Бабочка
Я не заметила, как уснула.
Помню только — сидела на подоконнике, смотрела на стеклянную бабочку, на серое утро за окном, на Злата, который дышал ровно и глубоко, забывшись тяжелым сном.
А потом — темнота.
Проснулась я от холода.
Окно было открыто. Ветер трепал занавески, гонял по подоконнику пыль. Бабочка стояла на месте — синяя, спокойная, нерушимая.
Злата в комнате не было.
Я села. Сердце ухнуло вниз.
— Здесь я, — сказал голос из угла.
Он сидел в кресле, укрытый пледом, с телефоном в руке. Лицо бледное, под глазами тени, но взгляд ясный.
— Сколько времени? — спросила я.
— Девять утра. Ты спала четыре часа.
— А ты?
— Я не спал.
— Тебе нельзя не спать. У тебя рана.
— Царапина, — поправил он. — Я говорил.
Я встала, подошла к нему. Ноги затекли, в спине кололо.
— Дай посмотрю.
— Не надо.
— Дай.
Он молча приподнял футболку. Бинты были чистые. Кровь остановилась.
— Жить будешь, — сказала я.
— Я знаю.
Он убрал футболку. Посмотрел в окно.
— Сегодня двадцатое октября, — сказал он. — Твой день рождения. И день, когда мой отец ждет тебя.
Я молчала.
— Я звонил ему, — продолжил Злат. — Сказал, что тебя не будет. Что я не приму подарок.
— И что он?
— Он сказал: «Ты не имеешь права отказываться».
— А ты?
— А я сказал, что имею. Потому что ты не вещь.
Он смотрел на меня. Я смотрела на него.
— И всё? — спросила я.
— Нет. Он сказал, что я еще пожалею. И что сегодня в семь вечера машина приедет за тобой. С подарком или без — не важно.
— Значит, приедет.
— Приедет. Но тебя там не будет.
— Где я буду?
— Здесь. — Он кивнул на комнату. — Или в другом месте. Я найду, где тебя спрятать.
— На всю жизнь?
Он промолчал.
— Злат, — сказала я. — Я не хочу прятаться. Я хочу жить.
— Тогда скажи мне, что делать.
Я смотрела на него. На его сбитые костяшки, на шрам у ключицы, на синие глаза, в которых сейчас не было ни холода, ни злости — только растерянность.
Он не знал, что делать.
Сын криминального авторитета, хозяин академии, человек, которого боялись даже учителя, — он сидел в моем кресле и смотрел на меня так, будто я была единственной картой в его колоде.
— Я поговорю с твоим отцом, — сказала я.
— Исключено.
— Почему?
— Потому что он тебя сломает.
— А ты? Ты меня сломаешь?
Он дернулся, будто я ударила его.
— Я — нет.
— Тогда почему ты решаешь за меня? Почему прятать — можно, а говорить — нельзя?
Он молчал.
— Я не твоя собственность, — сказала я. — Ни сегодня, ни завтра, никогда. Если я решу пойти к твоему отцу — я пойду. Если решу бежать — побегу. Если решу остаться — останусь.
— И что ты решила?
Я посмотрела на бабочку. Синие крылья, прозрачное стекло, тонкие лапки.
— Я пока не знаю, — сказала я. — Но выберу сама.
Он кивнул.
— Хорошо, — сказал он. — Тогда я буду ждать.
В десять утра ушел Воронов.
Принес еду, сменную одежду для Злата и новости.
— В академии шум, — сказал он, разгружая пакеты. — Говорят, Злой похитил Шутову и держит в заложниках.
— Кто говорит? — спросил Злат.
— Все. Слух запустили утром. Скорее всего, твой отец.
— Зачем?
— Чтобы, когда Славу «найдут» у тебя, у него был повод объявить ее твоей должницей. Спасенная честь, все дела.
Злат выругался сквозь зубы.
— Я никого не похищал, — сказал он. — Она сама пришла.
— Это мы знаем. А остальным плевать.
Я слушала этот разговор, сидя на подоконнике. Сжимала в руке бабочку.
— Что мне делать? — спросила я.
— Ждать, — сказал Воронов. — Вечером всё решится.
— А если не решится?
Воронов посмотрел на меня. В его взгляде впервые мелькнуло что-то похожее на сочувствие.
— Тогда будешь решать ты.
Он ушел.
Мы остались вдвоем.
День тянулся бесконечно.
Я смотрела в окно. Злат сидел в кресле, листал телефон, отвечал на сообщения. Лицо напряженное, пальцы летали по экрану.
В час дня он резко поднялся.
— Мне надо выйти, — сказал он.
— Куда?
— Встретиться кое с кем.
— С отцом?
— Нет. С человеком, который может помочь.
Он надел куртку. У двери остановился.
— Я вернусь через час, — сказал он. — Никуда не уходи.
— А если приедет машина?
— Не приедет. До семи есть время.
— А если раньше?
Он посмотрел на меня. Долго.
— Если приедут раньше — звони Воронову. Он рядом.
— А если Воронов не успеет?
— Успеет.
— А если...
— Слава, — перебил он. — Я вернусь. Обещаю.
Я промолчала.
Он ушел.
Я осталась одна с бабочкой, красными лентами и тиканьем часов.
Час растянулся на два.
Я сидела на подоконнике, смотрела на двор. Студенты ходили туда-сюда, курили у крыльца, смеялись. Обычная жизнь. В которой я больше не участвовала.
Телефон молчал.
В три часа дня в дверь постучали.
Я замерла.
— Слава, — голос тихий, женский. — Открой, пожалуйста.
Я подошла к двери.
— Кто там?
— Лика. Мы в столовой разговаривали.
Я открыла.
На пороге стояла рыжая девушка. В руках — небольшой сверток.
— Я знаю, что у тебя сегодня день рождения, — сказала она. — И знаю, что происходит. Воронов попросил принести тебе еды и... это.
Она протянула сверток.
— Что это?
— Не знаю. Он сказал: от Злата.
Я взяла. Развернула.
Внутри была книга. Старая, в потрепанном переплете. «Мастер и Маргарита».
На форзаце — надпись, сделанная знакомым почерком:
«С днем рождения. Ты не Маргарита, и я не Мастер. Но бабочка — твоя. Навсегда».
Я закрыла книгу.
— Спасибо, — сказала я Лике.
— Не за что. — Она помялась. — Я, это... если нужна помощь, ты скажи. Я умею молчать.
— Спасибо, — повторила я.
Она ушла.
Я села на кровать, открыла книгу на первой странице.
И впервые за долгое время почувствовала, что хочу жить.
Злат вернулся в половине пятого.
Уставший, злой, но — живой.
— Договорился? — спросила я.
— Нет. — Он стянул куртку, бросил на стул. — Он не идет на контакт.
— Кто?
— Старый друг моего отца. Когда-то они вместе начинали. Сейчас он отошел от дел, но у него есть влияние.
— И что он сказал?
— Сказал: «Я не лезу в чужие войны».
— Значит, не поможет.
— Значит, не поможет.
Он сел в кресло, закрыл глаза.
— Я не знаю, что делать, — сказал он тихо. — Я никогда не был в такой ситуации. Раньше я просто бил. Или мне били. Все было просто.
— А сейчас?
— Сейчас я не могу никого бить. Потому что тебя это не спасет.
Я смотрела на него.
— Ты не обязан меня спасать, — сказала я.
— Знаю.
— Я не твоя ответственность.
— Знаю.
— Ты можешь уйти. Сказать отцу: она сама решала, сама выбрала, я не вмешиваюсь.
— Могу.
— И он отстанет от тебя.
— Отстанет.
— Тогда почему ты здесь?
Он открыл глаза. Посмотрел на меня.
— Потому что я не хочу уходить.
В шесть вечера Злат сказал:
— Мы уезжаем.
— Куда?
— За город. У меня есть дом, про который отец не знает. Переночуем там. А завтра решим.
— А если он найдет?
— Не найдет.
— А если найдет?
— Тогда будем решать по факту.
Я посмотрела на бабочку. На книгу. На красные ленты в ящике стола.
— Я возьму это с собой, — сказала я.
— Бери.
Я собрала рюкзак. Бабочку завернула в книгу. Ленты положила в карман куртки.
— Готова, — сказала я.
— Идем.
Мы вышли из комнаты. Коридор был пуст. Лифт работал.
На первом этаже — ни души.
— Странно, — сказал Злат. — Обычно здесь охрана.
— Может, вышли?
— Может.
Он взял меня за руку. Мы вышли на улицу.
Темнота. Холод. Ни одной машины на парковке.
— Где твоя? — спросила я.
— Здесь стояла. — Он оглянулся. — Угнали?
— Или...
Я не договорила.
Из темноты вынырнули фары. Черный внедорожник, бесшумно, как хищник.
Дверь открылась.
— Злат, — сказал Альберт Витман, выходя на свет. — Ты решил меня ослушаться?
Он стоял в трех метрах.
Седой, тяжелый, спокойный. В дорогом пальто, с тростью, которая не нужна была ему для ходьбы.
— Здравствуй, отец, — сказал Злат.
— Здравствуй, сын. — Альберт посмотрел на меня. — Здравствуй, девочка. С днем рождения.
Я молчала.
— Ты не приехала, — сказал он. — Я ждал.
— Я не собиралась приезжать.
— Знаю. Поэтому я приехал сам.
Он сделал шаг. Трость стукнула об асфальт.
— Ты думаешь, я не знаю, где ты? — спросил он сына. — Ты думаешь, у меня нет глаз в этой дырявой академии? Ты думаешь, я не вижу, как ты смотришь на эту девку?
— Она не девка.
— А кто? — Альберт усмехнулся. — Дочь врага. Бюджетница. Нищая, безродная, никто.
— Она — человек.
— Она — вещь. И сегодня она станет твоей.
Злат шагнул вперед, закрывая меня спиной.
— Нет, — сказал он. — Не станет.
— Ты не имеешь права отказываться.
— Имею. Потому что это моя жизнь.
Альберт смотрел на сына. Долго. Изучающе.
— Твоя жизнь, — повторил он. — Твоя. А кто дал тебе эту жизнь? Кто кормил тебя, одевал, учил? Кто построил эту академию, где ты думаешь, что ты хозяин?
— Ты.
— Я. И я могу забрать всё, что дал.
— Забирай. Мне ничего не нужно.
Альберт усмехнулся.
— Ничего? А она? — он кивнул на меня. — Она тебе нужна?
Злат молчал.
— Хорошо, — сказал Альберт. — Тогда так. Ты отказываешься от подарка. Ты отказываешься от нее. Ты уезжаешь сегодня в Москву, в филиал, и не появляешься здесь полгода. Она остается здесь, в академии, доучивается, получает диплом, уезжает. И вы никогда больше не видитесь.
Тишина.
— А если я откажусь? — спросил Злат.
— Тогда я заберу у нее всё. Стипендию, комнату, возможность учиться. Я сделаю так, что ее отцу добавят новый срок. Я найду ее мать и напомню ей о старых долгах. Я сделаю ее жизнь адом — и ты будешь знать, что это ты виноват.
Злат стоял, сжав кулаки.
— Выбирай, сын, — сказал Альберт. — Ее будущее или ее присутствие.
— Это не выбор.
— Это единственный выбор, который я тебе даю.
Я смотрела на спину Злата. На его напряженные плечи, на сжатые кулаки.
— Злат, — сказала я тихо. — Я справлюсь.
Он не обернулся.
— Справлюсь, — повторила я. — Ты же знаешь. Я крепкая.
— Знаю, — сказал он. — Но не хочу, чтобы тебе пришлось.
Он повернулся к отцу.
— Я уеду, — сказал он. — Сегодня. В Москву. На полгода.
— Злат! — Я дернула его за руку. — Не надо...
— Тихо. — Он не смотрел на меня. — Я уеду. Но она останется здесь. Стипендия, комната, учеба — всё как было.
— Как скажешь, — кивнул Альберт.
— И ты не тронешь ее отца. И мать. И никого из ее семьи.
— Это уже сложнее.
— Это условие.
Альберт смотрел на сына. Потом перевел взгляд на меня.
— Хорошо, — сказал он. — Я не трону ее семью. Пока.
— Этого достаточно.
— И еще, — сказал Альберт. — Ты уедешь сегодня. А она останется здесь. Но вы попрощаетесь. Прямо сейчас. При мне.
Злат замер.
— Это обязательно? — спросил он.
— Да.
Он медленно повернулся ко мне.
Мы стояли друг напротив друга. Между нами — полметра. Холодный воздух. Тишина.
— Слава, — сказал он.
— Что?
— Я вернусь.
Я молчала.
— Через полгода. Я вернусь, и мы что-нибудь придумаем.
— Ты не обещал, — сказала я. — Помнишь? Обещания нарушают.
— Я не нарушаю.
— Тогда обещай.
Он посмотрел мне в глаза.
— Обещаю, — сказал он. — Я вернусь.
— Хорошо, — сказала я. — Я подожду.
Он кивнул.
Повернулся и пошел к машине отца.
Я смотрела ему в спину. Альберт смотрел на меня.
— Умная девочка, — сказал он тихо. — Это плохо.
Он сел в машину. Дверь закрылась.
Внедорожник уехал в темноту.
Я осталась одна на пустой парковке.
Время лечит
Ноябрь.
Первый снег выпал в ночь на третье число. Белый, пушистый, как в детстве.
Я стояла у окна в своей комнате и смотрела, как заметает следы. Люди, машины, птицы — всё исчезало под ровным белым покрывалом.
Телефон молчал.
Злат уехал в Москву. Не звонил, не писал. Воронов сказал: так надо. Отец контролирует каждый его шаг. Если узнает, что мы на связи — нарушит договор.
— Он думает о тебе, — сказал Воронов. — Каждый день.
— Откуда ты знаешь?
— Знаю.
Я не спрашивала больше.
Академия жила своей жизнью.
Слухи утихли. Меня снова перестали замечать. Никто не толкал в коридорах, не заливал кофе на учебники. Но и не разговаривал.
Я была призраком.
Ходила на пары, сдавала зачеты, работала в кофейне. Вечерами сидела в библиотеке, читала «Мастера и Маргариту». Бабочка стояла на подоконнике, мерцала синим в свете фонарей.
Лика иногда заходила.
Приносила чай, садилась рядом, молчала. Мы не говорили о Злате. Мы не говорили о многом.
Но ее присутствие грело.
— Ты как? — спрашивала она.
— Нормально.
— Врешь.
— Не вру.
Она не спорила.
В середине ноября я сломалась.
Не внешне — внутренне.
Шла по коридору, слушала, как каблуки стучат по линолеуму, и вдруг поняла: я не чувствую ног. Не чувствую рук. Не чувствую ничего.
Остановилась посреди коридора. Студенты обтекали меня, как воду.
Я не могла дышать.
Прислонилась к стене, сползла вниз.
— Слава! — Лика подбежала, села рядом. — Что с тобой?
— Ничего, — прошептала я. — Просто... ничего.
Она обняла меня.
Впервые за долгое время кто-то обнял меня.
Я заплакала.
— Он вернется, — шептала Лика. — Обязательно вернется.
Я кивала, размазывая слезы по лицу.
Но внутри что-то сломалось.
Окончательно и бесповоротно.
Двадцатое ноября.
Месяц, как он уехал.
Я сидела в комнате, смотрела на бабочку. Взяла ее в руки, провела пальцем по стеклянным крыльям.
— Где ты? — спросила я тихо.
Телефон завибрировал.
Незнакомый номер.
Я взяла трубку.
— Слава, — голос низкий, усталый. — Это я.
Я замерла.
— Злат?
— Я. Только минута есть. Он не знает, что я звоню.
— Как ты?
— Нормально. А ты?
— Нормально.
Вранье. Мы оба врали.
— Я скоро вернусь, — сказал он. — Месяц остался.
— Два.
— Я выбил сокращение срока. Сделал то, что он хотел. Через месяц буду дома.
— Через месяц Новый год.
— Встретим вместе.
Я молчала. Сжимала телефон так, что пальцы заболели.
— Ты там? — спросил он.
— Здесь.
— Скучаешь?
— Да.
— Я тоже.
Пауза.
— Злат, — сказала я.
— Что?
— Береги себя.
— Ты тоже.
Он сбросил.
Я сидела в темноте, сжимая в руках бабочку.
Через месяц.
Декабрь.
Снега стало больше. Морозы усилились. Я ходила в пуховике, который купила на распродаже, и думала о том, что у Злата, наверное, тепло.
В академии началась предсессионная лихорадка. Я училась как проклятая — запоем, без отдыха. Чтобы не думать.
Лика говорила, что я выгляжу как скелет.
— Ты ешь вообще? — спрашивала она.
— Ем.
— Не ври.
Я не спорила.
Пятнадцатого декабря Воронов принес письмо.
Без конверта, просто сложенный лист.
— От него, — сказал он.
Я взяла. Развернула.
Почерк нервный, рваный.
«Слава.
Здесь холодно. Не от погоды — от людей. Я каждый день думаю, как ты там. Воронов пишет, что ты не ешь. Ешь. Я вернусь и проверю.
Отец дал добро на двадцатое. Буду дома через пять дней.
Не умирай без меня.
Злат».
Я перечитала письмо пять раз.
Потом спрятала под бабочку.
Девятнадцатое декабря.
Завтра он приезжает.
Я не спала всю ночь. Перебирала вещи, гладила единственное приличное платье, пыталась уложить волосы.
В зеркало смотрела чужая девушка. Бледная, худая, с глазами, в которых застыло ожидание.
— Ты справишься, — сказала я ей.
Она не ответила.
Утром двадцатого я пошла в академию.
Занятия тянулись бесконечно. Я смотрела на часы каждые пять минут. Преподаватель что-то говорил, я не слышала.
В обед Лика принесла чай.
— Волнуешься? — спросила она.
— Нет.
— Врешь.
— Не вру.
Она улыбнулась.
— Он приедет, Слава. Я знаю.
Я кивнула.
В четыре часа дня я не выдержала.
Собрала вещи и ушла с последней пары.
Села на подоконник в коридоре и стала ждать.
В пять вечера Воронов нашел меня там.
— Он приехал, — сказал он. — У отца. Разбираются.
— Когда он будет здесь?
— Не знаю. Может, через час. Может, завтра.
Я кивнула.
— Я подожду.
Воронов ушел.
Я осталась на подоконнике.
В шесть вечера стемнело. За окном кружился снег, падал на фонари, таял на теплом стекле.
В семь у меня затекли ноги.
В восемь я перестала смотреть на часы.
В девять в коридоре раздались шаги.
Я подняла голову.
Он стоял в дверях.
Похудевший, бледный, под глазами тени. В черной куртке, с мокрыми от снега волосами.
— Здравствуй, — сказал он.
Я не ответила.
Встала. Подошла. Остановилась в шаге.
— Ты обещал, — сказала я.
— Я вернулся.
— Вернулся.
— Я же говорил: я не нарушаю обещания.
Я смотрела на него. На синие глаза, на шрам у ключицы, на руки, которые он не знал, куда деть.
— Злат, — сказала я.
— Что?
— Ты идиот.
— Знаю.
— Два месяца ни звука.
— Не мог.
— Мог. Хотя бы смску.
— Боялся, что отец узнает и...
— И что?
— И сделает тебе больно.
Я замолчала.
— Слава, — сказал он. — Я...
Я шагнула вперед и обняла его.
Он замер на секунду. Потом его руки сомкнулись у меня на спине.
— Ты идиот, — прошептала я ему в плечо.
— Знаю.
— Больше так не делай.
— Не буду.
— Обещаешь?
— Обещаю.
Мы стояли в пустом коридоре, обнявшись, и за окном падал снег.
Он вернулся.
Мы сидели в моей комнате до утра.
Говорили о Москве, об отце, о том, что он делал эти два месяца. Он рассказывал — я слушала. Иногда он замолкал, смотрел на бабочку, потом снова говорил.
— Я думал, ты забудешь меня, — сказал он.
— Не забыла.
— Думал, найдешь кого-то другого.
— Не нашла.
— Думал, уедешь.
— Не уехала.
Он посмотрел на меня.
— Почему?
— Обещала ждать.
— Обещания нарушают.
— Ты же не нарушил.
Он молчал.
— Злат, — сказала я. — Что теперь?
— Теперь — жить.
— А твой отец?
— С ним я договорился.
— О чем?
— О том, что ты не вещь. И никогда ею не была.
Я смотрела на него.
— И он согласился?
— Нет. Но он согласился не вмешиваться. Пока.
— А потом?
— Потом будет потом.
Он взял бабочку с подоконника. Повертел в руках.
— Ты хранила, — сказал он.
— Хранила.
— Зачем?
— Потому что это единственное, что у меня от тебя есть.
Он посмотрел на меня.
— Теперь у тебя есть я, — сказал он. — Настоящий.
Я улыбнулась.
Впервые за два месяца.
Утром двадцать первого декабря я проснулась от того, что светило солнце.
Окно запотело, но сквозь влажную пелену пробивались золотые лучи. Снег искрился на ветках, на карнизах, на подоконнике.
Злат спал в кресле, укрытый пледом. Лицо во сне разгладилось, стало почти спокойным.
Я смотрела на него и думала: как странно устроена жизнь.
Еще три месяца назад я была никем. Бюджетница, отличница, невидимка. Боялась лишний раз поднять голову.
А сейчас в моем кресле спит сын криминального авторитета. Человек, которого боится вся академия. И он смотрит на меня так, будто я — его единственный якорь.
— Не спишь? — спросил он, не открывая глаз.
— Нет.
— Смотрела на меня?
— Смотрела.
— Долго?
— Долго.
Он открыл глаза. Усмехнулся.
— Долго — это сколько?
— Достаточно, чтобы понять: ты храпишь.
— Я не храплю.
— Храпишь. Свистишь даже.
— Врешь.
— Не вру.
Он сел. Потянулся. Поморщился — затекла спина.
— Чай будешь? — спросила я.
— Буду.
Я пошла на кухню.
Он остался в комнате.
Мы пили чай, смотрели на снег и молчали.
Это было первое утро, когда я не чувствовала страха.
продолжение следует...