— Ты смеешь указывать моей матери, где ей сидеть в квартире, которую оплачивает мой сын? Да ты, деточка, берегов не видишь! — голос свекрови вибрировал, как натянутая струна, готовая лопнуть и хлестнуть по лицу.
Тамара Игоревна стояла посреди моей гостиной, уперев руки в бока. Её лицо, обычно скрытое маской благодушной провинциальной тетушки, сейчас исказила гримаса неподдельной ярости. Рядом, понурив голову и переминаясь с ноги на ногу, стоял мой муж, Вадим. Точнее, тот человек, которого я по какой-то нелепой ошибке называла мужем последние три года.
— Ваш сын оплачивает? — я переспросила тихо, но в этой тишине было больше угрозы, чем в её крике. — Тамара Игоревна, давайте сейчас, прямо здесь, откроем банковское приложение. Я покажу вам историю платежей за ипотеку, за коммунальные услуги, за продукты. И мы вместе поищем там хотя бы один перевод от Вадима за последние полгода. Хотите?
— Не смей тыкать мне своими телефонами! — взвизгнула она, делая шаг ко мне. — Я знаю, что мой Вадик работает как вол! Он устает! А ты, пигалица, сидишь в своем офисе, бумажки перекладываешь и кофе гоняешь, а потом приходишь и пилишь мужика! Он мне всё рассказал! Как ты его деньгами попрекаешь, как куска хлеба жалеешь!
Я посмотрела на Вадима. Он старательно изучал узор на ламинате, словно там были написаны ответы на все вопросы вселенной. Конечно, он рассказал. Вернее, наплёл. Создал удобную реальность, где он — непризнанный гений и трудяга, а я — мегера, стерва и эксплуататор.
— Вадик, — обратилась я к нему, игнорируя бушующую свекровь. — А ты не рассказал маме, что "работаешь как вол" ты в основном на диване в горизонтальном положении? Или в гараже с друзьями, где вы обсуждаете планы по захвату мира? Ты не рассказал, что машину, на которой ты её привез, заправила я вчера вечером, потому что у тебя "карта заблокирована"?
— Оля, ну зачем ты начинаешь при маме? — наконец подал голос он. В его тоне звучала знакомая плаксивая нотка обиженного ребенка. — Мы же семья. У нас общий бюджет. Какая разница, кто платил в этом месяце? Я же скоро устроюсь. У меня наклевывается вариант.
— Наклевывается? — я рассмеялась, и этот смех прозвучал страшно даже для меня самой. — Вадим, у тебя "варианты" наклевываются уже год. Ровно с тех пор, как тебя "несправедливо" уволили с прошлого места за то, что ты проспал совещание. Три раза подряд.
— Не смей унижать моего сына! — Тамара Игоревна коршуном бросилась на защиту своего птенца. — Он талантливый специалист! Его просто не ценят! А ты должна поддерживать мужа, быть ему опорой, а не считать копейки! Женщина — это хранительница очага, а не бухгалтер! Ты должна вдохновлять!
— Вдохновлять на что? На лежание на диване? — я почувствовала, как внутри поднимается холодная волна решимости. Точка кипения была пройдена. — Знаете, я устала "вдохновлять". Я устала быть "музо-банкоматом". Я устала, что в моем доме, купленном на мой первоначальный взнос, распоряжается женщина, которая ни копейки сюда не вложила, но зато точно знает, какие шторы мне вешать и как мне разговаривать с собственным мужем.
— В твоем доме? — свекровь картинно схватилась за сердце. — Вадик! Ты слышал? Она нас выгоняет! Она попрекает нас крышей над головой! И это после того, сколько мы для неё сделали! Я тебе ягоды с дачи возила! Я тебе носки вязала!
— Ягоды я покупала у вас, Тамара Игоревна, — напомнила я безжалостно. — Вы сказали, что пенсия маленькая, и попросили "по рыночной цене". Я заплатила в три раза дороже, чем на рынке, чтобы вам помочь. А носки... они кололись так, что их невозможно было носить. Но я всё равно говорила спасибо.
— Меркантильная тварь, — выплюнула она. Маска окончательно спала. Передо мной стояла не заботливая бабушка, а хищница, которая поняла, что добыча срывается с крючка. — Вадим, собирай вещи. Мы едем ко мне. Пусть она тут одна сидит в своих хоромах и давится своей жадностью.
— Мам, ну подожди, — Вадим засуетился. Перспектива ехать к маме в тесную "хрущевку" на окраине его явно не прельщала. Там не было огромного телевизора, не было скоростного интернета, не было полного холодильника деликатесов, которые покупала я. Там был только старый ковер на стене и мамин тотальный контроль. — Оль, ну давай успокоимся. Мама просто погорячилась. И ты погорячилась. Давайте чай попьем, поговорим нормально. Я обещаю, я с понедельника займусь поиском работы активнее.
— Нет, сынок, — Тамара Игоревна вдруг сменила тактику. Её глаза хитро сузились. — Мы никуда не поедем. Ты здесь прописан?
— Нет, — ответила я за него. — Квартира куплена до брака. Вадим здесь только временно зарегистрирован. И регистрация заканчивается через два месяца.
— Это неважно! — отмахнулась она. — Он твой муж! Он имеет право здесь жить! И я, как его мать, имею право приезжать к нему в гости и находиться здесь столько, сколько нужно для восстановления его душевного равновесия, которое ты разрушила! Я остаюсь. Мне нужно проследить, чтобы ты его не довела до нервного срыва.
Она плюхнулась на диван, по-хозяйски закинув ноги на журнальный столик. Тот самый столик из итальянского стекла, на который я копила три месяца.
— Вадик, поставь чайник. И посмотри, что там есть перекусить. У меня с дороги сахар упал.
Вадим виновато посмотрел на меня, потом на мать, и... пошел на кухню. Он выбрал. В очередной раз он выбрал подчиниться той силе, которая была громче и наглее. Он не стал защищать меня. Он не стал защищать наш дом. Он пошел ставить чайник для женщины, которая только что назвала его жену "тварью".
Я стояла и смотрела на эту сюрреалистичную картину. Мой муж гремит посудой на моей кухне для своей мамы, которая решила оккупировать мою гостиную. И я поняла: если я сейчас промолчу, если я проглочу это, как глотала все обиды последние годы, то моей жизни конец. Я превращусь в обслуживающий персонал для двух паразитов.
— Чайника не будет, — громко сказала я.
Вадим замер с наполненным чайником в руке. Тамара Игоревна медленно повернула голову.
— Что ты сказала?
— Я сказала: чая не будет. Еды не будет. И вас здесь тоже не будет, — я достала телефон. — Тамара Игоревна, у вас есть ровно десять минут, чтобы покинуть мою квартиру. Вадим, это касается и тебя. Если ты сейчас не выставишь свою мать за дверь и не извинишься, ты уходишь вместе с ней.
— Ты пугаешь меня? — свекровь расхохоталась. — Милицию вызовешь? На родную свекровь? Да они приедут и посмеются над тобой, истеричкой. Семейные ссоры их не касаются.
— Вы правы, полиция семейные ссоры не любит, — я спокойно разблокировала экран. — Но у меня есть договор с охранным агентством. "Тревожная кнопка". Приезжают ребята в бронежилетах за пять минут. Выводят посторонних лиц, которые отказываются покидать частную собственность. А вы, Тамара Игоревна, здесь посторонния. Вы здесь не прописаны, не зарегистрированы, и я, как единоличная собственница, отзываю свое приглашение.
В комнате повисла тишина. Вадим побледнел. Он знал про сигнализацию. Он знал, что я не шучу, когда говорю таким тоном.
— Оля, ты чего? — он поставил чайник обратно на подставку, не включая. — Это же мама. Какие охранники? Ты с ума сошла?
— Время пошло, — я посмотрела на наручные часы. — Девять минут.
— Ах ты дрянь! — Тамара Игоревна вскочила с дивана. Её лицо пошло красными пятнами. — Да я тебя прославлю на весь город! Да я всем расскажу, какая ты невестка! Да ты у меня на коленях ползать будешь, прощения просить! Вадим, ты мужик или тряпка? Скажи ей! Ударь кулаком по столу!
Вадим затравленно переводил взгляд с матери на меня. В его глазах я видела панику. Он привык, что я "удобная". Что я поворчу, но сделаю. Что я прощу. Что я "войду в положение". Но сейчас он видел перед собой незнакомку.
— Мам, поехали, — тихо сказал он. — Она вызовет. Она такая... она принципиальная.
— Принципиальная?! — взвизгнула свекровь. — Да она больная! Я никуда не поеду! Это принцип! Пусть вызывает своих мордоворотов! Посмотрю я, как они старуху тронут!
Я нажала кнопку в приложении.
— Вызов принят, — бесстрастно сообщил телефон механическим голосом. — Экипаж выехал. Ожидайте.
— Ты нажала? — Вадим смотрел на меня с ужасом. — Оля, отмени! Отмени сейчас же! Это позор!
— Позор — это то, как ты живешь, Вадим, — ответила я. — Позор — это сидеть на шее у жены и позволять своей матери оскорблять её в собственном доме. Собирай вещи. У тебя есть пять минут, пока они едут. Я не хочу, чтобы при них ты трусы в чемодан запихивал.
— Я никуда не уйду! — он вдруг уперся. В нем проснулось то самое ослиное упрямство, которое он всегда включал, когда был неправ. — Это и мой дом! Мы семья! Ты не имеешь права!
В дверь позвонили ровно через четыре минуты. Тамара Игоревна, которая всё это время орала проклятия, осеклась. Вадим вжался в кухонный гарнитур.
Я открыла. На пороге стояли двое крепких парней в форме.
— Ольга Сергеевна? Вызов с тревожной кнопки. Угроза жизни или имуществу?
— Посторонние в квартире, — громко сказала я, отступая в сторону. — Гражданка отказывается покидать помещение по требованию собственника. Ведет себя агрессивно, угрожает. И гражданин, который её поддерживает. Прошу вывести.
Парни вошли. Они были вежливы, но непреклонны.
— Граждане, просьба покинуть помещение. Хозяйка против вашего присутствия.
— Я мать! — попыталась было начать концерт Тамара Игоревна. — Я к сыну приехала! А эта...
— Документы на право собственности у вас есть? — перебил её один из охранников. — Прописка? Регистрация?
— Нет, но...
— Тогда прошу на выход. Не заставляйте применять силу.
Этот позор Вадим запомнил надолго. Как он судорожно хватал куртку, как его мать пыталась уцепиться за косяк двери, как соседи, привлеченные шумом, выглядывали из глазков. Я стояла и смотрела, как мою жизнь, которая казалась такой прочной и устоявшейся, выносят из квартиры вместе с двумя токсичными людьми. Мне не было больно. Мне было удивительно легко. Словно я скинула рюкзак с камнями, который тащила в гору три года.
Когда дверь за ними захлопнулась, я не заплакала. Я пошла на кухню, вылила воду из чайника, который наливал Вадим, и тщательно вымыла руки. Как хирург после грязной операции.
Прошла неделя. Неделя тишины и покоя. Никто не бубнил под ухо телевизором, никто не разбрасывал носки, никто не требовал ужин из трех блюд. Я приходила с работы, заказывала себе суши или просто пила кефир, читала книги, лежала в ванной по часу. Я начала дышать.
Но я знала, что это не конец. Они так просто не отступят.
Звонок раздался в четверг вечером. Номер был незнакомый.
— Алло?
— Ольга Сергеевна? — голос был мужской, официальный. — Вас беспокоит нотариус, Петр Алексеевич. К нам обратилась ваша свекровь, Тамара Игоревна... и ваш супруг, Вадим Николаевич. Касательно раздела имущества.
Я чуть не выронила телефон. Раздел имущества? Какого? Квартира добрачная. Машина... стоп. Машина!
— Какого раздела? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.
— Речь идет о автомобиле "Тойота", приобретенном в браке, и о дачном участке, — пояснил нотариус.
Дача! Старый бабушкин участок, который я оформила на себя уже в браке, когда бабушки не стало. И машина. Да, машину мы покупали два года назад. Кредит брала я, платила я, но оформлена она была в браке. Формально — совместно нажитое.
— Они хотят делить машину? — уточнила я.
— Они хотят половину стоимости. Или продажу и раздел средств, — подтвердил нотариус. — Также они претендуют на компенсацию за ремонт, который, по словам вашего супруга, он производил в вашей квартире за свой счет.
Я усмехнулась. Ремонт? Тот раз, когда он поклеил обои в коридоре и они отвалились через неделю? Или когда он прикрутил плинтус на жидкие гвозди так, что испортил ламинат?
— Спасибо, Петр Алексеевич. Я поняла. Встретимся в суде.
Я положила трубку. Значит, война. Значит, они решили не просто вернуться, а ограбить меня на прощание. Свекровь явно руководила парадом. Вадим бы сам не додумался до нотариуса, он слишком ленив для бюрократии. Но мама... Мама учуяла запах денег.
На следующий день я взяла отгул. Первым делом я поехала в банк и взяла полные выписки по всем своим счетам за три года. Потом заехала в автосервис, где обслуживалась машина, и попросила поднять все заказ-наряды. Везде стояла моя подпись, везде плательщиком была я.
У меня был туз в рукаве, о котором Тамара Игоревна не знала. Когда мы покупали машину, Вадим официально не работал. Он стоял на бирже труда. И я сохранила все его справки о пособии, которые он приносил для субсидий на коммуналку (которые мы так и не получили, потому что моя зарплата была слишком высокой).
Вечером Вадим пришел сам. Без мамы. Он выглядел помятым, несвежим. Видимо, жизнь "в раю" у мамы оказалась не такой сладкой, как он думал.
— Оля, нам надо поговорить, — он стоял на пороге, не решаясь войти. Ключи я у него отобрала еще в тот вечер, с охранниками.
— Говори, — я не открыла дверь до конца, оставив его на лестничной клетке. — Через цепочку.
— Зачем ты так? — он скривился. — Я же не бандит. Оль, мама... она настроена решительно. Она наняла юриста. Они хотят отсудить половину машины и дачи.
— Я знаю. Мне звонили.
— Я не хочу этого, Оль! — он вдруг повысил голос, и в его глазах блеснули слезы. — Я хочу домой! Я устал там! Она пилит меня с утра до ночи! "Почему не работаешь? Почему жену упустил? Иди требуй свою долю!". Я не могу так больше! Пусти меня обратно. Я буду шелковый. Я устроюсь на работу, честно! Кем угодно! Хоть курьером!
Я смотрела на него и видела не мужчину, а большого, рыхлого ребенка, который попал в жернова между двумя сильными женщинами и теперь скулил, просясь туда, где теплее и сытнее.
— Вадик, ты подал на раздел имущества? — спросила я прямо.
— Ну... я подписал доверенность маме, — он опустил глаза. — Она сказала, так нужно. Чтобы ты... чтобы ты поняла серьезность намерений и начала нас уважать. Это был просто рычаг давления! Мы бы не стали реально ничего забирать! Просто попугать...
— Попугать? — я фыркнула. — Знаешь, что такое предательство, Вадим? Это когда ты отдаешь оружие врагу, чтобы он целился в спину твоей жене. Ты дал ей доверенность. Ты развязал ей руки. Теперь она может делать от твоего имени всё, что угодно. И она сделает.
— Я отзову доверенность! Завтра же! Только пусти!
— Нет, — твердо сказала я. — Ты сделал свой выбор. Ты хотел быть маминым сыном? Будь им. А у меня в квартире нет места для предателей. И насчет суда... Передай маме, что я наняла адвоката. Того самого, который разводил нашу начальницу. Он акула, Вадим. Он докажет, что ты находился на полном моем иждивении. Что ты не вложил в эту машину ни копейки. Мы поднимем все твои траты с моей дополнительной карты. Все твои бургеры, пиво, бензин, игрушки в "Стиме". Суд признает это растратой семейного бюджета. Ты не то что машину не получишь, ты еще и должен останешься половину всех тех денег, что проел за три года.
Глаза Вадима округлились.
— Ты... ты считала?
— Я экономист, Вадим. Я всегда считаю. Просто раньше я считала в твою пользу. А теперь буду считать в свою. И еще. В понедельник я подаю на развод.
— Оля! Не делай этого! Я люблю тебя!
— Ты любишь комфорт, который я тебе создавала. Ты любишь полные тарелки и мягкий диван. А меня ты продал маме за обещание отсудить кусок железа. Уходи.
Я закрыла дверь. Щелкнули замки. За дверью было тихо несколько секунд, потом послышался глухой удар — видимо, он пнул стену — и шаги вниз по лестнице.
Суд длился три месяца. Тамара Игоревна билась как львица. Она притаскивала в суд каких-то липовых свидетелей, которые утверждали, что видели, как Вадим давал мне пачки денег "в конверте". Она орала на моего адвоката, она писала жалобы в прокуратуру. Она превратилась в фурию, одержимую идеей наказать "неблагодарную".
Но факты — вещь упрямая. Выписки, чеки, справки с биржи труда. Судья, пожилая строгая женщина, быстро раскусила ситуацию.
— Истец, — обратилась она к Вадиму на последнем заседании. Вадим сидел красный, потный, в старом костюме, который уже явно был ему мал. — Вы утверждаете, что вкладывали средства в покупку автомобиля. Но согласно банковским данным, в этот период у вас не было официального дохода, а движения по вашим картам показывают только траты на развлечения и продукты в магазинах эконом-класса. Источник средств?
— Я... я копил. Дома. В банке. Стеклянной, — пролепетал Вадим. Это явно была идея мамы.
— И у вас, конечно, нет никаких подтверждений? — судья устало вздохнула.
Итог был закономерен. Машина осталась мне. Дача — естественно, мне (подарок — не совместно нажитое). Вадиму присудили компенсацию в размере десяти тысяч рублей за тот самый "ремонт", который он смог доказать чеками на обои (да, мама и их сохранила!).
Но самое интересное произошло после суда. Мы вышли из здания. Я шла к своей машине — той самой, за которую они так бились. Тамара Игоревна и Вадим шли сзади. И тут я услышала:
— Идиот! — свекровь лупила своего великовозрастного сына сумкой по плечу. — Ничтожество! Даже соврать нормально не мог! Я столько денег на юриста потратила! Кто теперь отдавать будет? Ты! Пойдешь грузчиком работать, понял? Пока долг мне не вернешь, житья тебе не дам! Бездарь! Весь в отца своего покойного, алкаша!
Вадим шел, втянув голову в плечи, и молчал. Он снова был в привычной роли жертвы. Только теперь палач был другой.
Я села в машину, завела двигатель. Приятная вибрация руля, запах моего парфюма в салоне. Я посмотрела на них в зеркало заднего вида. Две маленькие, злобные фигурки, которые грызли друг друга на ветру.
Мне вдруг стало их жаль. Нет, не той жалостью, от которой хочется помочь. А той, с которой смотришь на больных, неизлечимых людей. Они были заражены вирусом жадности и паразитизма. И лекарства от этого нет.
Я включила музыку погромче и нажала на газ. Впереди была новая жизнь. Жизнь, где никто не требует отчета, никто не лезет в кошелек, никто не учит жить.
Через месяц я узнала от общих знакомых, что Вадим все-таки устроился на работу. Охранником в супермаркет. График сутки через двое. Зарплату отдает маме. Живет в проходной комнате. Пьет дешевое пиво.
А я... Я сделала ремонт. Настоящий, дизайнерский. И первым делом поменяла диван. Купила такой, на котором удобно сидеть одной, с книгой и бокалом гранатового сока, и где никто больше не оставит жирных пятен от чипсов и бессмысленного существования.
Цена свободы оказалась высока — три года нервов и один страшный скандал. Но, черт возьми, оно того стоило. Теперь я точно знаю: ключи от счастья всегда должны быть только в твоем кармане. И запасного комплекта ни у кого быть не должно.