В дверь позвонили резко, с надрывом — так звонят, когда терпение лопнуло. Я взглянула в глазок: на площадке стояла Лиля, моя дочь. Лицо опухшее от слёз, пальто нараспашку, а в глазах — знакомая смесь обиды и требования. Я открыла.
— Мама, Артем ушёл! Мы разводимся! — выпалила она с порога, даже не поздоровавшись. — И во всём виновата ты!
Я вздохнула, прикрыла дверь и жестом пригласила её на кухню.
— Проходи, чайник поставлю. Рассказывай.
— Какой чай?! — Лиля сорвала с себя пальто, бросила на диван. — Если бы ты тогда согласилась поменяться квартирами, ничего бы этого не было! Жили бы в центре, Артем открыл бы своё дело, мы бы не грызлись из-за каждой копейки! А теперь — ипотека, ребёнок, и он уходит!
Я включила чайник. Руки не дрожали: я давно ждала этого разговора.
— Давай спокойно вспомним, с чего всё началось, — сказала я. — С твоей свадьбы.
Три года назад
Лиля сияла. Она разложила передо мной смету свадебных расходов, и у меня глаза полезли на лоб: особняк, живой оркестр, платье от известного дизайнера.
— Дочка, это же цена первоначального взноса за квартиру. Может, стоит сыграть скромнее?
— Мама, ты ничего не понимаешь! Галина Станиславовна сказала: это инвестиция в статус семьи. Подарки всё окупят!
Свекровь Артема, Галина Станиславовна, была женщиной властной и привыкла всё контролировать. Она убедила молодых, что свадьба должна быть роскошной, а подарки покроют расходы. Но подарки, как водится, покрыли едва ли половину. Молодожёны вернулись с Мальдив (ещё одна обязательная статья трат) в съёмную однушку.
А потом объявилась бабушка Артема. У неё была старая двушка в хрущевке на окраине. Галина Станиславовна уговорила старушку переехать к ней, пообещав, что молодые сделают в той квартире ремонт и будут там жить. А после смерти бабушки квартиру официально переоформят на Артема.
— Дети, это ваше будущее семейное гнездо! — щебетала свекровь. — Сделайте там красоту, а потом и документы оформим.
Я пыталась предостеречь дочь:
— Лиля, без оформления прав на квартиру не вкладывайте туда ни копейки! Это ловушка!
— Мама, не мешай! Галина мне как вторая мать, она не обманет.
Они вложили в ремонт всё: остатки свадебных подарков, мои небольшие сбережения, которые я дала «на обустройство», и полгода труда. Артем сам клеил обои, Лиля красила окна. Когда закончили, квартира стала уютной и современной.
А через два месяца позвонила Галина Станиславовна:
— Лилечка, тут такое дело… Бабушка решила квартиру продать и переехать в пансионат. Деньги ей нужны на лечение. Вы же понимаете, это её право. Вы молодые, заработаете.
Квартиру продали. Молодые остались и без жилья, и без вложенных денег. Галина Станиславовна лишь развела руками: «Я же не могла на бабушку давить».
Тогда-то они и взяли ипотеку — на другую двушку, уже на окраине, с бешеными процентами. Артему пришлось забыть о своём бизнесе и уйти в офис на двенадцать часов в день. Лиля забеременела, денег не хватало, начались ссоры.
Год назад. Тот самый разговор
— Мам, — Лиля тогда говорила мягко, но в голосе звенела сталь. — Ты же одна в трёшке. А у нас семья, ребёнок скоро. Давай по-родственному: ты переезжаешь в нашу двушку, а мы — к тебе. И всем хорошо.
— Лиля, — ответила я спокойно. — Эту квартиру я выкупила двадцать лет, работала на трёх работах. Вы предлагаете мне отдать её вам и ютиться в вашей ипотечной клетке, которая ещё неизвестно чья? А если вы не выплатите ипотеку? Где я тогда буду?
— Ты просто не хочешь нам помочь! — вспыхнула дочь. — Галина Станиславовна говорит, что нормальные матери ради детей на всё готовы!
— Галина Станиславовна уже «помогла» вам с бабушкиной квартирой, — заметила я. — Нет, Лиля. Мой ответ — нет.
— Тогда ты мне не мать! — закричала она и хлопнула дверью.
Мы не общались почти год. Лишь изредка она присылала фото внука в мессенджер, но наши разговоры ограничивались парой дежурных фраз.
Настоящее время
— Мам, — Лиля сидела на кухне, обхватив кружку с остывшим чаем. — Я так устала. Артем сказал, что больше не может — долги, вечные скандалы, никакой жизни. Он ушёл к матери. А у меня ипотека, ребёнок, и сил нет.
Я смотрела на неё и видела не ту злую, требовательную женщину, что влетела ко мне час назад, а свою маленькую девочку, которая просто запуталась.
— Знаешь, — сказала я тихо. — Если бы я тогда согласилась на обмен, вы бы сейчас жили здесь. Артем под давлением матери наверняка попытался бы прописать её сюда «временно». А потом ты бы стала чужой в моём доме, с мужем, который слушает маму, и со свекровью, командующей на кухне. Вы бы ссорились из-за штор, а не из-за денег. И он бы ушёл всё равно. Только успел бы отсудить половину этой квартиры как совместно нажитое.
Лиля подняла на меня глаза — растерянные, без прежней злости.
— Откуда ты знаешь?
— Я знаю жизнь, дочка. И я тебя люблю, но любовь — это не значит отдать всё, что нажито потом и кровью, лишь бы тебя не ругали. Я хотела, чтобы ты научилась стоять на ногах, а не искать, с кого бы стянуть квартиру полегче.
Она молчала, теребя салфетку. Потом тихо спросила:
— И что мне теперь делать?
— Жить. Я помогу — посижу с внуком, пока ты найдёшь работу. Но жить вы будете отдельно. Это моя квартира, и правила здесь мои. Никаких разговоров о наследстве, пока я жива.
Я встала, открыла ящик стола и достала конверт.
— Посмотри. Это завещание. Я оформила его месяц назад. Квартира после моей смерти отойдёт фонду помощи детям-сиротам. — Лиля побелела. — Но это не приговор, — продолжила я. — Завещание можно переписать в любой момент. Всё зависит от тебя. Если ты докажешь, что способна быть самостоятельной, заботиться о семье без попыток отобрать чужое, я изменю решение. У тебя есть шанс.
Лиля смотрела на бумагу, и слёзы текли по её щекам — другие слёзы, не истеричные, а горькие и светлые.
— Прости меня, мама… Я была такой дурой.
Я обняла её. Впервые за долгое время — по-настоящему.
— Ничего, дочка. Жизнь длинная, всё поправимо.
В окно светил закат. Где-то на окраине, в ипотечной двушке с тонкими стенами, ждала пустота. Но здесь, на моей кухне, начиналась новая глава. Та, в которой мы наконец говорили на одном языке.