Пепел
Октябрь.
Город утонул в золоте. Листья падали на асфальт, на крыши машин, на реку. Воздух стал прозрачным, холодным, звенящим.
Мы сидели на крыше академии — я, Злат, Лика, Воронов. Пили чай из термоса, смотрели на закат.
— Знаешь, — сказала Лика. — Месяц назад я боялась выходить из комнаты. Думала, Кольцов найдет меня, убьет, закопает.
— А сейчас? — спросил Воронов.
— А сейчас плевать. Пусть ищет.
— Храбренькая стала, — усмехнулся он.
— Это не храбрость. Это усталость.
Я смотрела на нее. Лика изменилась — не внешне, внутренне. Перестала быть тихой мышкой. Перестала бояться.
— Воронов, — сказала она. — А ты чего боишься?
Он помолчал.
— Не знаю. Кажется, уже ничего.
— Даже смерти?
— Смерть — это просто смерть.
— А что тогда?
Он посмотрел на нее.
— Одиночества.
Лика отвела глаза.
Я взяла Злата за руку.
— А ты? — спросила я тихо.
— Чего я боюсь?
— Да.
— Тебя потерять.
— Не потеряешь.
— Откуда знаешь?
— Знаю.
Он сжал мои пальцы.
Четвертое октября.
Кольцов исчез.
Не объявил причину, не попрощался, просто перестал появляться в академии. Директор Полянский нервно теребил галстук и бормотал что-то о «смене руководства».
— Сбежал, — сказал Злат. — Документы, которые ты ему отдала, — это же компромат не только на твоего отца. Там и на него хватает.
— И что теперь?
— Теперь он будет зализывать раны. Или искать новые рычаги.
— Долго?
— Не знаю. Но у нас есть время.
Я кивнула.
Время. Хотя бы это.
Десятое октября.
Отцу стало хуже.
Я приехала утром, а он лежал на кровати, бледный, с капельницей.
— Сердце, — сказала соседка. — Ночью прихватило. Скорую вызвали, откачали.
Я села рядом.
— Пап, — сказала я.
Он открыл глаза.
— Слава, — прошептал он. — Ты здесь.
— Здесь.
— Хорошо.
Он сжал мою руку. Пальцы холодные, слабые.
— Я поговорил с Альбертом, — сказал он. — В ту ночь.
— О чем?
— О жизни. О смерти. О том, что мы оба дураки.
— Он простил тебя?
— Не знаю. Но мы выпили на брудершафт.
Я улыбнулась.
— Это уже много.
— Много, — согласился он. — Для стариков — самое то.
Он закрыл глаза.
Я сидела рядом до вечера.
Двенадцатое октября.
Отец попросил принести архив.
— Зачем? — спросила я.
— Хочу посмотреть. В последний раз.
Я принесла флешку.
Он долго смотрел на нее, вертел в пальцах.
— Знаешь, — сказал он. — Я всю жизнь копил это. Думал, что власть — в информации. А теперь смотрю и вижу: не власть. Мусор.
— Что с ним делать?
— Уничтожь.
— Там же компромат на Кольцова. На Витмана. На полгорода.
— И что? Кольцов ушел. Витман — старый больной человек. Остальные либо в тюрьме, либо давно забыли, кто они такие.
— А если Кольцов вернется?
— Вернется. Но без этого архива он ничего не сможет доказать.
Я молчала.
— Сожги, — сказал отец. — Всё.
Я кивнула.
Четырнадцатое октября.
Мы поехали за город.
Пустырь, старый кострище, ветер. Злат, я, Воронов, Лика.
Я достала флешку. Распечатки. Фотографии.
— Уверена? — спросил Злат.
— Да.
Я бросила всё в огонь.
Бумаги вспыхнули ярко, закрутились, почернели. Флешка оплавилась, затрещала, лопнула.
Мы стояли и смотрели.
— Что теперь? — спросила Лика.
— Теперь ничего, — сказала я. — Чистый лист.
Ветер уносил пепел.
Кольцо
Двадцатое октября.
Злату исполнилось девятнадцать.
Мы не устраивали праздник. Не звали гостей. Просто сидели в моей комнате, пили чай и смотрели на бабочку.
— С днем рождения, — сказала я.
— Спасибо.
— Что ты хочешь?
— Ничего. У меня всё есть.
Я смотрела на него. На его синие глаза, на шрам у ключицы, на руки, которые теперь чинили компьютеры вместо того, чтобы ломать кости.
— Злат, — сказала я.
— М?
— У меня для тебя подарок.
— Не надо.
— Надо.
Я достала из ящика стола маленькую коробочку.
Он смотрел на нее. Не брал.
— Что это? — спросил он.
— Открой.
Он открыл.
Внутри лежало кольцо. Серебряное, тонкое, с маленьким синим камнем.
— Это... — он не договорил.
— Это тебе. Не помолвочное, не обручальное. Просто кольцо. Чтобы ты помнил.
— О чем?
— О том, что ты не один.
Он надел кольцо на палец.
— Спасибо, — сказал он. — Это лучшее, что у меня было.
— Лучше бабочки?
— Бабочка — это ты. А кольцо — напоминание, что ты рядом.
Я улыбнулась.
— Идиот, — сказала я.
— Знаю.
Он поцеловал меня.
Двадцать пятое октября.
Мы впервые говорили о будущем.
Не о том, что будет завтра или через месяц. О настоящем будущем — через год, пять, десять лет.
— Ты доучишься, — сказал Злат. — Получишь диплом. Будешь работать.
— А ты?
— А я буду работать. Расти. Может, открою свое дело.
— Какое?
— Не знаю. Что-нибудь честное.
Я смотрела на него.
— А мы?
— Что — мы?
— Мы будем вместе?
Он взял мою руку.
— А ты сомневаешься?
— Нет. Просто хочу услышать.
— Будем, — сказал он. — Всегда.
— Обещаешь?
— Обещаю.
Я сжала его пальцы.
Кольцо на его руке блеснуло в свете фонаря.
Конец октября.
Отец пошел на поправку.
Врачи говорили: еще месяц-два, и можно будет снимать капельницы. Он уже сидел, читал газеты, смотрел телевизор. Иногда гулял во дворе.
— Ты как? — спросила я.
— Живу, — ответил он. — Потихоньку.
— Не скучно?
— Нет. Я столько лет жил в бегах, что теперь покой — как награда.
Я кивнула.
— Пап, — сказала я. — А мама?
Он замер.
— Что — мама?
— Ты знаешь, где она?
Он долго молчал.
— Знаю, — сказал он наконец. — Она в Новосибирске. Вышла замуж, родила сына.
— Ты с ней общаешься?
— Нет. Она не захотела.
Я молчала.
— Она спрашивала обо мне? — спросила я.
— Спрашивала. В первые годы. Я говорил, что у тебя всё хорошо.
— Ты врал?
— Нет. У тебя действительно всё было хорошо. Ты сильная.
Я смотрела на свои руки.
— Дай мне ее адрес, — сказала я.
— Зачем?
— Хочу написать ей.
— Думаешь, она ответит?
— Не знаю. Но попробовать стоит.
Он кивнул.
— Хорошо, — сказал он. — Я дам.
Первое ноября.
Я написала матери письмо.
Не электронное — настоящее, бумажное. Вложила фотографию — выпускной, одиннадцатый класс. Улыбалась в камеру, хотя внутри всё дрожало.
«Мама,
Прошло десять лет. Я не знаю, помнишь ли ты меня. Я не знаю, хочешь ли ты меня помнить. Но я хочу, чтобы ты знала: у меня всё хорошо. Я учусь, работаю, люблю. У меня есть папа — он старенький, но живой. У меня есть человек, ради которого хочется просыпаться по утрам.
Я не прошу тебя возвращаться. Я просто хочу, чтобы ты знала: я тебя не виню.
Если захочешь ответить — вот мой адрес.
Твоя дочь, Слава».
Я отправила письмо.
И стала ждать.
Седьмое ноября.
Ответ пришел.
Маленький конверт, обратный адрес — Новосибирск, частный сектор.
Я открыла дрожащими руками.
«Слава,
Я не думала, что ты напишешь. Я не думала, что ты захочешь меня знать после всего, что я сделала.
Ты спрашиваешь, помню ли я тебя. Помню. Каждый день. Твои косички, твой смех, твои рисунки на обоях. Ты всегда была талантливой — даже в пять лет рисовала лучше, чем я в двадцать.
Я ушла не потому, что не любила тебя. Я ушла, потому что не могла больше жить с твоим отцом. Его вечные долги, его проблемы, его ложь. Я думала: если останусь — сойду с ума. Или сорвусь на тебе.
Я выбрала уйти. Это был самый трусливый и самый честный поступок в моей жизни.
У меня есть сын. Ему восемь, зовут Миша. Я рассказала ему о тебе. Он хочет познакомиться.
Я не прошу прощения. Но я рада, что ты написала.
Твоя мама».
Я перечитала письмо три раза.
Потом убрала в ящик стола, рядом с бабочкой и половиной красной ленты.
Десятое ноября.
Злат пришел с работы раньше обычного.
— Собирайся, — сказал он. — Едем.
— Куда?
— В Новосибирск.
Я замерла.
— Что?
— Твоя мать ответила. Ты хочешь ее увидеть.
— Да, но...
— Билеты на завтра. Вернемся через четыре дня.
Я смотрела на него.
— Ты серьезно?
— Никогда не был серьезнее.
Он достал билеты.
Я обняла его.
— Спасибо, — прошептала я.
— Не за что.
Одиннадцатое ноября.
Новосибирск встретил нас морозом.
Мы стояли на вокзале, смотрели на чужой город. Люди спешили мимо, не замечая нас.
— Где она живет? — спросил Злат.
— В частном секторе. Час на автобусе.
— Поехали.
Мы сели в автобус.
Я смотрела в окно на незнакомые улицы, на деревянные дома, на заснеженные деревья. Сердце колотилось где-то в горле.
— Волнуешься? — спросил Злат.
— Очень.
— Хочешь, поговорю с ней первым?
— Нет. Сама.
— Хорошо.
Он взял меня за руку.
Автобус остановился.
Мы вышли.
Дом был старый, деревянный, с резными наличниками. Дым из трубы, свет в окне.
Я подошла к калитке.
Замерла.
— Слава, — сказал Злат. — Если ты не готова...
— Готова.
Я открыла калитку.
Пошла по дорожке.
Постучала.
Дверь открыла женщина. Седая, морщинистая, с глазами, которые когда-то были точь-в-точь как мои.
— Слава, — сказала она.
— Мама.
Мы смотрели друг на друга.
Десять лет.
Целая жизнь.
— Заходи, — сказала она. — Замерзнешь.
Я зашла.
Мы проговорили до ночи.
Она рассказывала о своей жизни — о муже, о сыне, о работе в библиотеке. Я рассказывала о своей — об учебе, об отце, о Злате.
Она смотрела на него.
— Тот самый? — спросила она.
— Тот самый.
— Красивый.
— Знаю.
— Любит тебя?
— Говорит, да.
— А ты?
— Я тоже.
Она кивнула.
— Тогда береги его, — сказала она. — Хорошие парни на дороге не валяются.
Злат усмехнулся.
Я улыбнулась.
В комнату забежал мальчик — светловолосый, веснушчатый, с большими серыми глазами.
— Ты Слава? — спросил он.
— Я.
— А я Миша. Я про тебя всё знаю.
— Что, например?
— Что ты учишься на отлично. Что у тебя есть парень. Что ты рисовала бабочек, когда была маленькая.
Я смотрела на него.
— Мама рассказала? — спросила я.
— Мама. Она твои рисунки хранит.
Я посмотрела на мать.
Она отвернулась.
Тринадцатое ноября.
Мы уезжали.
Мать стояла на крыльце, кутаясь в пуховый платок.
— Будешь писать? — спросила она.
— Буду.
— И приезжать?
— Постараюсь.
— Хорошо.
Она помолчала.
— Спасибо, что приехала, — сказала она.
— Спасибо, что ждала.
Я обняла ее.
Она пахла старыми духами и пирогами. Так же, как десять лет назад.
— Я люблю тебя, мама, — сказала я.
— Я тоже, дочка. Я тоже.
Мы сели в автобус.
Я смотрела в окно, пока дом не скрылся из виду.
Злат молчал.
— Ты как? — спросил он наконец.
— Нормально.
— Врешь.
— Не вру. Просто... странно.
— Что именно?
— Я всю жизнь думала, что она меня бросила. А она просто не знала, как вернуться.
— Теперь знает.
— Теперь знает.
Я улыбнулась.
— Спасибо, — сказала я.
— За что?
— За то, что привез меня сюда.
— Не за что.
Он взял мою руку.
— Куда теперь? — спросил он.
— Домой.
Автобус вез нас в аэропорт.
За окном падал снег.
продолжение следует...