Клетка
Я не брала ключи.
Три дня они лежали в ящике стола — рядом с красной лентой, старыми проездными и сломанными часами, которые когда-то подарил отец. Я смотрела на них каждое утро. Проводила пальцем по холодному металлу. И закрывала ящик.
Отдельная комната — это не подарок. Это долг.
Я не хотела быть ему должна.
На четвертый день в общагу пришли.
Я сидела на кровати, учила сопромат. В коридоре шумели — кто-то громко смеялся, кто-то тащил по линолеуму тяжелую сумку. Обычный вечер.
Потом смех оборвался.
Шаги. Много шагов. Тяжелых, не спешащих.
Стук в дверь. Не вежливый — короткий, глухой, хозяйский.
Я не успела сказать «войдите».
Дверь открылась.
На пороге стоял Воронов. За его спиной — двое. Я видела их в академии: быки, охрана, люди Витманов. Они не учились, просто присутствовали.
— Собирайся, — сказал Воронов. — Злой ждет.
Я не спросила зачем. Бесполезно.
Надела куртку, взяла рюкзак. Руки не дрожали. Это потом, ночью, они будут дрожать — сейчас держались.
В коридоре было тихо. Соседи попрятались по комнатам, даже не выглядывали. Только сквозняк гулял по этажу и трепал занавески.
— Далеко? — спросила я.
— В спортзал.
Я кивнула.
Мы шли по пустым коридорам академии. Охрана сзади, Воронов впереди. Я смотрела на его спину — широкие плечи, короткая стрижка, никаких эмоций. Он мог вести меня на расстрел. Мог — на чай с печеньками. И лицо было бы одинаковым.
— Слушай, — сказал он, не оборачиваясь. — Не беси его.
— Я не собиралась.
— Он просто спросит тебя кое-что. Ответишь честно — разойдетесь.
— А если нечестно?
Воронов промолчал.
Хороший ответ.
Спортзал был пуст.
Огромное помещение, пахнущее потом, кожей и металлом. Раньше здесь проходили соревнования по баскетболу, теперь — только тренировки тех, кого Злат считал «своими».
Трибуны темнели пустыми рядами. Свет горел только над площадкой — яркий, хирургический, безжалостный.
Он сидел на скамейке.
Черная футболка, спортивные штаны, бинты на костяшках — старые, въевшиеся в кожу. Он перематывал правую руку, медленно, сосредоточенно, будто это единственное важное дело в мире.
Воронов остановился у входа.
— Привел, — сказал.
Злат кивнул, не поднимая головы.
— Иди.
Воронов ушел. Охрана осталась за дверью.
Тишина. Только гул ламп и мое дыхание.
— Садись, — сказал Злат.
Я посмотрела на скамейку. Села через три метра от него.
Он усмехнулся.
— Ближе. Не съем.
Я не двигалась.
Он поднял голову. Синие глаза — сейчас в них не было холода. Только усталость и что-то еще. Любопытство?
— Ближе, — повторил он. — Не заставлю же.
Я пересела. Метр.
Он закончил с бинтами, откинулся на спинку, смотрел на меня.
— Ключи почему не взяла?
— Не нужны.
— Комната плохая?
— Хорошая. Но я не взяла.
— Почему?
— Это неправильно.
— Что именно?
— Я тебе ничего не должна. Ты мне ничего не должен. Мы чужие.
Он молчал долго. Смотрел в пол, на свои перемотанные руки.
— Чужие, — повторил. — Да.
Встал. Прошелся по площадке. Остановился у баскетбольного кольца, толкнул его — оно жалобно скрипнуло.
— Ты видела меня в ту ночь, — сказал он. — Я ломал человека. Не заступился — именно ломал. Сознательно, хладнокровно.
Я молчала.
— Ты не сдала меня. Не слила в интернет. Не пошла в полицию. Даже не ляпнула никому в курилке.
— Я не курю.
— Я знаю.
Пауза.
— Почему? — спросил он.
— Я же сказала. Мне не надо проблем.
— Врешь.
— Не вру.
— Врешь. — Он повернулся ко мне. — Потому что «нет проблем» — это когда человек реально боится. А ты не боялась. Ты смотрела на меня так, будто я экспонат в зоопарке.
Я не нашлась с ответом.
— Ты не боялась, — повторил он. — И сейчас не боишься. Сидишь тут, смотришь в глаза, споришь. Ключи не берешь.
— Ты хочешь, чтобы я боялась?
— Я хочу понять, кто ты.
— Никто.
— Этого не бывает.
— Бывает. Я — никто. Учусь, работаю, сплю. Ни с кем не дружу, ни с кем не ссорюсь. Живу тихо. Хочу доучиться, уехать, забыть это место.
— И меня.
— И тебя.
Он кивнул. Будто я подтвердила его догадку.
— Хорошо, — сказал он. — Тогда так: ты видела меня. Я тебя вижу. Мы в расчете.
— Мы и так были в расчете.
— Нет. Я тебя испугал. Теперь я тебя защищаю.
— Я не просила.
— А я не спрашивал.
Он подошел ближе. Остановился в шаге. Я чувствовала его запах — мыло, железо, холод.
— С сегодняшнего дня ты подо мной, — сказал он. — Если кто-то подойдет к тебе с вопросами про ту ночь — ты скажешь, что ничего не было. Если кто-то попробует тебя тронуть — ты скажешь мне. Если тебе будет что-то нужно — ты придешь ко мне.
— А если мне ничего не нужно?
— Тогда просто живи.
Он отступил.
— Иди.
Я встала. Ноги дрожали — только сейчас я поняла, что все это время сидела на скамейке, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони.
— Злат, — сказала я.
Он обернулся.
— Что?
— Это не «подо мной». Это называется «ты мне должен».
Он посмотрел на меня долго. Очень долго.
— Зови меня Злой, — сказал он. — Все так зовут.
— Я не все.
Он усмехнулся. Коротко, одними уголками губ.
— Иди, — повторил. — Завтра увидимся.
Я ушла.
В коридоре стоял Воронов. Прислонившись к стене, скрестив руки, он ждал.
— Жива? — спросил.
— Жива.
— Удивительно.
Он пошел вперед, я — за ним. Молча.
У выхода из спортзала он остановился.
— Он не со всеми так, — сказал Воронов. — Разговаривает, я имею в виду. Обычно просто кивает — и все.
— Повезло мне.
Воронов посмотрел на меня. В его взгляде впервые появилось что-то похожее на интерес.
— Посмотрим, — сказал он. — Иди.
Я пошла.
Ночь была холодная, звездная. Я шла через парк — тот самый, где неделю назад видела драку. Фонари горели ровно, ветки не скрипели. Ничего не напоминало о том вечере.
Только красная лента в ящике стола.
Я не взяла ключи. Но ленту не выбросила.
Утром я обнаружила, что моя стипендия увеличена в три раза.
Деньги пришли на карту — официально, от академии, с пометкой «повышенная академическая стипендия».
Я пошла в бухгалтерию.
— Ошибка, — сказала я.
— Нет ошибки, — сказала бухгалтерша, не поднимая головы.
— У меня средний балл 4,7. У Смирновой — 4,9. У нее стипендия обычная.
— У Смирновой отец депутат. Ей не нужна стипендия. А вам, я смотрю, нужна.
Я замолчала.
— Берите, девочка, — вздохнула бухгалтерша. — Не вы первая, не вы последняя.
Я вышла из бухгалтерии.
В коридоре стояла Смирнова. Смотрела на меня так, будто я украла ее будущее.
— Шутова, — сказала она. — Поздравляю. Говорят, ты теперь личная игрушка Злого.
Я прошла мимо.
— Долго не протянешь, — бросила она в спину. — Он быстро ломает игрушки.
Я не обернулась.
Но ее слова прилипли к подошвам, как жвачка.
Игрушка.
Игрушка для битья
Сентябрь кончался. Дожди стали холоднее, темнело раньше.
Я продолжала ходить в библиотеку. Продолжала учить билеты. Продолжала работать в кофейне — Злат сказал уволиться, но он не мой начальник.
В кофейне он больше не появлялся.
Я не знала, радоваться этому или злиться.
Но одно изменилось: меня перестали замечать.
Раньше я была невидимкой — теперь стала пустым местом. Студенты обходили меня стороной, не толкали, не заливали кофе на учебники. Даже не смотрели в глаза.
Будто я заразилась чем-то смертельным.
В столовой я садилась в углу, и через пять минут вокруг моего столика образовывалась пустота. Никто не подсаживался, даже случайно.
— Ты как чумная, — сказала однажды девушка с параллельного потока, когда я попросила передать соль. — От тебя пахнет Витманом.
Она встала и пересела за другой стол.
Я понюхала свою кофту. Ничем не пахло.
Кроме страха.
Первая неделя октября.
Я шла из библиотеки, когда меня окликнули.
— Шутова!
Я обернулась.
Парень с физмата. Высокий, накачанный, с лицом, которое считало себя красивым. Я знала его в лицо, но не помнила имени.
— Чего тебе? — спросила я.
— Поговорить надо.
Он подошел ближе. Слишком близко.
— Ты правда с Витманом?
— Не твое дело.
— А если мое?
Он улыбнулся. Зубы белые, дорогие. Наверное, брекеты носил в детстве.
— Слышал, он тебя в подарок получил. На день рождения. Как вещь.
Я молчала.
— И что, хорошая вещь? Пользуется?
— Отойди.
— Не груби. Я просто спросить.
Он протянул руку к моим волосам.
Я отшатнулась.
— Не трожь.
— А то что? Витману пожалуешься? — он усмехнулся. — Думаешь, он за тебя впряжется? Ты для него никто. Развлечение на неделю.
Он схватил меня за локоть. Сильно, до синяков.
— Пусти.
— Не хочешь по-хорошему, — сказал он. — А я ведь по-хорошему. Просто познакомиться.
Я ударила.
Коленом в пах, как учил отец, когда мне было двенадцать и он еще не сел.
Парень согнулся, выругался.
Я побежала.
Он догнал у выхода из корпуса. Схватил за капюшон, рванул назад. Я упала, расшибла ладони о бетон.
— Сука, — прохрипел он. — Ты че творишь?
Он занес руку.
И замер.
— Отойди.
Голос низкий, без интонаций. Я знала этот голос.
Парень медленно обернулся.
Злат стоял в пяти метрах. Один. Без охраны, без Воронова. В черной куртке, с мокрыми от дождя волосами.
— Я сказал: отойди.
Парень не убирал руку. Смотрел на Злата, пытаясь удержать лицо.
— Это не твое дело, Витман. Мы сами разберемся.
— С кем?
— С ней. Она мне яйца чуть не отбила.
— Значит, заслужил.
Злат сделал шаг. Еще один.
Парень отпустил меня. Попятился.
— Ты охренел? — голос у него сломался. — Из-за какой-то шалавы?
Злат ударил.
Коротко, без замаха, в челюсть. Парень рухнул как подкошенный.
— Еще раз подойдешь к ней, — сказал Злат спокойно, — я тебя закопаю.
Те же слова. Почти те же. Что и тогда, в парке.
Он повернулся ко мне.
— Вставай.
Я встала. Ладони кровоточили, колено саднило.
— Идти можешь?
— Могу.
Он посмотрел на мои руки.
— Дура, — сказал без злости. — Надо было бить в горло.
— Не успела.
— Потренируешься.
Он снял куртку, накинул мне на плечи. Внутри было тепло, пахло им.
— Пошли, — сказал он. — Обработать надо.
Я пошла.
Парень остался лежать на мокром асфальте.
Он привел меня в медпункт.
В это время суток здесь никого не было — фельдшер уходил в шесть. Но Злат открыл дверь своим ключом, будто имел право.
— Садись.
Я села на кушетку. Он достал из шкафа аптечку, перекись, бинты.
— Сама? — спросил.
— Сама.
Я протянула руки. Он не отдал аптечку.
— Ладно, — сказал. — Давай я.
Он сел напротив, взял мои ладони в свои. Костяшки у него были сбиты, кожа грубая. А пальцы — аккуратные, спокойные.
Он обрабатывал ссадины молча. Вата коричневела от крови и перекиси. Я смотрела, как его ресницы опущены, как он сосредоточен на моих царапинах, будто от этого зависит его жизнь.
— Зачем ты пришел? — спросила я.
— Проходил мимо.
— Врешь.
— Вру.
Он оторвал кусок пластыря, приклеил на самую глубокую ранку.
— Воронов сказал, на тебя бык наехал. Я решил проверить.
— Какой бык?
— Парень этот. С физмата. Борзов его фамилия.
— Ты его знаешь?
— Знаю. Отец у него мусор. Норовит выслужиться.
— И что теперь будет?
— Ничего. Я сказал — не подойдет.
— А если подойдет?
— Не подойдет.
Он закончил с бинтами. Посмотрел на меня.
— Ты не должна разбираться с таким одна. Ты подо мной.
— Я под тобой, — повторила я. — А он про это не знал.
— Теперь знает.
Пауза.
— Значит, теперь все будут знать, — сказала я. — Что я твоя игрушка.
— Ты не игрушка.
— А кто?
Он молчал. Смотрел на мои перевязанные ладони.
— Я не знаю, — сказал он наконец. — Но не игрушка.
Он встал.
— Отдыхай. Завтра увидимся.
У двери остановился.
— И возьми уже эти ключи. Комната пустует.
— Зачем тебе это?
— Что?
— Чтобы я жила в хорошей комнате. Чтобы меня не трогали. Чтобы Борзов не подходил. Зачем?
Он не обернулся.
— Чтобы ты была в безопасности, — сказал тихо. — Хотя бы ты.
И ушел.
На следующий день Борзова не было в академии.
Одногруппники говорили — перевелся, забрал документы, уехал к родственникам в другой город.
Я не спрашивала подробности.
Вечером я переехала в новую комнату.
Она была на пятом этаже, угловая, с большим окном и отдельным санузлом. Никто не стучал в стены, не слушал музыку за полночь, не курил на общей кухне.
Потому что кухня была личная.
Я села на подоконник, смотрела на огни ночного города и сжимала в руке ключи.
Маленькие, блестящие.
Они больше не лежали в ящике стола.
Через два дня я узнала, что у Злата день рождения двадцатого октября.
Воронов принес приглашение. Белый конверт, плотная бумага, тиснение.
— Это обязательно? — спросила я.
— Не обязательно. Но лучше приди.
— Почему?
— Там будет его отец. Альберт Витман.
Я смотрела на конверт.
— Ему доложили про тебя, — сказал Воронов. — Лучше, если он увидит тебя на официальном мероприятии, а не узнает о твоем существовании случайно.
— Что значит «узнает»?
Воронов помолчал.
— Значит, что Злат не говорил ему про тебя. А у отца везде глаза.
Я взяла приглашение.
— Что мне там делать?
— Стоять. Молчать. Улыбаться. Не отсвечивать.
— Я умею.
— Знаю. Поэтому и просит.
Я кивнула.
Воронов ушел.
Я открыла конверт.
Внутри — плотная карточка с датой, временем и адресом. Загородный дом Витманов.
И красная лента.
Новая. Блестящая. Атласная.
Я смотрела на нее долго. Потом положила в ящик стола — рядом с первой, так и не использованной.
Две красные ленты.
Два обещания, которых я не просила.
Двадцатое октября.
Я стояла перед зеркалом в новой комнате и смотрела на свое отражение.
Черное платье — единственное приличное, что у меня было. Куплено два года назад на выпускной в школе. Чуть узковато, чуть коротковато. Другого нет.
Волосы распущены — так лучше, закрывают шею.
Туфли на невысоком каблуке. Ноги замерзнут, но это потом.
Я не надела красную ленту.
Ни одну из двух.
В дверь постучали.
— Готова? — Воронов.
— Нет.
— Пошли.
Я выключила свет.
Машина ждала у входа.
Черный внедорожник, тонированные стекла, водитель в костюме. Воронов открыл заднюю дверь.
Злат сидел внутри.
— Садись, — сказал он.
Я села.
Он был в черном пиджаке, белой рубашке, без галстука. Волосы убраны назад. Дорогой парфюм — не резкий, древесный.
— Не ссы, — сказал он. — Просто постойшь в углу. Я быстро со всеми перездороваюсь — и уедем.
— Я не боюсь.
— Врешь.
— Не вру.
Он посмотрел на мои руки. Я сжимала край платья.
— Боишься, — сказал он. — Но это нормально. Я тоже боюсь.
Я удивилась:
— Ты? Чего?
Он помолчал.
— Отца.
Машина тронулась.
За окном проплывали огни города, потом частный сектор, потом лес. Чем дальше мы ехали, тем темнее становилось.
— Что мне там говорить? — спросила я.
— Ничего. Если спросят — ты моя одногруппница. Пришла поздравить.
— А на самом деле?
Он посмотрел на меня. В темноте салона его глаза казались черными.
— На самом деле — не знаю.
Он отвернулся к окну.
Я смотрела на его профиль. Острый, жесткий, красивый.
И думала: как можно бояться собственного отца?
Через час я узнаю ответ.
продолжение следует...