Октябрь
Второе октября.
Альберта выписали из больницы. Не домой — в реабилитационный центр за городом. Дорогой, тихий, похожий на санаторий.
Злат приезжал каждый день. Сидел у окна, читал отцу отчеты, рассказывал о делах. Альберт слушал, изредка кивал, почти не перебивал.
— Ты изменился, — сказал он однажды.
— В какую сторону?
— В человеческую.
Злат усмехнулся.
— Это комплимент?
— Это наблюдение.
Они замолчали.
— Знаешь, — сказал Альберт. — Я всю жизнь думал, что главное — это сила. А теперь лежу здесь, смотрю в потолок и понимаю: сила — это когда можешь признать слабость.
— И что?
— А то, что я слаб. Всегда был. Просто не признавался.
Злат молчал.
— Ты сильнее меня, — сказал Альберт. — Ты умеешь любить. Я так и не научился.
— Научишься.
— Поздно.
— Никогда не поздно.
Альберт посмотрел на сына.
— Ты правда так думаешь?
— Правда.
— Тогда, может, научишь?
Злат помолчал.
— Научу, — сказал он.
Десятое октября.
Мы забрали отца из реабилитационного центра.
Не домой — к нам.
— Ты уверен? — спросила я.
— Нет, — ответил Злат. — Но попробовать стоит.
Альберт стоял у порога, сжимая в руках маленькую сумку. Неуверенный, почти растерянный.
— У вас тесно, — сказал он.
— Уютно, — поправила я.
— Я буду мешать.
— Не будешь.
— Я много сплю.
— Диван раскладывается.
— Я громко храплю.
— Мы купим беруши.
Он посмотрел на меня. Долго, изучающе.
— Ты правда не против? — спросил он.
— Правда.
— Почему?
— Потому что вы — его отец.
Он кивнул.
— Спасибо, — сказал он тихо.
— Не за что.
Альберт поселился в гостиной.
Первые дни он почти не выходил из комнаты. Сидел в кресле, смотрел в окно, листал старые газеты. Мы не мешали.
Потом начал выходить на кухню. Пить чай. Смотреть телевизор.
— У вас чай жидкий, — сказал он однажды.
— Мы не умеем заваривать, — призналась я.
— Научиться надо.
— Научите?
Он усмехнулся.
— Ладно.
С этого дня чай в доме стал крепким, темным, правильным.
Двадцатое октября.
Злату — двадцать.
Мы не устраивали праздника. Сидели втроем — я, Злат, Альберт. Ели пиццу, пили тот самый чай.
— Двадцать лет, — сказал Альберт. — Полжизни.
— Четверть, — поправил Злат.
— Если повезет.
— Повезет.
Альберт посмотрел на него.
— Ты всегда был уверен в себе. Даже когда не прав.
— Я сейчас прав.
— Знаю.
Он достал из кармана маленькую коробочку.
— Это тебе, — сказал он. — Не от меня. От твоей матери.
Злат замер.
— Она просила передать, когда тебе исполнится двадцать. Я обещал.
Он протянул коробочку.
Злат взял. Открыл.
Внутри лежали часы. Старые, мужские, с потертым ремешком.
— Ее отца, — сказал Альберт. — Твоего деда. Он погиб, когда ей было десять. Она хранила их всю жизнь.
Злат смотрел на часы.
— Почему ты не отдал раньше?
— Не заслуживал.
— А сейчас?
— Сейчас — может быть.
Злат надел часы на руку.
— Спасибо, — сказал он.
— Носи.
Они сидели молча.
Я вышла на балкон.
Ноябрь
Первое ноября.
Мы с Златом впервые поехали в командировку вместе.
Москва встретила нас холодом, суетой и бесконечными пробками. Переговоры, встречи, подписание контрактов.
— Устала? — спросил Злат вечером.
— Устала.
— Завтра последний день.
— Доживем.
Мы сидели в номере отеля, пили чай из пластиковых стаканчиков.
— Знаешь, — сказал он. — Я никогда не был в Москве.
— Серьезно?
— Отец не брал. Говорил, здесь слишком много чужих.
— А сейчас?
— Сейчас — ты со мной. Значит, не страшно.
Я улыбнулась.
— Ты стал бояться?
— Нет. Просто стал осторожнее.
— Это хорошо.
— Это необходимо.
Он взял мою руку.
— Спасибо, — сказал он.
— За что?
— За то, что ты есть.
Пятое ноября.
Мы вернулись домой.
Альберт встретил нас ворчанием: «Куда пропали? Я тут один с вашим котом!»
Кота у нас не было.
— Это он про себя, — шепнул Злат.
— Я слышу! — крикнул Альберт из кухни.
Мы рассмеялись.
Впервые — вместе, втроем, как семья.
Десятое ноября.
Мне позвонила мать.
— Слава, — сказала она. — Мы с Мишей приезжаем в Петербург. На неделю.
Я замерла.
— Зачем?
— Хочу увидеть тебя. И... познакомиться с твоим молодым человеком.
— Ты серьезно?
— Да. Если ты не против.
Я молчала.
— Слава?
— Я не против. Приезжайте.
— Спасибо, дочка.
Она отключилась.
Я сидела, сжимая телефон.
— Что случилось? — спросил Злат.
— Мама приезжает.
— Когда?
— Через три дня.
— Хочешь, я уеду?
— Нет. Хочу, чтобы ты остался.
— Хорошо.
Он сел рядом.
— Волнуешься?
— Очень.
— Я тоже.
— Ты-то чего?
— Первое знакомство с будущей тещей.
Я посмотрела на него.
— Ты серьезно?
— Вполне.
— Она не теща. Она моя мать.
— Которая родила мою будущую жену.
Я молчала.
— Будущую жену? — переспросила я.
— Если ты не против.
— Я не против.
Он улыбнулся.
Я улыбнулась в ответ.
Тринадцатое ноября.
Вокзал.
Мать сошла с поезда — постаревшая, уставшая, с маленьким чемоданом и огромным букетом хризантем.
— Слава, — сказала она.
— Мама.
Мы стояли друг напротив друга. Десять лет. Целая жизнь.
— Это тебе, — она протянула цветы.
Я взяла.
— Спасибо.
— А это... — она обернулась к мальчику, который прятался за ее спиной. — Это Миша.
Миша выглянул. Восемь лет, веснушки, большие серые глаза.
— Привет, — сказал он.
— Привет.
— Ты моя сестра?
— Да.
— Круто.
Он улыбнулся.
Я улыбнулась в ответ.
Мать прожила у нас пять дней.
Она познакомилась с Златом. Долго смотрела на него, задавала вопросы, пила чай.
— Хороший у тебя парень, — сказала она.
— Знаю.
— Любит тебя?
— Говорит, да.
— А ты?
— И я.
Она кивнула.
— Тогда ладно.
В последний вечер мы сидели на кухне — я, мама, Злат, Альберт, Миша.
— Тесно у вас, — сказала мама.
— Уютно, — ответил Альберт.
Они переглянулись.
— Вы... знакомы? — спросила я.
— Давно, — сказал Альберт. — Очень давно.
Мама отвела глаза.
Я не стала спрашивать.
Восемнадцатое ноября.
Мать уехала.
Мы стояли на перроне, смотрели вслед уходящему поезду.
— Она вернется? — спросил Миша.
— Если захочет, — сказала я.
— Она захочет.
— Откуда ты знаешь?
— Она по тебе скучает. Я слышал, как она плачет ночью.
Я смотрела на него.
— Ты хороший брат, — сказала я.
— Ты тоже хорошая сестра.
Он обнял меня.
— Приезжай к нам, — сказал он. — У нас летом клубника поспевает.
— Приеду.
— Обещаешь?
— Обещаю.
Поезд ушел.
Я стояла на перроне, сжимая в руке засохший цветок из маминого букета.
— Ты как? — спросил Злат.
— Нормально.
— Врешь.
— Не вру. Просто... странно.
— Что?
— У меня теперь есть мама. И брат.
— И я.
— И ты.
Он взял мою руку.
— Пошли домой.
— Пошли.
Мы пошли.
Двадцатое ноября.
Альберту стало хуже.
Ночью поднялось давление, скорая, реанимация. Мы сидели в коридоре до утра.
— Он выкарабкается, — сказал Злат.
— Откуда ты знаешь?
— Он всегда выкарабкивался.
— А если нет?
— Не думай об этом.
— Не могу не думать.
Он взял мою руку.
— Я боюсь, — сказал он тихо.
— Я знаю.
— Я никогда не говорил ему, что люблю его.
— Он знает.
— Не знает.
— Знает. Такие вещи чувствуют.
Он смотрел на меня.
— Ты правда так думаешь?
— Правда.
В шесть утра вышел врач.
— Кризис миновал, — сказал он. — Жить будет.
Злат выдохнул.
Я сжала его пальцы.
продолжение следует...