Дачный поселок «Сосновый бор» встретил их промозглым сентябрем. 2005 год, середина месяца, листья с берез облетели почти полностью и лежали на дорожках мокрым скользким ковром.
Алексею дача досталась по цене, от которой невозможно было отказаться. Хозяин умер, наследники продавали второпях, лишь бы забрать хоть что-то. Надежда сначала крутила носом — дом старый, краска на наличниках облупилась, крыльцо просело. Но Алексей сказал: «Своими руками сделаем, Надюш. Не боги горшки обжигают».
Алине, их восьмилетней дочке, здесь нравилось сразу. Ей нравился запах старого дерева, нравилась печка с белыми изразцами, нравилась комнатка под самой крышей, где бывший хозяин, видимо, хранил инструменты, а теперь поставили раскладушку.
Первая странность случилась на третий день.
Алексей колол дрова за баней. Надежда вышла во двор развесить белье. Алина осталась в доме одна — листала старый журнал «Мурзилка», найденный в шифоньере. И вдруг из сеней донеслось ровное, низкое гудение.
Она подняла голову. Гудение не прекращалось. Алина слезла с дивана и на цыпочках подошла к двери.
Микроволновка работала.
Та самая древняя, ржавая «Электроника», которую они нашли на веранде и даже не стали включать в розетку. Алексей сказал: «Мусор, выбросить». Шнур был аккуратно обмотан вокруг корпуса. Вилка болталась в воздухе, не касаясь розетки.
Но тарелка внутри медленно вращалась. А на тарелке ничего не было. Пустота кружилась в желтом тусклом свете.
— Мама! — закричала Алина так, что сорвала голос.
Они проверили всё. Проводку, щиток, соседские наводки. Микроволновка больше не включалась. Алексей, посмеиваясь, сказал: «Наверное, контакт замкнуло, старая техника чудит». Но надежда заметила, что он тоже смотрит на этот агрегат с неприязнью и старается не подходить к сеням без нужды.
Алина запомнила другое. Когда она вбежала в сени и замерла перед работающей печью, ей почудилось, что в отражении темного, выключенного экрана стоит кто-то еще. Не она. Мужской силуэт. Высокий, с опущенными плечами.
Но стоило моргнуть — и там осталась только испуганная девочка в вязаном сарафане.
Надежда списала всё на усталость. Переезд, нервы, дочкино богатое воображение. Она напоила Алину чаем с мятой и уложила спать пораньше, в ту самую мансарду.
Алина лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок. Окно в мансарде было маленькое, квадратное, выходило в сад. Луна в ту ночь светила ярко, и от веток яблони по стенам бегали черные ломаные тени.
Стук раздался ровно в одиннадцать.
Три четких, размеренных удара костяшками по стеклу.
Алина замерла. Она подумала — ветка. Но ветки мотало, а стук был ритмичный, человеческий. Тук. Тук. Тук.
Она натянула одеяло до подбородка. Сердце заколотилось где-то в горле.
Тогда стук повторился. Громче. Настойчивее.
— Кто там? — прошептала она.
Ответа не было. Алина медленно, сжимая в руке край подушки, повернула голову к окну.
За стеклом стоял человек.
Она не видела лица — луна светила со спины, оставляя фигуру черным провалом. Но контуры она разглядела: мужчина, в старой телогрейке, с опущенной головой. Он стоял ровно, не шевелился, и смотрел на неё.
Алина закричала.
Родители вбежали через десять секунд, но ей показалось — через вечность. Надежда схватила дочь на руки. Алексей рванул к окну, распахнул створку, высунулся наружу по пояс.
— Никого, — выдохнул он, но голос дрогнул. — Алин, там никого.
— Я видела, — рыдала девочка, вцепившись в мамину кофту. — Он стоял, папа, он стучал.
Алексей обошёл участок с фонариком. Взрыхлил ногами мокрую листву, посветил под крыльцо, заглянул в будку, которой не пользовались года три. Ни следов, ни обломанных веток, ничего.
— Привиделось, — сказал он. — Ночь, тени.
Но сам до утра не ложился, сидел на кухне с папиросой, хотя бросил курить пять лет назад.
Надежда потом вспоминала: в ту ночь в доме было холодно. Печь топили, батареи гудели, а в мансарде стоял такой мороз, что на стеклах выступил иней.
Началось не сразу, но с каждым днём дом будто бы сжимался. В углах скапливалась чернота, даже днём. Старые половицы вздыхали по ночам. Им казалось — ветер, рассохшееся дерево.
Но на пятый день Надежда осталась одна. Алексей повез Алину к бабушке в город — девочка тряслась, не спала, плакала, говорила, что «дяденька снова придет». Надежда решила перебрать вещи на чердаке, отвлечься.
В углу, под слоем пыли, она нашла старый фотоальбом в коленкоровой обложке.
Она открыла его наугад.
С пожелтевшей фотографии на неё смотрел мужчина в телогрейке. Худой, с глубоко посаженными глазами. Он стоял на крыльце этого самого дома, опирался плечом о косяк и не улыбался. Подпись синими чернилами: «Июнь, 1989. Петр Ильич».
Сзади на обложке кто-то (неровным, старушечьим почерком) написал: «Помер в своей комнатке. В мансарде. Сторожем тут работал, вот и пустили пожить. А сердце не выдержало. Царствие небесное».
Надежда захлопнула альбом.
В тот же вечер она позвонила мужу.
— Леша, тут такое дело… Мне кажется, в доме кто-то есть.
— Кто?
— Прежний хозяин. Который умер. Петр Ильич.
В трубке повисла тишина.
— Не выдумывай, — наконец сказал Алексей, но голос его сел. — Завтра позвоню батюшке.
Батюшка приехал на третьих «Жигулях», глухо тарахтевших на проселке. Отец Николай, грузный седой священник, без лишних вопросов достал кадило, надел епитрахиль и прошел по всем комнатам.
В мансарде он задержался дольше всего.
— Молились здесь? — спросил он тихо.
— Нет, — ответил Алексей. — Только переехали.
— А он, видать, ждал. — Священник помолчал. — Не со зла, не подумайте. Просто неприкаянный. Дом свой, а уйти некуда. Вот и ходил, искал, кого позвать. Кто бы услышал.
Он окропил углы святой водой, прочитал молитву над окном, над дверью в сени. Под конец обернулся к Надежде:
— Не бойтесь. Теперь тихо будет.
Он уехал. Вечером Алексей заколотил старую микроволновку в ящик и вынес в сарай.
Алина вернулась через два дня. Она долго стояла в дверях, прислушивалась.
— Ти-и-хо, — протянула она. — Как будто ушел.
Больше ничего не стучало. Микроволновка не включалась. Половицы молчали.
Но Надежда еще долго не могла спать в мансарде. Да и Алина, когда подросла, всегда выбирала комнату внизу.
Говорят, старые дома помнят своих мертвых. А мертвые — не всегда зло. Иногда они просто ждут, когда их заметят. Им, как живым, нужно только одно: чтобы о них вспомнили, сказали «прощай» и отпустили.
Но до того, как позвали священника, Алина каждую ночь видела один и тот же сон: мужчина в телогрейке стоит у окна и не может войти, потому что стучит уже не в стекло, а изнутри, пытается выбраться из запертой комнаты, где сердце остановилось так внезапно, что он даже не понял — уже умер или еще нет.
И ждет, пока ему откроют.
В середине 2000-х в дачном поселке «Сосновый бор» отпевали старика, которого никто не знал при жизни, но о котором долго помнили после. Потому что мертвые уходят только тогда, когда их провожают.
А этих провожать было некому.
До того дня.