ПРОЛОГ
Красная лента
*1999 год. Санкт-Петербург.*
Роды были тяжелыми.
Альберт Витман сидел в пустом коридоре родильного дома и смотрел на часы. Стрелки ползли как сонные мухи. Два часа ночи. Три. Четыре утра.
Он не молился. Бога нет, есть бабки, стволы и правильные понятия. Но когда дверь операционной открылась и вышел врач в мятой зеленой робе, Альберт почувствовал, как внутри что-то оборвалось.
— Кровотечение, — сказал врач. — Еле откачали.
— Жива?
— Жива. Но больше детей не будет. Перевязку сделали.
Альберт кивнул. Не показал. Не имел права.
— Ребенок?
— Мальчик. Три восемьсот, пятьдесят три сантиметра. Здоровый.
Врач помялся.
— Жена просила назвать Златом. Сказала, имя во сне увидела.
— Злат, — повторил Альберт. Попробовал на вкус. — Пусть Злат.
Он зашел в палату через час.
Жена лежала белая, как простыня, сливалась с подушкой. На руках — сверток. Синий, сморщенный, с кулачок размером.
— Смотри, — прошептала она. — Какой красивый.
Альберт смотрел. Сын. Наследник. Кровь.
— Глаза у него твои, — сказала жена. — Синие.
Она улыбалась сквозь боль. Альберт никогда не понимал, как можно улыбаться, когда внутри тебя зашивали разорванные вены. Но женщины — другие существа. Слабее. И сильнее. Одновременно.
— Счастливый будет, — шептала жена. — Я знаю.
Альберт молчал.
Он не верил в счастье. Он верил в силу, деньги и правильные связи. Счастье — это для нищих, которые утешают себя сказками.
Сын будет не счастливым. Сын будет первым.
Он взял ребенка на руки. Тот не заплакал, только открыл глаза — темно-синие, бездонные — и уставился на отца.
— Ничего, — тихо сказал Альберт. — Вырастешь — поймешь.
Сверток был легким. Почти невесомым. Внутри — целая жизнь, которую предстояло выковать, как клинок. Перекалить — сломается. Недокалить — согнется.
Нужно было найти баланс.
В соседней палате кто-то громко засмеялся.
— Кто там? — спросила жена.
Альберт выглянул в коридор. Сквозь матовое стекло — силуэты. Цветы. Воздушные шары. Дорогие костюмы, сшитые не в России.
— Шутов, — сказал он. — Владимир Шутов. У него тоже сегодня.
— Девочка?
— Девочка.
— Как назвали?
— Златослава, — усмехнулся Альберт. — Специально, сука.
Жена не поняла. Она не знала, что Шутов должен был зайти к ним через час, когда Альберт только въезжал в этот город. Не зашел. Кинул.
А теперь у него дочь, и имя как насмешка.
— Красивое имя, — сказала жена. — Златослава. Слава.
— Красивое, — согласился Альберт.
Он еще не знал, что через восемнадцать лет эта девочка войдет в его дом. Что ее перевяжут красной лентой и положат к ногам его сына. Что она станет разменной монетой в игре, которую он начал задолго до ее рождения.
Он еще не знал, что сын посмотрит на нее и не сможет убить.
Красная лента уже была завязана.
Просто никто об этом не знал.
Жена уснула. Альберт вышел в коридор, прикрыл дверь.
Шутов стоял у окна с сигарой. В роддоме нельзя, но кого это волнует, если у тебя деньги и связи.
— Поздравляю, — сказал Шутов, не оборачиваясь. — Сын?
— Сын.
— А у меня дочь. Красавица, вся в мать.
Альберт молчал.
— Слышал, у твоей проблемы, — продолжил Шутов. — Кровь, говорят, едва остановили. Ты держись. Бабы — они живучие.
— Держусь.
Шутов повернулся. Улыбался широко, открыто, как улыбаются только те, кто никогда не получал нож под ребра.
— Мир, Витман? Забудем старое?
Альберт посмотрел на него. Надорванная упаковка дорогого коньяка торчала из кармана его пиджака. Галстук съехал набок. Счастливый папаша.
— Мир, — сказал Альберт.
Они пожали руки. Ладонь Шутова была теплой, влажной, расслабленной.
Он не чувствовал опасности.
Альберт улыбнулся в ответ.
Он умел ждать.
Через три года Шутов придет к нему с повинной.
Еще через год сядет в тюрьму по наводке Альберта.
Еще через пять лет выйдет, потеряв всё: бизнес, семью, уважение.
У него останется только дочь.
Девочка с дурацким красивым именем, которая будет рисовать бабочек и верить, что отец просто неудачливый бизнесмен.
Альберт не забудет ничего.
Он умел ждать.
Красная лента ждала своего часа.
Чужая
Сентябрь, 2017 год. Академия «Пансион».
Я никогда не верила в судьбу.
В случайность — да. В стечение обстоятельств. В то, что иногда достаточно просто не выйти из дома, чтобы твоя жизнь не покатилась в пропасть.
В тот вечер мне нужно было сидеть в общаге и учить билеты.
Но в библиотеке был теплее, чем в моей комнате. Батареи там топили как сумасшедшие, можно было сидеть в одной кофте и не тратить деньги на обогреватель. А еще там пахло старыми книгами и тишиной.
Я задержалась до закрытия.
— Шутова, гаси свет, — сказала вахтерша тетя Зина. — Завтра доучишь.
Я кивнула, собрала тетради, натянула куртку.
На часах было 22:47.
До общаги — семь минут пешком через парк.
Обычно я ходила в обход, по освещенной аллее. Но сегодня ноги гудели после смены в кофейне, а на улице морозно, и лишние десять минут казались вечностью.
Я решила срезать.
Парк ночью — это отдельный мир. Фонари горят через один, скамейки пустые, ветки тянутся к небу, как скрюченные пальцы. Я шла быстро, сжимая в кармане перцовый баллончик.
Звуки донеслись не сразу.
Сначала я подумала: собаки. Возятся, рычат, грызутся.
Потом услышала человеческий крик — сдавленный, злой, без страха.
И поняла: не собаки.
Я должна была уйти.
Я должна была развернуться и побежать в другую сторону, к охране, к людям, подальше от этого звука.
Вместо этого я сделала шаг вперед. И еще один.
Любопытство — это не порок. Это приговор.
Кусты разлетелись в щепки, когда в них влетело тело.
Парень ударился спиной о фонарный столб, охнул, сполз вниз. Лица я не разглядела — только светлые волосы, перепачканные кровью, и дорогую куртку, теперь похожую на тряпку.
Второй вышел из темноты медленно.
Он не бежал. Не торопился. Шел как хозяин, который знает: жертва никуда не денется.
Высокий. Черные волосы, сбитые костяшки.
Он наклонился к лежащему, взял за воротник, приподнял.
— Еще раз подойдешь к ней, — сказал спокойно, почти ласково, — я тебя закопаю так глубоко, что даже черви не найдут.
Ударил еще раз. Коротко, без замаха, профессионально.
Голова парня мотнулась, брызнула кровь.
Я наступила на ветку.
Хруст прозвучал как выстрел.
Он обернулся.
Синие глаза. В темноте они казались черными, но я видела — синие. Ледяные. Пустые.
Он смотрел на меня несколько секунд. Я не дышала.
— Ты кто?
Голос низкий, без интонаций. Будто он спрашивает, сколько времени.
Я открыла рот. Закрыла.
Светловолосый на земле застонал, попытался подняться. Парень даже не обернулся — просто толкнул его ногой обратно.
— Ты кто? — повторил он.
— Я... никто.
Он усмехнулся.
— Никто. И что ты здесь делаешь, никто?
— Иду в общагу.
— Врешь.
— Не вру.
— Общага в другой стороне.
Я молчала. Он ждал.
— Срезать хотела, — сказала я.
— Нельзя срезать. Здесь опасно.
— Я заметила.
Он смотрел на меня долго. Слишком долго. Изучал лицо, куртку, дешевые кроссовки, рюкзак с вышитой на лямке бабочкой.
— Сколько тебе?
— Семнадцать.
— Учишься здесь?
— Да.
— На бюджете?
— Да.
— Отличница?
— ...Да.
Он кивнул. Будто все сошлось.
— У тебя десять секунд, чтобы исчезнуть, — сказал он. — Если расскажешь кому-то, что здесь видела, я тебя найду.
— Я никому не расскажу.
— Почему я должен тебе верить?
Я посмотрела на парня под ногами. Он перестал шевелиться. На снегу расплывалось темное пятно.
— Потому что мне это не надо, — сказала я. — У меня стипендия. Если меня отчислят, я не смогу учиться. Я никому ничего не скажу. Я просто уйду, и вы меня больше никогда не увидите.
Он молчал. Ветки скрипели на ветру.
— Иди, — сказал наконец.
Я пошла. Спина была открыта, каждый шаг — как по минному полю.
Он не стрелял. Не догонял.
Только когда я вышла на освещенную аллею, до меня дошло: я так и не спросила его имя.
Но я и так знала.
В академии только одного человека называли Злой.
Три дня я жила как на иголках.
Ждала, что меня вызовут к директору. Или придет полиция. Или его люди постучат в дверь общаги и скажут: ты видела то, что не должна была, теперь мы решим, что с тобой делать.
Ничего не происходило.
На занятиях я сидела тихо, не поднимала головы, сливалась со стеной. Проверено: если не отсвечивать, тебя перестают замечать. Я отлично это умела.
О Злом говорили шепотом.
Что его отец — криминальный авторитет. Что он владеет половиной города, а академию построил просто так, для имиджа. Что Злат — так его звали на самом деле — никого не боится и делает что хочет. Преподаватели ставят ему зачеты автоматом. Студенты обходят стороной. Девушки вешаются на шею, но он ни на кого не смотрит.
Мне было все равно.
Я хотела одного: чтобы он забыл мое лицо.
В среду вечером я мыла посуду в кофейне. Работать приходилось тайком — бюджетникам нельзя подрабатывать, могут лишить стипендии. Но у меня не было выбора. Отец перестал платить алименты три года назад, когда сел во второй раз. Мать уехала на север, присылала открытки на Новый год и пять тысяч рублей раз в полгода.
Я выживала сама.
В кофейне было тепло, пахло зернами и корицей. Я мыла чашку, смотрела в окно на мокрый снег и думала, что через неделю стипендия и можно купить новые джинсы.
Дверь открылась.
— Привет, — сказал парень. — Мне американо, двойной.
Я подняла голову.
Высокий. Темные волосы. Скулы острые, как лезвия.
Синие глаза.
Чашка выскользнула из рук, грохнулась в раковину, не разбилась.
— Ты, — сказала я.
— Я, — сказал Злат. — Американо, двойной. И не смотри на меня как на приведение.
Он сел за столик у окна.
Я сделала кофе. Руки тряслись.
— Сахар? — спросила.
— Нет.
Я поставила чашку на стол. Он не смотрел на меня. Смотрел в окно, на мокрый снег, на проезжающие машины.
— Сядь, — сказал он.
Я села напротив.
— Ты здесь работаешь?
— Да.
— Долго?
— Полгода.
— Наличка или карта?
— ...Наличка.
Он кивнул. Отпил кофе. Поморщился — слишком горячо.
— У тебя есть ко мне вопросы, — сказал он. Не спросил. Утвердил.
— Нет.
— Врешь.
— Нет.
— Хочешь спросить, зачем я тебя нашел.
Я молчала.
— Хочешь спросить, буду ли я тебя убивать.
— Не буду.
— Почему?
— Потому что если бы ты хотел меня убить, ты бы не пил сейчас кофе.
Он усмехнулся. Первый раз — не страшно, а... нормально. По-человечески.
— Соображаешь, — сказал он. — Это хорошо.
Допил кофе залпом, встал.
— Не работай здесь больше, — сказал он. — Найдешь другое место.
— Почему?
— Потому что это мое место. Я здесь часто бываю. И если я буду тебя видеть, я буду вспоминать, что ты должна была исчезнуть.
Он положил на стол купюру. Тысяча рублей. Чашка стоила двести.
— Сдачи не надо, — сказал он. — Исчезни.
Он ушел.
Я смотрела на деньги. На остывающий кофе. На мокрые следы на полу.
Я не исчезла.
Через неделю меня вызвали к директору.
Кабинет директора находился на третьем этаже, пах кожей и дорогим табаком. Секретарша — высокая блондинка с идеальным маникюром — мазнула взглядом по моим джинсам и кивнула на дверь.
— Заходи.
Директор Полянский был маленьким, круглым, похожим на хомяка. Он нервно теребил галстук и старался не смотреть мне в глаза.
— Златослава Владимировна, — сказал он. — У меня к вам предложение.
Я молчала.
— Академия заинтересована в поддержке талантливых студентов. Мы решили увеличить вашу стипендию. В три раза.
Я моргнула.
— ...За что?
— За успехи в учебе.
— У меня средний балл 4,7. У Смирновой — 4,9. И у нее нет стипендии.
Полянский закашлялся.
— Это решение попечительского совета.
— Кто именно из попечительского совета это предложил?
Тишина.
Я знала ответ.
— И еще, — сказал Полянский, пряча глаза. — Вам выделена отдельная комната в общежитии. С улучшенными условиями.
— Моя комната меня устраивает.
— Это уже решено.
Я встала.
— Спасибо, — сказала я. — Я подумаю.
— Думать не надо, — раздраженно бросил Полянский. — Берите, пока дают.
Я вышла в коридор.
Он стоял у окна. Ждал.
— Ты, — сказала я.
— Я, — сказал Злат.
— Зачем?
— Чтобы тебя не трогали.
— Меня и так не трогали.
— Трогали. Толкали в столовой. Заливали кофе на учебники. Теряли твои вещи.
Я молчала. Откуда он знал?
— Теперь не будут, — сказал он. — Иди живи.
— Я не хочу отдельную комнату.
— Живи в старой.
— Я не хочу твоих денег.
— Это не мои деньги. Это деньги академии.
— Которые дал твой отец.
— Какая разница, чьи они, если они у тебя есть?
Я смотрела на него. Он смотрел в окно.
— Ты пытаешься откупиться, — сказала я. — За ту ночь. За то, что я видела.
— Нет.
— А за что?
Он повернулся. Посмотрел мне в глаза. Вблизи они были еще более синие. Холодные. И очень усталые.
— Я не знаю, — сказал он. — Просто захотел.
Он ушел.
Я стояла в пустом коридоре и чувствовала, как внутри что-то переворачивается.
Это была не благодарность.
Это было начало чего-то, чего я боялась больше, чем его кулаков.
В тот вечер я не пошла в кофейню.
Сидела в старой комнате, смотрела в стену и пыталась понять: почему он?
Почему такой, как он — сын бандита, хозяин академии, человек, которому ничего не стоит сломать другому челюсть, — тратит на меня время?
Я не красивая. Не богатая. Не из его круга.
Я — никто.
В дверь постучали.
— Открыто, — сказала я.
На пороге стоял парень. Не Злат. Другой. Высокий, светловолосый, с лицом, которое ничего не выражает.
— Воронов, — сказал он. — Арсений.
— Я знаю, кто ты.
— Злой просил передать.
Он протянул конверт. Я взяла.
— Что это?
— Ключи. От новой комнаты. И билеты.
— Куда?
— Никуда. Просто билеты. На случай, если захочешь уехать.
Я смотрела на конверт. Тяжелый. Внутри не только ключи.
— Скажи ему, — сказала я. — Что я не уеду.
Воронов кивнул. Не удивился. Будто знал.
— Скажу, — сказал он. — Но ты подумай. Он не умеет быть... нормальным.
— А ты умеешь?
— Я не про себя. Я про него. Он сломает тебя. Не специально. Просто по привычке.
Я сжала конверт.
— Пусть, — сказала я. — Я крепкая.
Воронов ушел.
Я открыла конверт. Ключи — маленькие, блестящие. Билеты — на поезд, в никуда, дата открытая.
И красная лента.
Та самая, которой в моем сне меня перевязывали, когда я была ребенком?
Нет.
Другая.
Новая.
Я положила ленту в ящик стола. Закрыла.
И заплакала.
Первый раз за три года.
продолжение следует...