелый урок.

— Да.

Мы сидели рядом. За окном шел снег. Первый снег в этом декабре.

— Дим, — сказала я. — Если она уедет, ты будешь скучать?

— Буду. Но это лучше, чем видеть ее несчастной каждый день.

Я взяла его за руку.

— Ты хороший сын.

— Не очень.

— Хороший. Просто она этого не видит.

Он сжал мои пальцы.

— А ты видишь?

— Вижу.

Через два дня позвонила свекровь.

— Лена, — сказала она. — Я уезжаю.

Я молчала.

— Катя билеты купила, на понедельник. Собрала вещи. Завтра она за мной приедет.

— Вы хотите, чтобы мы вас проводили?

Пауза.

— Хочу. Ты, Дима, внук мой... хотя какой внук, нет у меня внуков.

— Людмила Петровна, — сказала я. — Я не держу на вас зла.

— А я на тебя держу. Но это мое дело. Ты прости, что не смогла полюбить меня как мать. Я тоже не смогла.

— Я не просила вас любить. Я просила уважать.

— Не умею я уважать тех, кто моего сына забирает. Прости, не научилась.

Я вздохнула.

— Когда у вас поезд?

— В понедельник, в восемь утра.

— Мы приедем.

— Спасибо.

Она отключилась.

Я положила телефон и долго смотрела в одну точку. Васька запрыгнул на стол, ткнулся носом в ладонь. Я погладила его.

— Уезжает, — сказала я. — Совсем.

Кот зажмурился.

В воскресенье вечером Дима поехал к матери помогать с вещами. Я осталась дома. Сидела на кухне, пила чай, смотрела на снег. Он валил хлопьями, укрывал город белым одеялом.

В десять часов вернулся Дима.

— Ну как? — спросила я.

— Собралась. Два чемодана. Говорит, больше ничего не надо.

— Она плакала?

— Нет. Сидела, смотрела в окно. Сказала: жаль, что не сложилось.

Я молчала.

— Лен, — сказал Дима. — Можно я завтра один поеду?

— Почему?

— Она просила. Говорит, хочет попрощаться с сыном, без свидетелей.

Я кивнула.

— Хорошо.

— Ты не обижаешься?

— Нет. Это правильно.

Он обнял меня.

— Спасибо.

— Не за что.

Утром в понедельник Дима уехал в шесть. Я лежала в кровати, слушала, как хлопнула дверь, как загудел лифт. Васька спал у меня в ногах.

В восемь я не выдержала, написала: «Проводил?»

Ответ пришел через десять минут.

«Да. Поезд тронулся. Она машет в окно».

«Ты как?»

«Нормально. Еду домой».

Я вздохнула. Встала, пошла на кухню, сварила кофе. За окном шел снег. Город просыпался, люди спешили на работу, автобусы шуршали шинами по мокрому асфальту.

Обычное утро.

Дима приехал в десять. Он был спокоен, только глаза красные.

— Кофе будешь? — спросила я.

— Буду.

Я налила ему чашку. Он сел за стол, обхватил ее ладонями.

— Сказала, что будет звонить. По воскресеньям.

— Хорошо.

— И просила передать тебе ключи.

Он достал из кармана связку. Те самые ключи от ее квартиры, которые мы хранили на всякий случай.

— Зачем?

— Говорит, квартира оплачена до весны. Если не вернется, надо будет съехать, вещи вывезти. Ты лучше знаешь, как это делается.

Я взяла ключи. Холодные, тяжелые.

— Я позвоню хозяйке, — сказала я. — Договорюсь.

Дима кивнул.

Мы сидели на кухне, пили кофе, и за окном шел снег. Васька спал на батарее. Все было почти как раньше.

Но я знала: это не конец.

Она вернется.

Ключи от ее квартиры пролежали в ящике комода три недели.

Я звонила хозяйке, договаривалась о расторжении договора. Хозяйка ворчала, но согласилась вернуть часть денег за оставшиеся месяцы. Я вывезла вещи свекрови на склад временного хранения. Два чемодана, пакет с постельным бельем, синяя чашка с золотым ободком.

Эту чашку я долго держала в руках. Потом завернула в газету и положила в коробку.

Дима звонил матери каждое воскресенье. Разговоры были короткими, сухими.

— Как ты, мам?

— Нормально.

— Как Катя?

— Тоже нормально.

— Холодно там?

— Тепло. Солнце.

— Ну, давай.

— Давай.

Он клал трубку и долго сидел, глядя в стену.

Я не спрашивала. Если хотел — рассказывал сам.

В середине декабря начались проблемы на работе. Наша фирма теряла клиентов, поползли слухи о сокращениях. Я сидела в офисе до девяти, перепроверяла отчеты, искала ошибки в проводках. Домой приезжала выжатая, как лимон.

Дима пытался меня кормить.

— Ты ешь, — говорил он, пододвигая тарелку с ужином. — Совсем исхудала.

— Потом.

— Не потом, сейчас.

Я ела, чтобы не обидеть. Еда была безвкусной, но я не жаловалась. Он старался.

В пятницу вечером у меня поднялась температура. Я лежала на диване, укрытая пледом, и смотрела, как Дима возится на кухне. Он что-то резал, мыл, гремел посудой.

— Ты чего встал? — спросила я. — Иди ложись.

— Я бульон варю. Мама говорила, при простуде бульон полезно.

Я закрыла глаза.

Через час он принес кружку. Бульон был прозрачный, с морковкой и зеленью. Я сделала глоток.

— Пересолил?

— Нет. В самый раз.

Он улыбнулся.

— Я старался.

— Я вижу.

Я выпила почти всё. Дима забрал кружку, укрыл меня пледом.

— Спи, — сказал он. — Завтра выходной, выспишься.

— А ты?

— А я посижу рядом.

Я уснула под шум телевизора и мерное дыхание Димы. Мне снилась свекровь. Она сидела на табуретке из Икеа и перебирала банки со специями. Базилик, зира, кориандр. Она расставляла их по алфавиту, а банки не кончались.

Я проснулась в три часа ночи. Дима спал в кресле, уронив голову на грудь. Я смотрела на него и думала о том, что мы наконец остались одни.

Никто не переставляет мои банки. Никто не комментирует мою стряпню. Никто не спрашивает, когда я рожу.

Только мы. И кот.

Почему же мне так тревожно?

Ответ пришел через неделю.

Свекровь вернулась.

Дима позвонил мне на работу. Голос у него был странный — растерянный, испуганный.

— Лен, мама приехала.

Я замерла.

— Куда приехала?

— Стоит у двери. С чемоданом. Говорит, Катя ее выгнала.

Я сжала трубку.

— Ты открыл?

— Открыл. Она на кухне, плачет.

— Я еду.

Я отпросилась с работы, села в машину и поехала через весь город. Снегопад усилился, дворники едва справлялись. Я сжимала руль и пыталась дышать ровно.

Дома пахло валерьянкой и обидой.

Свекровь сидела на моей табуретке, прижимая к груди ту самую синюю чашку. Дима стоял рядом, растерянный, не знающий, куда деть руки.

— Леночка, — сказала свекровь, увидев меня. — Прости, что без спроса. Я не знала, куда ехать. Думала, в гостиницу, но Дима сказал приезжать.

Я посмотрела на Диму. Он отвел глаза.

— Что случилось? — спросила я.

Свекровь всхлипнула.

— Катя меня выгнала. Сказала, я ей мешаю. Что я командую, учу жить, лезу не в свое дело. Те же слова, что ты говорила, Лена. Те же самые.

Она заплакала. Не театрально, как раньше, а по-настоящему, с надрывом.

— Я думала, дочь — это другое. Дочь поймет, примет, простит. А она такая же, как я. Такая же жестокая.

Я стояла и смотрела на нее. На ее седые волосы, на опухшие от слез глаза, на руки, которые дрожали, сжимая чашку.

— Сколько вы планируете пробыть? — спросила я.

Свекровь подняла голову.

— Я не знаю. Дай пожить немного. Я не буду мешать. Буду сидеть тихо, как мышка. Только не выгоняй, Лена. Пожалуйста.

Я смотрела на Диму. Он смотрел на меня. В его глазах было: я не знаю, что делать. Решай ты.

— Две недели, — сказала я. — Максимум.

Свекровь закивала.

— Спасибо, Леночка. Спасибо.

Она допила чай, ушла в гостиную раскладывать диван. Я осталась на кухне. Дима подошел, сел рядом.

— Прости, — сказал он. — Я не мог не пустить.

— Знаю.

— Ты злишься?

— Нет. Я устала.

Он взял меня за руку.

— Две недели. Она съедет. Я обещаю.

— Ты уже обещал.

— В этот раз по-настоящему.

Я посмотрела на него. Он говорил искренне. Но я больше не верила.

Ночь я провела без сна. Лежала, смотрела в потолок, слушала, как за стеной ворочается свекровь. Она кашляла, вздыхала, шуршала одеялом.

В шесть утра я встала, сварила кофе. Свекровь спала. Я сидела на кухне одна, смотрела на снег за окном, и думала.

Она вернулась. И она никуда не уедет.

Катя повторила ее ошибку — попыталась жить с матерью и не выдержала две недели. А я должна терпеть?

Я допила кофе, вымыла чашку и пошла на работу.

В офисе я сидела как автомат. Считала цифры, отвечала на звонки, улыбалась коллегам. Никто не заметил, что внутри меня пустота.

В обеденный перерыв я вышла на улицу, стояла на крыльце и смотрела на серое небо.

Я думала о том, что устала быть сильной. Устала принимать решения. Устала бороться за то, что должно быть по праву.

Я просто хотела жить спокойно. Без критики, без унижений, без вечной войны.

Но война не заканчивалась. И противник был неуязвим.

Потому что он — мать моего мужа.

Я вернулась в офис, села за компьютер. На экране высветилось письмо от начальника: «Лена, зайдите ко мне».

Я встала и пошла.

— Присаживайся, — Сергей Иванович указал на стул. — У меня к тебе разговор.

Я села.

— Ты у нас ведущий бухгалтер, работаешь пять лет. Нареканий нет, все отчеты сдаешь вовремя. Но ситуация в фирме сложная. Ты в курсе.

— Да.

— Мы вынуждены сокращать штат. Не хочу тебя терять, поэтому предлагаю: переходишь на полставки до апреля. Как только ситуация выровняется — восстановим. Или ищи другую работу.

Я смотрела на него. Он мялся, отводил глаза.

— Полставки, — повторила я.

— Да. Или увольнение по соглашению сторон.

Я кивнула.

— Я подумаю.

— Думай. Мне завтра нужен ответ.

Я вышла из кабинета. Села на свое место, уставилась в монитор.

Полставки. Это половина зарплаты. Половина денег, на которые мы платим ипотеку за мою квартиру, коммуналку за нашу, снимаем жилье свекрови, покупаем продукты.

Я открыла калькулятор. Посчитала.

Если я уйду на полставки, мы не потянем ипотеку. Придется продавать квартиру. Или просить маму, чтобы она помогла. Или Дима найдет вторую работу.

Я закрыла калькулятор.

Вечером я приехала домой. Свекровь сидела на кухне, пила чай из своей синей чашки. Дима смотрел телевизор.

— Привет, — сказала я.

— Привет, — ответил Дима.

Свекровь молчала.

Я прошла в спальню, закрыла дверь. Села на кровать. Васька запрыгнул на колени, замурчал.

Я сидела и гладила его. Думала о том, что завтра нужно ответить начальнику. Что через две недели нужно решать, куда девать свекровь. Что моя жизнь снова превратилась в бесконечный отчет, где дебет не сходится с кредитом.

Васька мурчал. За стеной тихо работал телевизор. Где-то вдалеке сигналила машина.

Обычный вечер. Обычная жизнь.

Но внутри меня что-то сломалось. Окончательно и бесповоротно.

Я достала телефон, открыла чат с Димой. Напечатала: «Мне нужно с тобой поговорить. Серьезно».

Отправила.

Через минуту он вошел в спальню.

— Что случилось?

— Садись.

Он сел.

— Меня сокращают на работе. С завтрашнего дня я на полставки.

Он побледнел.

— Полставки?

— Да. Это почти вдвое меньше.

— Мы потянем?

— Нет. Если я останусь на полставки, нам придется продавать мою квартиру.

Он молчал.

— Или искать другую работу, — сказала я. — Но сейчас везде сокращения.

— Я могу найти подработку, — сказал Дима. — По вечерам.

— Сколько ты заработаешь?

— Не знаю. Тысяч двадцать, может.

— Этого мало.

Он смотрел на меня.

— Что будем делать?

Я вздохнула.

— Я не знаю. Но нам нужно решать.

Он кивнул.

— Я позвоню маме, — сказал он. — Скажу, что мы больше не можем платить за ее квартиру.

— Ты уверен?

— Нет. Но другого выхода нет.

Он достал телефон и вышел в коридор.

Я слышала его голос. Сбивчивый, виноватый. Потом молчание. Потом короткое: «Прости, мам».

Он вернулся через пять минут.

— Сказала, что поняла. Поживет у подруги.

— У какой подруги?

— У тети Зины. Та одна в трехкомнатной, место есть.

Я молчала.

— Лен, я спросил: ты хочешь, чтобы я попросил ее съехать от нас? Прямо сейчас?

— И что она?

— Сказала, что завтра утром уйдет.

Я закрыла глаза.

— Хорошо.

— Ты не рада?

— Я устала, Дима. Я не могу радоваться, когда у меня внутри все болит.

Он обнял меня.

— Я рядом, — сказал он. — Что бы ни случилось.

Я уткнулась носом в его плечо и замерла.

Мы простояли так минуту. Потом я отстранилась.

— Иди, — сказала я. — Побудь с ней. Последняя ночь.

— А ты?

— А я посижу с Васькой.

Он кивнул и вышел.

Я осталась одна. Васька спал на подоконнике, свернувшись клубком. За окном шел снег.

Я смотрела на этот снег и думала о том, что завтра начнется новая жизнь.

Без свекрови. С половиной зарплаты. С мужем, который наконец научился говорить нет.

Будет ли она счастливой? Я не знала.

Но я знала, что выбора у меня нет.

Только вперед.

Свекровь ушла в семь утра.

Я слышала, как она собиралась. Шаркали тапки, открывался и закрывался шкаф в коридоре, звякнула молния на чемодане. Дима помогал ей, я слышала его глухой, виноватый голос.

— Мам, ты позвони, когда дойдешь.

— Дойду, дойду.

— Тете Зине я уже сказал, она ждет.

— Сказал, сказал. Все ты умеешь, только мать выгонять.

— Мам, ну мы же договорились.

— Договорились, договорились.

Я лежала в кровати, натянув одеяло до подбородка. Васька спал у меня в ногах, не реагируя на утреннюю суету. Я смотрела в стену и слушала их голоса.

Дверь хлопнула. Лифт загудел, увозя ее вниз.

Дима заглянул в спальню.

— Ушла.

Я кивнула.

— Ты как?

— Нормально.

— Я кофе сварю.

Он ушел на кухню. Я полежала еще минуту, потом встала, накинула халат и пошла за ним.

Мы пили кофе молча. За окном начинался новый день, серый, снежный, обычный. Васька вышел из спальни, потянулся и запрыгнул на подоконник.

— Дим, — сказала я. — Мне завтра давать ответ на работе.

— Ты решила?

— Решила. Я увольняюсь.

Он поднял голову.

— Увольняешься?

— Да. Полставки мне не хватит, а искать новую работу сейчас, под Новый год, бесполезно. Возьму расчет, месяц отдохну, с января начну рассылать резюме.

— А ипотека?

— Продам квартиру.

Он молчал.

— Лен, это твоя квартира. Ты ее десять лет выплачивала.

— Знаю.

— Может, я найду вторую работу? Я серьезно. Буду таксистом по вечерам, грузчиком, кем угодно.

— Дим, посчитай. Моя зарплата была семьдесят. Полставки — тридцать пять. Ты зарабатываешь пятьдесят. Таксист принесет еще двадцать, максимум. Итого сто пять. А ипотека — сорок. Квартира свекрови — двадцать пять. Коммуналка, продукты, бензин, кредит за машину. Мы не сходимся.

Он смотрел в чашку.

— Прости, — сказал он. — Я тебя подвел.

— Ты не подвел. Просто так сложилось.

— Это из-за мамы. Мы платили за ее квартиру, а теперь у тебя нет работы.

— Это из-за кризиса. Не бери на себя чужую вину.

Он поднял голову.

— Когда ты подашь объявление?

— На днях. Риелтор сказала, сейчас рынок замер, но к весне оживет. Если продать по хорошей цене, закрою ипотеку досрочно, еще останется на первый взнос за другую.

— Ты хочешь другую?

— Не знаю. Может, вообще не хочу. Квартира — это геморрой, а не счастье.

Я допила кофе, поставила чашку в мойку.

— Дим, я сейчас поеду к маме. Скажу ей.

— Хочешь, я с тобой?

— Нет, один разговор. Ты на работе нужен.

Он кивнул. Мы обнялись, и я начала собираться.

Мама открыла дверь сразу, будто ждала у порога.

— Проходи, — сказала она. — Я пирог испекла.

Я разулась, прошла на кухню. Села на свое место у окна. Мама поставила передо мной тарелку с пирогом, налила чай.

— Рассказывай, — сказала она.

Я рассказала.

Мама слушала молча, не перебивая. Когда я закончила, она долго смотрела на меня, потом вздохнула.

— Ты решила?

— Да.

— Квартиру продавать не жалко?

— Жалко. Но еще больше жалко влезать в долги.

— А Дима что?

— Дима готов таксистом работать. Но я не хочу, чтобы он из-за меня ночами не спал.

— Это не из-за тебя. Это из-за вас.

Я молчала.

— Лена, — сказала мама. — Я могу помочь. У меня есть накопления.

— Нет, мам.

— Я серьезно. Деньги лежат мертвым грузом, а вам нужны.

— Нет. Спасибо, но нет.

— Гордая ты у меня.

— Не гордая. Просто устала брать взаймы.

Мама вздохнула, но спорить не стала.

— Как свекровь? — спросила она.

— У тети Зины. Сказала, поживет пока.

— Надолго?

— Не знаю. Дима обещает, что это ненадолго. Но я уже не верю.

— Правильно. Не верь.

Я подняла голову.

— Ты думаешь, она вернется?

— Думаю, она никогда не уходила. Она просто ждала удобного момента.

Я смотрела в окно. Снегопад усилился, крупные хлопья падали на подоконник, таяли, превращались в воду.

— Мам, — сказала я. — А если я с ней не справлюсь? Если Дима снова начнет ее защищать, а я опять останусь одна?

— Тогда ты снова уйдешь. И будешь жить дальше.

— Я устала уходить.

— Знаю, дочка. Но иногда уйти — единственный способ остаться собой.

Я вернулась домой вечером. Дима был на работе, Васька спал на батарее. В квартире было тихо, только холодильник гудел.

Я прошла на кухню, открыла шкаф со специями. Базилик, зира, кориандр. Все стояло на своих местах, как я расставила тогда, после ее отъезда. Я провела пальцем по банкам.

Никто не переставлял их. Никто не трогал.

Я закрыла шкаф и пошла в спальню.

В субботу приехал риелтор.

Молодой парень в очках, с планшетом и лазерной рулеткой. Он ходил по квартире, щелкал, измерял, делал пометки.

— Хорошая квартира, — сказал он. — Вид из окна, транспортная доступность, этаж не крайний. Минус — состояние. Ремонт лет десять не делали?

— Восемь, — сказала я.

— Ну вот. Покупатель будет торговаться. Какую цену хотите?

Я назвала сумму. Он покивал.

— Попробуем. Но готовьтесь, что скинут процентов десять.

— Я готова.

Он уехал. Я осталась одна в квартире, которая уже не была моей. Вернее, была, но недолго.

Через три дня пришел первый покупатель.

Семейная пара, женщина с мужем. Женщина ходила по комнатам, открывала шкафы, заглядывала в ванную. Муж стоял в углу и молчал.

— А почему продаете? — спросила женщина.

— Переезжаю, — ответила я.

— К мужу?

— Да.

Она кивнула, понимающе.

— У меня тоже дочь продала квартиру, к мужу переехала. Сейчас уже двое детей, живут в его двушке. Тесно, конечно, но ничего.

Я молчала.

— Мы подумаем, — сказала она на прощание. — Если решим, позвоним.

Больше они не позвонили.

Второй покупатель пришел через неделю. Мужчина, один, смотрел бегло, спросил про ипотеку и пропал.

Третий сказал: слишком дорого.

Я сидела на кухне и смотрела на объявление на сайте. Тридцать пять просмотров, ноль звонков. Риелтор советовал снижать цену.

Я снизила.

Наступил декабрь. Город готовился к Новому году, на улицах зажглись гирлянды, в магазинах играла музыка. Я ходила по этому праздничному городу и чувствовала себя стеклянной.

Дима устроился подрабатывать в такси. Уезжал в шесть вечера, возвращался в час ночи. Я ждала его с ужином, мы ели вместе, потом он проваливался в сон.