Подарок
Дом Витманов не был домом.
Это была крепость. Трехэтажный особняк из серого камня, с высокими окнами и коваными воротами, которые разъехались бесшумно, как будто ждали нас. Вдоль подъездной аллеи горели фонари — ровные, холодные, похожие на свечи в морге.
Машина остановилась у центрального входа.
— Приехали, — сказал водитель.
Злат не двигался.
Он смотрел на фасад, на освещенные окна, на силуэты людей за стеклом. Лицо — каменное. Только желваки ходили.
— Злат, — тихо сказала я.
— Что?
— Твой день рождения. Ты улыбаться должен.
Он посмотрел на меня. Усмехнулся одними уголками губ.
— Зачем?
— Чтобы все думали, что ты счастлив.
— А какая разница, что они думают?
Я не нашлась с ответом.
— Пошли, — сказал он.
Вышел из машины. Я — следом.
Воздух был холодный, пахло хвоей и дорогим табаком. Из приоткрытых окон второго этажа доносилась музыка — джаз, старый, тягучий, как патока.
Швейцар в ливрее открыл дверь.
И мы вошли.
Внутри было тепло. Слишком тепло.
Люстры, мрамор, живые цветы в напольных вазах. Гости — мужчины в дорогих костюмах, женщины в платьях, которые стоили как моя годовая стипендия. Официанты лавировали между ними с подносами, на которых искрилось шампанское.
Я сразу перестала дышать.
Не от красоты. От страха.
Я была здесь чужой. Это не метафора — я реально, физически, биологически не принадлежала этому месту. Мои туфли на два сантиметра дешевле. Платье куплено на распродаже. Волосы уложены своими руками, без салона.
Каждый взгляд, скользнувший по мне, говорил: ты кто?
— Не оглядывайся, — тихо сказал Злат. — Иди прямо.
Он взял меня за локоть. Не больно, но уверенно. Повел через зал.
Я смотрела прямо перед собой. Не видела лиц, только пятна света и теней.
— Злат, — окликнули его. — С днем рождения!
Он кивнул, не останавливаясь.
— Злат, отец ищет тебя.
— Вижу.
— Злат, поздравляю, хорош сегодня...
Он проходил сквозь толпу, как нож сквозь масло. Люди расступались, замолкали, провожали взглядами. И смотрели на меня.
— Кто это с ним?
— Не знаю. Новенькая?
— Видел ее в академии. Бюджетница.
— Чего он с ней...
— Тсс.
Я слышала каждый шепот. Кожа горела.
Злат остановился у дальней стены, где ниша была скрыта тяжелой портьерой.
— Стой здесь, — сказал он. — Никуда не уходи. Я быстро.
— Ты же говорил, я буду в углу стоять.
— Это угол. — Он кивнул на нишу. — Лучше не придумаешь.
— А ты?
— Мне к отцу.
Он ушел.
Я осталась одна. С портьерой, шепотами и бокалом шампанского, который официант сунул мне в руку, явно обознавшись.
Я не пила. Просто держала.
Стояла в углу и считала минуты.
— Девочка.
Голос низкий, тяжелый, как могильная плита.
Я подняла голову.
Передо мной стоял мужчина. Седой, с тяжелым подбородком и глазами, в которых не было ничего — абсолютная пустота. Одновременно я поняла: это он. Альберт Витман.
Не нужно было представляться.
— Девочка, — повторил он. — Ты чья?
Я открыла рот. Язык прилип к небу.
— Я...
— Она со мной, — сказал голос за спиной.
Злат. Вернулся. Встал между мной и отцом.
— Со мной, — повторил он. — Одногруппница.
Альберт смотрел на сына. Долго, изучающе.
— Одногруппница, — повторил он. — И как фамилия у одногруппницы?
Злат молчал.
— Шутова, — сказала я. — Златослава Шутова.
Тишина стала другой. Более плотной. Более опасной.
Альберт Витман смотрел на меня. Теперь — не как на чужую. Как на врага.
— Шутова, — сказал он. — Владимира дочь?
— Да.
Он усмехнулся. Без веселья.
— Живучая тварь твой отец, — сказал он. — Все сроки отсидел, вышел, дышит. И ты, значит, дышишь.
Я молчала.
— Бать, — сказал Злат. — Не надо.
— Не надо что? — Альберт перевел взгляд на сына. — Я просто разговариваю. Интересуюсь, с кем мой сын проводит время.
— Она уйдет сейчас.
— Нет, — сказал Альберт. — Не уйдет. Останется.
Он повернулся ко мне:
— Ты ведь останешься, девочка?
Я смотрела на Злата. Он смотрел на отца.
— Останусь, — сказала я.
Альберт кивнул. Довольный.
— Хорошо. Вечер длинный. Еще наговоримся.
Он ушел.
Злат выдохнул. Я не заметила, что он не дышал.
— Зачем ты сказала? — спросил он тихо. — Про фамилию.
— Он бы узнал.
— Узнал бы. Позже.
— Какая разница?
— Разница есть. — Он провел рукой по лицу. — Ладно. Стой здесь. Я сейчас.
— Ты уходишь?
— Мне надо переговорить с людьми. Это займет час.
— А я?
— Стой здесь. Не отсвечивай.
Он ушел.
Я осталась.
Час. Шестьдесят минут. Три тысячи шестьсот секунд.
Я стояла в нише и считала.
Люди подходили, смотрели, отходили. Кто-то усмехался. Кто-то шептался. Кто-то просто сканировал взглядом — от дешевых туфель до дешевого платья.
Я не проваливалась сквозь землю. Я не умела.
— Скучаешь?
Девушка. Моих лет, в золотом платье, с идеальной укладкой. Улыбалась так, будто мы подруги.
— Я Алиса, — сказала она. — Сестра Злата.
Я моргнула.
— Сестра? У него нет...
— Есть. Я училась за границей, приехала на праздник. — Она взяла меня под руку, повела от ниши. — Не стой тут как статуя. Пойдем, покажу дом.
— Мне нельзя отходить.
— От кого? От брата? Он занят, у него там разборки с отцом. Часа на два. Пойдем.
Она говорила легко, быстро, не давая возразить. Я пошла.
Алиса водила меня по комнатам. Бильярдная, кинозал, зимний сад, библиотека — настоящая, с книгами в кожаных переплетах. Она рассказывала о доме, об учебе в Лондоне, о том, как Злат в детстве боялся пауков.
— Он не любит, когда я это рассказываю, — улыбнулась она. — Но он был смешным. Спокойным. До того, как отец...
Она осеклась.
— Что? — спросила я.
— Ничего. — Улыбка исчезла. — Не важно.
Мы остановились у окна в дальней галерее. За стеклом — темный парк, черные стволы, пустые ветки.
— Ты ему нравишься, — сказала Алиса. — Я видела, как он на тебя смотрит. Он так ни на кого не смотрел.
Я молчала.
— Будь осторожна, — сказала она. — Отец не любит, когда у Злата есть что-то свое. Он хочет, чтобы у сына было только то, что дает он.
— Я не вещь.
— Это не важно. Он считает иначе.
Она посмотрела на часы.
— Мне пора. Гости скоро будут расходиться. Тебя отвезут.
Она ушла.
Я осталась у окна.
Смотрела на темный парк и думала: что значит «будь осторожна»?
Я узнаю через час.
В одиннадцать вечера Злат нашел меня в галерее.
— Едем, — сказал он. — Быстро.
Лицо напряженное, бледное. Воротник рубашки расстегнут, на скуле — свежая царапина.
— Что случилось?
— Потом.
Он схватил меня за руку, потащил к лестнице.
Мы спустились в холл. Гости еще были, но их стало меньше. Музыка стихла. Официанты убирали посуду.
— Злат, — окликнул его Альберт.
Мы замерли.
Альберт стоял у лестницы. Рядом с ним — трое мужчин в черном. Охрана.
— Ты уезжаешь? — спросил Альберт. — Рано.
— Дела.
— Какие дела? Ты дома. Твой день рождения.
— Я сказал: дела.
Альберт шагнул ближе. Посмотрел на меня. Потом на сына.
— Торопишься девочку спасать? — спросил он тихо. — От чего? Я ее не трогаю.
— Пока.
— Пока. — Альберт усмехнулся. — Ты прав. Пока не трогаю.
Он подошел ко мне вплотную. Я не отступила. Не могла — спина уперлась в перила.
— Шутова, — сказал он. — Красивое имя. Отец твой тоже красиво говорил. Про бизнес, про дружбу, про совместное будущее.
Он взял прядь моих волос, покрутил в пальцах.
— А потом кинул. Подставил. Чуть не уничтожил.
— Бать, — голос Злата стал железным. — Отойди от нее.
Альберт не обернулся. Смотрел на меня.
— Сколько тебе? — спросил он. — Семнадцать?
— Восемнадцать через месяц.
— Успеешь. — Он отпустил волосы. — Успеешь стать подарком.
Он отошел. Сказал сыну:
— Через месяц твое совершеннолетие. Официальное. Ты станешь полноправным.
— Я знаю.
— Я хочу сделать тебе подарок. Настоящий.
Злат молчал.
— Ты получишь то, что принадлежало Шутову, — сказал Альберт. — Его бизнес. Его дом. Его долги. И его дочь.
Тишина стала вакуумом.
— Я не... — начал Злат.
— Ты возьмешь, — перебил Альберт. — Это не обсуждается.
Он улыбнулся мне. Холодно, сыто.
— Через месяц, девочка. Готовь красную ленту.
Он ушел.
Злат стоял, сжав кулаки. Я смотрела на его спину.
— Злат, — сказала я. — Что это значит?
Он не ответил.
Взял меня за руку и вывел на улицу.
Машина летела в темноту.
Я сидела на заднем сиденье, сжимая край платья. Злат молчал. Водитель молчал. Только мотор гудел и ветер бился в стекла.
— Злат, — сказала я.
— Не сейчас.
— Сейчас. Что значит «подарок»?
Он резко повернулся ко мне. Глаза злые, усталые, почти бешеные.
— Это значит, что мой отец хочет унизить твоего. Через тебя. Сделать тебя моей собственностью — чтобы твой отец знал: последнее, что у него было, теперь у врага.
Я молчала.
— Это не я придумал, — сказал он. — Я не хотел.
— А что ты хотел?
— Я хотел, чтобы ты была в безопасности. — Голос сорвался. — А теперь ты в большей опасности, чем когда-либо.
Он отвернулся к окну.
Я смотрела на его отражение в стекле. Размытое, темное, чужое.
— Я не буду твоей собственностью, — сказала я. — Ни через месяц. Никогда.
— Я знаю.
— И ленту эту не надену.
— Знаю.
— И ты не позволишь ему это сделать.
Молчание.
— Злат. Ты не позволишь?
Он закрыл глаза.
— Я не знаю как, — сказал он. — Но не позволю.
Машина въехала в город.
Я смотрела на огни, на мокрые улицы, на редких прохожих. И чувствовала, как внутри завязывается узел.
Красная лента. Подарок. Собственность.
Через месяц.
Ночь
Двадцать дней.
Я считала дни, хотя обещала себе не считать.
Двадцать дней до моего восемнадцатилетия. До даты, которая из просто дня рождения превратилась в приговор.
Я не спала. Ела через силу. Ходила на занятия, сдавала зачеты, писала контрольные. Автоматом. Без чувств. Будто все происходило не со мной.
Злат не появлялся.
Воронов приходил раз в три дня. Молча ставил на тумбочку пакеты с едой и исчезал. Я не спрашивала, где Злат. Он не говорил.
В академии шептались.
— Слышала? Шутова — новая игрушка Витмана. Ему ее на день рождения подарят.
— Как вещь?
— Как вещь.
— А она что?
— А что она? Скажи спасибо, что вообще заметили.
Я ходила сквозь эти шепоты, как нож сквозь масло. Не останавливаясь. Не оглядываясь.
Однажды в столовой ко мне подсела девушка. Рыжая, веснушчатая, с добрыми глазами.
— Ты Слава? — спросила она.
— Да.
— Я Лика. С параллельного. — Она помялась. — Я просто хотела сказать... не слушай их. Они завидуют.
— Чему?
— Что ты ему нужна.
Я посмотрела на нее. Она покраснела, встала и ушла.
Я запомнила ее лицо.
Девятнадцатое октября.
Завтра мне восемнадцать.
Я сидела в своей новой комнате и смотрела в окно. Шел дождь. Барабанил по стеклу, стекал мутными ручьями.
В дверь постучали.
— Открыто, — сказала я.
Вошел Воронов. Без пакета.
— Собирайся, — сказал он. — Злой ждет.
— Где?
— В машине. На выезде из академии.
— Зачем?
— Не мое дело.
Я надела куртку. Взяла рюкзак — на всякий случай.
— Ленту возьми, — сказал Воронов. — Красную.
Я замерла.
— Что?
— Сказал: возьми ленту. Пригодится.
— Для чего?
— Не знаю. Он просил передать.
Я открыла ящик стола.
Две красные ленты лежали рядом. Одна — старая, из первого конверта. Вторая — та, что была в приглашении.
Я взяла обе.
Машина стояла у задних ворот.
Черная, тонированная, знакомая.
Я села на переднее сиденье.
Злат был за рулем. Один. В черной футболке, волосы мокрые от дождя. Он не смотрел на меня.
— Пристегнись, — сказал он.
Я пристегнулась.
— Ленту взяла?
— Да.
— Покажи.
Я достала из кармана обе. Он посмотрел, кивнул.
— Хорошо.
— Что происходит? — спросила я. — Куда мы едем?
— Ко мне.
— Зачем?
— Сегодня ночью меня не будет в городе. Отец отправляет по делам. Вернусь только завтра вечером.
— И?
— И завтра твой день рождения.
Он замолчал. Сжимал руль так, что костяшки побелели.
— Я не успею, — сказал он. — Если отец захочет... если он решит сделать это без меня... ты останешься одна.
Я молчала.
— Поэтому ты поедешь со мной, — сказал он. — Переночуешь у меня. Завтра вернемся вместе. И я сам, лично, скажу отцу, что этого не будет.
— Ты уверен?
— Нет.
— Но все равно едем?
— Все равно.
Он завел мотор.
Мы выехали в ночь.
Дом Злата оказался не домом — квартирой в новом жилом комплексе на набережной. Высокий этаж, панорамные окна, вид на реку.
Внутри — чистота, минимум мебели, ни одной личной вещи. Как отель.
— Проходи, — сказал он. — Ванная там. Можешь спать в спальне, я на диване.
— Я на диване.
— Спорить будешь?
— Буду.
Он усмехнулся. Устало, без сил.
— Ладно. Делай что хочешь.
Он ушел в спальню, закрыл дверь.
Я осталась в гостиной. Стояла у окна, смотрела на реку. Черная вода, отражения огней, мокрый асфальт.
Мой телефон завибрировал.
Сообщение от неизвестного номера:
«С днем рождения, дочка. Я тебя помню».
Отец.
Три года молчания. И вот — смс.
Я не ответила. Стерла сообщение.
В два часа ночи я не спала.
Сидела на диване, завернувшись в плед, смотрела в потолок. Мысли разбегались, как тараканы.
Дверь спальни открылась.
Злат вышел. Без футболки, в спортивных штанах, с мокрыми после душа волосами. На груди — шрам, старый, длинный. От ключицы до ребер.
Он сел в кресло напротив.
— Не спится? — спросил он.
— Нет.
— Думаешь о завтрашнем?
— Думаю, почему твой отец так ненавидит моего.
Он молчал долго.
— Они дружили, — сказал он наконец. — В девяностые. Вместе начинали. Вместе рисковали. Твой отец был у моего правой рукой.
— Что случилось?
— Твой отец решил, что может сам. Кинул моего на большой сделке. Чуть не посадил. Мой отец выжил, поднялся снова. И поклялся, что Шутов заплатит.
— Он заплатил. Тюрьма, долги, разрушенная семья.
— Мало, — жестко сказал Злат. — Мой отец так считает.
Я смотрела на него.
— А ты?
— Я считаю, что дети не отвечают за отцов.
— Тогда зачем ты меня спасаешь? Я дочь врага.
Он поднял на меня глаза.
— Ты — не враг. Ты просто девушка, которая видела то, что не должна была, и не убежала.
— И поэтому?
— И поэтому.
Он встал. Подошел к окну, встал рядом со мной.
— Завтра я скажу отцу, что не возьму тебя. Что ты — не собственность. Что он может забрать бизнес Шутова, дом, долги — все. Но не тебя.
— Он послушает?
— Нет. Но я скажу.
Мы стояли у окна. Дождь кончился. Река блестела под редкими фонарями.
— Злат, — сказала я.
— М?
— Спасибо.
Он не ответил.
Мы стояли молча до трех ночи. Потом он ушел в спальню. Я осталась на диване.
Уснула только под утро.
Меня разбудил грохот.
Я села на диване, не понимая, где я. Сердце колотилось.
Второй удар — по двери. Тяжелый, нечеловеческий.
— Злат! — крикнула я.
Он уже был в гостиной. В руках — пистолет. Лица не видно.
— В спальню, — скомандовал он. — Быстро. Закройся.
— Кто это?
— Быстро!
Я побежала в спальню, захлопнула дверь. Руки тряслись.
Удары повторились. Потом — треск ломаемой двери. Крики. Грохот падающей мебели.
Выстрел.
Один. Второй. Третий.
Я зажала рот рукой.
Тишина.
Шаги. Тяжелые, хрустящие по разбитому стеклу.
— Злат, — голос чужой, незнакомый. — Ты охренел? Мы по делу.
— Я сказал: не входить.
— А мы не слышали.
Хриплый смех.
— Батя велел передать: девку готовь. Завтра в семь за ней приедут.
— Не приедут.
— Ты бате скажешь. Наше дело маленькое.
Шаги. Снова шаги — легче, быстрее.
— Слава, — голос Злата. — Выходи.
Я открыла дверь.
В гостиной был разгром. Разбитый журнальный столик, опрокинутое кресло, следы крови на паркете.
Злат стоял посреди этого ада. В руке — пистолет. На футболке — чужая кровь.
— Уходим, — сказал он. — Сейчас.
— Куда?
— Не важно. Здесь нельзя оставаться.
Он схватил куртку, ключи, сунул пистолет за пояс.
— Идем.
Мы выбежали в коридор. Лифт не работал — разбили. Побежали по лестнице.
— Кто это был? — спросила я на бегу.
— Люди отца. Проверяли, послушный ли я сын.
— И что ты им сказал?
— Что я не послушный.
Мы выскочили на улицу. Холодный воздух обжег легкие. Рассвет еще не наступил, но небо начало сереть.
Злат замер.
— Машина, — сказал он.
Черный внедорожник стоял у подъезда. Вокруг — силуэты. Четверо. Ждали.
— Злат, — сказал я. — Что делать?
Он посмотрел на меня. В глазах — усталость, злость, решимость.
— Бежать, — сказал он. — Как тогда. В парке.
— А ты?
— Я догоню.
— Злат...
— Беги!
Я побежала.
Я не видела, что было дальше.
Я бежала вдоль набережной, спотыкаясь о брусчатку, сжимая в кармане красные ленты. Ветер бил в лицо, слезы текли сами — не от страха, от холода.
За спиной — крики, шум драки, снова выстрелы.
Я не оборачивалась.
Бежала, пока не кончились силы.
Остановилась у какого-то моста. Сердце выпрыгивало из груди. Легкие горели.
Я прислонилась к перилам и попыталась отдышаться.
Телефон завибрировал.
Злат.
— Где ты? — голос сбитый, тяжелый.
— Мост. У Литейного.
— Стой там. Не двигайся.
— Ты жив?
— Жив.
— Они ушли?
— Ушли.
— Ты ранен?
Молчание.
— Злат.
— Царапина. Сейчас буду.
Он сбросил.
Я стояла на мосту, смотрела на серую Неву и ждала.
Через пятнадцать минут из темноты вынырнула знакомая фигура.
Злат шел медленно, прижимая руку к боку. Футболка пропиталась кровью.
— Я же сказала: ты ранен, — выдохнула я.
— Сказал: царапина.
— Покажи.
Он убрал руку. Из раны на ребрах сочилась кровь. Неглубоко, но крови много.
— Надо в больницу, — сказала я.
— Не надо. В больнице спросят.
— Тогда к тебе нельзя. К отцу нельзя. Куда?
Он посмотрел на меня. Долго.
— К тебе, — сказал он. — В общагу.
— В общагу нельзя. Там комендант, охрана, все увидят.
— Ты же переехала. Отдельная комната, отдельный вход.
— Откуда ты...
Я замолчала.
Конечно. Он все знал.
— Ладно, — сказала я. — Идем.
Мы шли через полгорода. Обходными дворами, темными улицами, где нет камер. Он опирался на меня, старался не показывать слабость.
В комнату зашли в полшестого утра.
Я усадила его на стул, включила свет.
— Раздевайся, — сказала я.
Он усмехнулся.
— Не время шутить, — огрызнулась я. — Снимай футболку, надо обработать.
Он стянул футболку. Я достала аптечку.
Рана была не страшная — пуля скользнула по ребрам, оставив длинный порез. Крови много, но швы не нужны. Я обработала перекисью, залила зеленкой, замотала бинтом.
Он сидел молча, терпел.
— Все, — сказала я. — Не умираешь.
— Спасибо.
Он посмотрел на меня.
— Сегодня твой день рождения, — сказал он. — Семнадцать минут назад.
Я посмотрела на часы. 00:17.
— Поздравляю, — сказал он.
Я не знала, что ответить.
Он достал из кармана куртки маленький сверток.
— Это тебе, — сказал он. — Не подарок. Просто...
Я развернула.
Стеклянная бабочка. С синими крыльями. Маленькая, хрупкая, красивая.
— Я не умею выбирать подарки, — сказал он. — Воронов посоветовал.
Я смотрела на бабочку. Молчала.
— Не нравится? — спросил он. — Могу забрать...
— Нравится, — сказала я.
Я поставила бабочку на подоконник. Синие крылья блестели в свете уличных фонарей.
— Злат, — сказала я. — Спасибо.
— За что?
— За то, что жив.
Он посмотрел на меня. В синих глазах — что-то, чего я раньше не видела. Не холод. Не усталость.
— Я не умру, — сказал он. — Обещаю.
— Не обещай.
— Почему?
— Потому что обещания нарушают.
— Я не нарушаю.
Мы смотрели друг на друга. За окном серело небо. Начинался мой восемнадцатый год.
— Злат, — сказала я. — Ты устал. Ложись спать.
— А ты?
— Я посижу. Подумаю.
Он не спорил. Пересел на кровать, закрыл глаза.
Я сидела на подоконнике, сжимала в руке красную ленту и смотрела на спящего Злата.
Бабочка на подоконнике мерцала синим.
За окном начинался день, который должен был стать последним днем моей свободы.
Я не знала, что этот день станет первым днем моей войны.
продолжение следует...