Вера проснулась от того, что в комнате было слишком тихо. Она лежала с закрытыми глазами, прислушиваясь к утреннему гулу старого дома: где-то далеко, на кухне, глухо звякнула чашка о блюдце.
Часы на тумбочке показывали половину седьмого, воскресенье. Обычно по воскресеньям Дмитрий спал до девяти, подложив ладонь под щеку и смешно натягивая одеяло на ухо.
Но сейчас его половина кровати была пуста. Вера накинула халат и вышла в коридор.
Голос мужа доносился из кухни — приглушенный, но отчетливый. Он говорил по телефону. Вера уже взялась за ручку двери, чтобы войти, но вдруг замерла.
— ...нет, ты не понимаешь, — говорил Дмитрий. — Это не просто помощь. Это ежедневный крест.
Вера убрала руку с ручки.
— Она звонит мне по три раза на дню, — продолжал он. — То унитаз потек, то лампочка перегорела. А я, по-твоему, кто? Сантехник? Муж ее дочери, между прочим, а не прислуга.
Затем повисла пауза. Видимо, собеседник что-то отвечал.
— Да знаю я, что им по семьдесят, — голос Дмитрия стал жестче. — Но, Саш, это не лечится. Они всегда такими были. Просто раньше я не замечал или не хотел замечать.
Вера стояла, прижавшись спиной к холодной стене. Ей казалось, что пол уходит из-под ног.
— А вчера, — продолжал Дмитрий, и в его голосе появилась та особенная, «своя» интонация, какой он говорил только с лучшим другом, без масок и прикрас. — Вчера мы сидели у них на кухне, и Николай Иванович начал рассказывать в сотый раз, как он строил эту дачу. Каждую доску, каждый гвоздь... Смотрит на меня и ждет восхищения. А я сижу и думаю: Боже, зачем? Кому это интересно? Вера сидит, глазами хлопает, как загипнотизированная. А Татьяна Сергеевна подливает чай и смотрит на меня так, будто я вот-вот украду серебряные ложки.
Вера зажмурилась. Она вдруг явственно, до рези в глазах, увидела эту картину: воскресный вечер, родительская кухня с геранью на подоконнике, папа увлеченно жестикулирует, мама ставит на стол варенье из крыжовника и Дима, который улыбается, кивает и задает вопросы.
— И главное, — голос мужа стал тише, словно он боялся, что его услышат. — Главное, я смотрю на Веру и вижу ее будущее. Она же станет точной копией матери. Та же манера обижаться молча, та же привычка делать из мухи слона. А ее отец? Он всю жизнь прожил под каблуком и счастлив. Я точно так не хочу.
В кухне что-то звякнуло. Видимо, Дмитрий наливал себе кофе.
— Нет, я не жалею, что женился, — сказал он устало. — Веру я люблю. Но ее семья... Это тяжкий груз, Сань. И ладно бы они болели или нуждались, а то ведь нет. Просто пустота. Прожили жизнь и ничего в ней не поняли. Ни амбиций, ни развития. Сидят в своей двушке и считают себя центром вселенной. А мне их жалко. И эта жалость меня разъедает изнутри.
Вера медленно, стараясь не скрипеть половицами, отступила назад. Она дошла до спальни, закрыла дверь и присела на край кровати.
Ей было тридцать два года. Она вышла замуж в двадцать девять, и все эти три года женщина была уверена, что Дмитрий любит ее родителей, уважает и ценит их заботу.
Она вспомнила прошлое воскресенье. Папа, Николай Иванович, достал свой старый фотоальбом.
— А это мы с мамой на Байкале, семьдесят пятый год.
Дмитрий тогда сидел рядом, обняв ее за плечи, и с интересом разглядывал черно-белые снимки и задавал вопросы: «А на чем вы туда добирались?», «А сколько дней ехали?».
Папа, отвечая ему, светился от счастья. Неужели все это было ложью? В дверь тихо постучали.
— Вера, ты уже встала?
Она не ответила. Дмитрий приоткрыл дверь и заглянул в спальню.
— Ты чего сидишь в темноте? Голова болит?
— Нет, — сказала Вера. — Просто задумалась.
Дмитрий подошел и сел рядом. От него пахло свежим кофе и мятным гелем для душа.
— Я позвоню родителям, — ровным голосом произнесла Вера. — Надо узнать, как они.
— Конечно, позвони, — легко согласился Дмитрий. — Может, заедем к ним вечером? Я обещал Николаю Ивановичу посмотреть розетку на веранде.
Вера повернула голову и посмотрела на мужа. Он улыбался, и его лицо не выражало ни тени фальши.
— Зачем? — спросила она.
— Что — зачем?
— Зачем тебе смотреть розетку? Ты ненавидишь моих родителей.
Дмитрий замер. Улыбка медленно сползла с его лица. В утреннем полумраке спальни его глаза вдруг показались ей чужими.
— Ты подслушивала? — спросил он негромко.
— Я не подслушивала, — сказала Вера. — Я просто вышла на кухню и услышала.
Дмитрий провел рукой по лицу. Жест усталого человека, которого застали врасплох.
— Вера, это был просто разговор с Сашкой. Мужской разговор. Мы иногда дурака валяем, преувеличиваем...
— Ты говорил, что моя мать смотрит на тебя, как на вора, — перебила она. — Ты говорил, что мой отец — пустое место, которое ничего в жизни не поняло. Ты сказал, что я стану такой же, как они. И что наши воскресные обеды — это крест и тяжкий груз.
— Я не так выразился, — стал оправдываться мужчина.
— Ты именно так и выразился. Я слышала.
— Вера, пойми. Иногда человек говорит не то, что думает на самом деле. Это эмоции. Я устал, на работе завал, а тут еще постоянно эти поездки...
— Постоянные поездки? — Вера встала с кровати. — Ты ездишь к моим родителям раз в две недели. Иногда раз в три. Максимум — на два часа. Ты сидишь за столом, ешь мамины пироги, пьешь чай, хвалишь папин гараж. И все это время, — ее голос дрогнул, — все это время ты их жалеешь? Считаешь пустым местом?
— Я не считаю их пустым местом, — Дмитрий тоже поднялся. — Я сказал про пустоту в другом смысле. В том, что у них нет увлечений, кроме дачи и телевизора. Это не упрек, это констатация факта.
— У моего отца — сорок лет стажа на заводе. У него грамота «Заслуженный работник» и медаль за трудовую доблесть. Он построил этот дом своими руками. Каждый гвоздь, как ты выразился. Ты хоть представляешь, что такое построить дом с нуля в сорок лет, имея одну лишь «копейку» и выходные?
— Представляю, — устало сказал Дмитрий. — Я просто сказал...
— Ты сказал, что тебе неинтересно это слушать.
— Мне неинтересно слушать это в сотый раз!
Он выкрикнул это — и тут же осекся. В комнате повисла тишина.
— Вот она, — тихо произнесла Вера. — Твоя правда.
Дмитрий сделал шаг к ней.
— Вер, ну прости. Ну я сгоряча. Ты же знаешь, я не хотел тебя обидеть. Я уважаю твоих родителей. Просто иногда накипает. Я прихожу в их дом и должен восхищаться, должен быть благодарным, должен соответствовать. А я просто хочу быть собой.
Вера молча посмотрела на него.
— Будь, — сказала она. — Будь собой. Только скажи мне прямо: ты поедешь сегодня чинить розетку?
Дмитрий отвел глаза.
— Поеду, если ты хочешь.
— Я не хочу, чтобы ты делал то, что тебе напряжно.
— Не передергивай.
— Я не передергиваю. Я просто хочу понять: ты едешь потому, что хочешь помочь пожилому человеку, или потому, что боишься меня расстроить?
— И то, и другое.
— Так не бывает.
Он ничего не ответил.
*****
День тянулся бесконечно. Они говорили мало, только: «ты будешь завтракать», «я позвоню вечером», «не забудь купить хлеб».
Вера сидела у окна и смотрела на двор. Там, на лавочке у подъезда, грелась на солнце старушка из соседнего подъезда, которую все звали баба Зина.
Рядом крутился ее внук, лет семи, гонял мяч. Обычная воскресная картинка, но сегодня Вера смотрела на нее иначе.
Она думала о матери. Татьяне Сергеевне был семьдесят один год, бывший учитель начальных классов, на пенсии уже пятнадцать лет.
Каждое утро она начинала с зарядки — старые, выученные наизусть упражнения: наклоны, махи руками, ходьба на месте.
Потом завтрак, телефонные звонки подругам, обед, сериал и снова ужин. Действительно, никаких планов и амбиций.
Вера сжала пальцами подоконник. Женщина вспомнила, как мама сидела с ней ночами, когда Вера болела ветрянкой.
Ей было восемь лет, температура под сорок, и мама всю ночь меняла мокрые полотенца на лбу.
Папа тогда работал в две смены — нужно было платить за кооператив. Он приходил в полночь, уставший, с красными глазами, но находил силы улыбнуться и пошутить: «Ну что, боец, держим оборону?»
*****
Дмитрий ушел в гараж — у него там был старый мотоцикл, который он восстанавливал года три. Вера не стала его удерживать. Она набрала номер матери.
— Мам, привет. Как вы?
— Верочка! — голос Татьяны Сергеевны всегда становился радостным, когда звонила дочь. — У нас всё хорошо. Папа вчера на даче был, морковку проредил. Димке привет передавай.
— Передам.
— Вы к нам в следующие выходные приедете? Я пирог с яблоками хочу испечь. Дима же любит с яблоками?
— Любит, — машинально ответила Вера. — Приедем.
— А у вас всё хорошо? — в голосе матери появилась тревога. — Голос у тебя какой-то...
— Всё хорошо, мам. Просто устала.
— Ты береги себя и Диму береги. Он хороший, заботливый. Не то что некоторые...
Вера слушала и молчала. «Он хороший», — думала она. — «Он заботливый». Мама даже не подозревает, что на самом деле думал о ней этот «хороший» человек.
Вечером Дмитрий вернулся из гаража. На нем была старая фланелевая рубашка, руки в масле, под ногтями чернота. Он долго мыл руки на кухне.
— Я съезжу к твоим завтра после работы, — сказал мужчина, не оборачиваясь. — Починю розетку.
— Не надо.
— Что?
— Я сказала: не надо. Я позвоню электрику из ЖЭКа. Пусть он починит.
Дмитрий выключил воду и медленно вытер руки полотенцем.
— Ты решила меня наказать? — спросил он устало.
— Я пытаюсь тебя услышать. Ты сказал, что не хочешь быть должником. Хорошо. Ты не должен чинить розетку моего отца. Ты не должен ездить к ним, если тебе это в тягость. Ты не должен изображать интерес к их жизни, если она кажется тебе пустой.
— Вера, перестань...
— Нет, давай договорим. Я больше никогда не буду тебя просить о помощи в том, что касается моей семьи. Ты свободен.
Дмитрий с силой бросил полотенце на край раковины.
— Ты не слышишь меня! Я извинился! Я сказал, что это были эмоции!
— А если это не эмоции? — спросила Вера. — Если это правда, которую ты просто не хотел мне говорить?
— Какая разница, правда это или нет? — воскликнул Дмитрий. — Я тебя люблю! Я с тобой живу! А твои родители... Они часть тебя. Я не могу их не принимать.
— Принимать как крест?
— Господи, — он провел рукой по лицу. — Зачем ты цепляешься к словам?
— Потому что других слов у меня нет.
*****
Прошла неделя. Вера не ездила к родителям — сказалась занятой. Мать, почувствовав неладное, звонила каждый день, но дочь отвечала односложно, ссылалась на усталость.
Дмитрий ночевал на диване в гостиной — сказал, что ему надо рано вставать и он не хочет будить Веру. Она не возражала.
Они жили в одной квартире, как соседи по коммуналке. Обменивались дежурными фразами, избегали смотреть друг другу в глаза.
В пятницу Вера пришла с работы и застала Дмитрия на кухне. Перед ним стояла открытая бутылка пива, но пиво было почти нетронутым. Мужчина сидел, сцепив пальцы в замок, и смотрел в одну точку.
— Нам надо поговорить, — сказал он.
Вера села напротив.
— Я думал об этом всю неделю, — начал Дмитрий. — О том, что я сказал, о том, как я это сказал и о том, почему. Ну я вот так думаю и чувствую. Наверное, ты права и мне не стоит ездить к твоим родителям.
Вера смотрела на него и видела, как дрожит его нижняя губа.
— Почему ты не сказал мне этого раньше?
— Ты не спрашивала, — виновато пожал плечами Дмитрий.
С того дня он окончательно перестал ездить к теще и тестю. Вера навещала их одна, ссылаясь на занятость мужа.
Однако подслушанный разговор Дмитрия с Сашей стал точкой невозврата. Очень быстро отношения супругов сошли на нет.
В один из воскресных дней, снова собираясь к родителям, Вера поняла, что больше так не может. Она застала мужа на кухне и спокойным голосом сказала:
— Дим, я думаю, нас нужно развестись. Я люблю своих родителей, и мне больно знать о том, что ты их не принял и отзываешься о них подобным образом.
— Как знаешь, — пробурчал в ответ Дмитрий. — Я не буду тебя отговаривать.
На следующий день Вера подала на развод. Брак супругов был расторгнут через месяц.
Родители Веры, узнав об этом, сильно удивились. Они попытались узнать причину, но дочь не стала им ее называть.
— Вам не нужно это знать, — коротко ответила Вера. — Одно скажу: у нас разные взгляды на важные вещи.