– Ну что, документы на квартиру где лежат? Я риелтора уже на вторник вызвал, пусть посмотрит, оценит, чтобы мы с тобой время не теряли, – заявил он, даже не снимая ботинок, и прошел прямиком на кухню, по-хозяйски оглядывая стены, с которых местами отходили старые обои. – Господи, ну и запах тут у вас. Как в больнице. Проветрить не пробовала?
Елена стояла в коридоре, прижимая к груди полотенце, и смотрела на брата. Олег выглядел цветущим: загорелое лицо, новая кожаная куртка, от которой пахло дорогим парфюмом, уверенные движения человека, привыкшего получать свое. Он не был здесь полгода. Точнее, он не был здесь последние шесть месяцев, пока мама медленно угасала в своей комнате, превращаясь из властной женщины в беспомощного ребенка.
– Здравствуй, Олег, – тихо произнесла Лена, проходя следом за ним. – Чай будешь? Или ты сразу к делу?
– К делу, Ленка, к делу, – он выдвинул стул, брезгливо смахнул с сиденья невидимую пылинку и сел, закинув ногу на ногу. – Мне сейчас не до чаепитий. У меня отпуск через неделю горит, надо вопрос с наследством закрыть, чтобы я спокойно улетел. Ты же понимаешь, квартиру делить придется. Я, конечно, не зверь, выгонять тебя на улицу завтра не стану, но продавать надо быстрее. Рынок сейчас нестабильный, цены скачут.
Елена включила чайник, просто чтобы занять руки. Ей хотелось, чтобы шум закипающей воды заглушил этот уверенный, наглый голос. Внутри поднималась горячая, душная волна обиды, которую она копила последние три года.
Три года. Ровно столько прошло с того дня, как маму разбил инсульт. Лена тогда работала старшим бухгалтером, у нее были планы, была личная жизнь, были мечты съездить на Байкал. Все оборвалось в один день. Маму выписали из больницы лежачей, с перекошенным лицом и невнятной речью. Врачи качали головами: «Нужен постоянный уход».
Олег тогда приехал один раз. Постоял в дверях комнаты, поморщился, увидев памперсы и судно, и сказал:
– Лен, ну ты же баба, тебе сподручнее. А я мужик, я деньги зарабатываю. Я буду помогать, переводить там на лекарства. Но мыть и кормить – это не мое, уволь. Меня с души воротит.
И уехал. Первые два месяца он действительно переводил по пять тысяч рублей. Потом переводы стали реже, а потом и вовсе прекратились. «Кредит за машину взял», «Дочке брекеты ставим», «В бизнесе застой» – оправдания сыпались как из рога изобилия. А Лена осталась одна. Она ушла с хорошей работы, перевелась на полставки удаленно, чтобы быть рядом с матерью 24 часа в сутки.
– Ты меня слышишь вообще? – голос Олега вырвал ее из воспоминаний. – Я говорю, документы на квартиру где? Свидетельство о собственности, паспорт мамин старый, ну, все, что нотариусу нужно. Нам надо заявление подать до шести месяцев, но лучше сейчас, чтобы очередь забить.
– Слышу, – Лена поставила перед ним пустую чашку. Наливать чай передумала. – Только я не понимаю, Олег, с чего ты решил, что тебе здесь что-то причитается?
Брат удивленно вскинул брови, на его лице появилась снисходительная улыбка, как будто он разговаривал с несмышленым ребенком.
– В смысле «с чего»? Лен, ты переутомилась, что ли? Я сын. Ты дочь. Мы наследники первой очереди. По закону все делится пополам. То, что ты тут жила последние годы, ничего не меняет. Прописка прав собственности не дает, это любой юрист тебе скажет. Так что давай без драм. Продадим «трешку», деньги пополам. Тебе хватит на хорошую «однушку» в спальном районе, еще и на ремонт останется. А мне деньги нужны, я расширяться планирую.
Елена села напротив него. Она смотрела на его гладкие руки, на которых не было ни цыпок от постоянной стирки белья, ни следов от тяжести перетаскивания лежачего больного.
– Пополам, значит? – переспросила она. – А когда маме нужны были лекарства от пролежней, дорогущие мази, ты сказал, что у тебя «финансовая яма». Когда нужно было менять специальный матрас, потому что старый прохудился, ты трубку не брал неделю. А когда я звонила тебе в три ночи, потому что у нее давление двести и я не знала, что делать, ты меня в черный список внес, чтобы выспаться перед совещанием. Это мы тоже пополам поделим?
Олег недовольно цокнул языком.
– Ой, ну началось. Я знал, что ты будешь на жалость давить. Лен, это жизнь. Да, у меня не было времени сидеть у ее кровати. Я работал! Я семью обеспечивал! А у тебя детей нет, мужа нет, тебе все равно заняться нечем было. Ты свой долг дочерний выполняла, молодец. Я тебе спасибо говорю. Но имущественные вопросы тут при чем? Закон есть закон. Совесть к делу не пришьешь.
– Совесть, говоришь… – Лена горько усмехнулась. – А знаешь, как она меня звала по ночам? Она тебя звала. «Олеженька, сынок, где ты?». Она первые полгода каждый день спрашивала, почему ты не приходишь. Я врала ей. Говорила, что ты в командировке, что ты заболел, что ты очень занят важными делами. А потом она перестала спрашивать. Просто смотрела в стену и плакала. Ты хоть представляешь, каково это – видеть, как родной человек угасает от тоски по тому, кому на него наплевать?
Олег резко встал, стул с грохотом отъехал назад.
– Так, хватит! Я не на исповедь пришел. Хватит из себя святую мученицу строить. Ты тут жила на мамину пенсию, за квартиру не платила, продукты не покупала. Так что мы еще посчитаем, кто кому должен. Может, ты эти деньги, что я присылал, на себя тратила? Отчеты-то ты мне не скидывала!
Елену словно ударили по лицу. Воздух застрял в горле. Он смеет… он смеет обвинять ее в растрате тех жалких копеек, которых не хватало даже на памперсы?
– Я жила на пенсию? – прошептала она, поднимаясь. – Я продала все свое золото. Я продала шубу. Я влезла в долги, чтобы нанять массажиста, потому что сама уже спину сорвала ее переворачивать. Ты хоть раз спросил, на что мы живем? Ты хоть раз спросил, что я ем?
– Это был твой выбор! – рявкнул Олег. – Могла бы сдать ее в интернат, если так тяжело было. Я предлагал! Помнишь? Я говорил – давай найдем пансионат. Нет, ты же гордая! «Мама дома должна быть». Ну вот и получила. А теперь квартиру хочешь отжать под шумок? Не выйдет, сестренка. Я свои права знаю.
Он прошелся по кухне, нервно потирая шею.
– Короче так. Или мы договариваемся по-хорошему, продаем и делим пятьдесят на пятьдесят, или я иду в суд. Будем делить все, вплоть до ложек. И я еще потребую компенсацию за пользование моей долей имущества после вступления в наследство. Ты меня знаешь, я своего не упущу.
Елена смотрела на брата и вдруг поняла, что перед ней абсолютно чужой человек. В нем не осталось ничего от того мальчишки, с которым они когда-то играли во дворе, с которым делили конфеты. Перед ней стоял расчетливый, циничный делец, для которого мать была лишь препятствием на пути к квадратным метрам, а сестра – досадной помехой.
Страх ушел. Осталась только холодная, звенящая ясность.
– Суд? – спокойно переспросила Лена. – Ну что ж, иди в суд. Только боюсь, Олег, делить тебе здесь нечего.
– В смысле нечего? – он замер. – Ты что несешь? Квартира приватизирована на маму. Отца давно нет. Мы единственные наследники. Не пудри мне мозги.
Елена вышла в комнату. В той самой комнате, где еще недавно стояла специальная медицинская кровать, теперь было пусто и чисто. Она подошла к серванту, достала плотную папку с документами и вернулась на кухню.
– Вот, ознакомься, – она положила перед ним лист бумаги с гербовой печатью.
Олег схватил документ, пробежал глазами по тексту. Его лицо начало медленно меняться. Сначала недоумение, потом гнев, потом ярость.
– Это что такое? – прошипел он. – Завещание? «Все имущество, принадлежащее мне ко дню… завещаю дочери Елене…»? Какого черта?!
Он швырнул лист на стол.
– Это подделка! Она не могла! Она же… она же не в себе была последние годы! Ты ее заставила! Ты воспользовалась ее состоянием! Я это оспорю! Я докажу, что она была невменяемая! Ты специально меня не пускала, чтобы обработать ее!
– Посмотри на дату, Олег, – ледяным тоном произнесла Елена.
Он снова схватил лист.
– Два года назад… Ну и что? Она уже тогда болела!
– Болела, – кивнула Лена. – Телом. Но не головой. К тому же, зная твою хватку и любовь к деньгам, мы подстраховались. В тот день, когда нотариус приходил домой оформлять завещание, здесь присутствовал врач-психиатр. Он провел освидетельствование. Есть официальное заключение, что мама находилась в здравом уме, твердой памяти и полностью отдавала отчет своим действиям. И еще велась видеосъемка процедуры. Нотариус настоял, сказал, что такие родственнички, как ты, часто объявляются.
Олег побелел. Он читал документ снова и снова, пытаясь найти лазейку, зацепку, ошибку. Но бумага была составлена безупречно.
– Ты… ты все это спланировала, – прохрипел он, глядя на сестру с ненавистью. – Ты специально играла в хорошую дочку, чтобы все забрать. Меркантильная тварь.
– Спланировала? – Лена грустно улыбнулась. – Нет, братик. Это мама спланировала. Знаешь, когда она решила это написать? После того твоего единственного визита. Когда ты сказал, что тебя воротит от запаха в ее комнате. Она тогда проплакала всю ночь, а утром попросила меня вызвать нотариуса. Она сказала: «Ленка одна со мной мучается, Ленке и стены эти останутся. А Олег… у Олега и так все есть, кроме совести».
– Врешь! – крикнул он. – Мать меня любила! Я первенец! Она всегда мне лучший кусок отдавала!
– Любила, – согласилась Лена. – Очень любила. До последнего вздоха любила. Но она была справедливой женщиной. Она видела, кто подает ей воду, а кто ждет, когда освободится жилплощадь. Ты же даже не позвонил, когда все случилось. Я тебе сообщение написала, а ты ответил смайликом со сложенными ладонями. И все. Ты даже на прощание не приехал, сослался на важное совещание. А теперь пришел делить?
Олег молчал. Он понимал, что проиграл. Справка от психиатра, видеозапись, нотариально заверенное завещание – в суде у него не было шансов. Он мог бы попробовать доказать, что имеет право на обязательную долю, но он был трудоспособным, здоровым мужчиной, не пенсионером и не инвалидом. Закон был не на его стороне.
– Ладно, – он зло прищурился. – Подавись ты этой квартирой. Живи в этом склепе. Только знай, сестры у меня больше нет. Забудь мой номер. И помощи от меня не жди, когда сама сляжешь.
Он резко развернулся и пошел к выходу. В прихожей он с силой пнул тумбочку, надевая ботинки.
– И не надейся, что я на могилу к ней приду, – бросил он напоследок. – Раз она так со мной поступила, значит, не мать она мне была.
Дверь захлопнулась так, что задрожали стекла в серванте.
Елена осталась одна в тишине. Она подошла к окну и смотрела, как брат вышел из подъезда, сел в свой дорогой джип и резко рванул с места, оставив за собой клуб выхлопных газов.
Ей должно было быть больно от его слов, но боли не было. Было огромное, всеобъемлющее облегчение. Словно нарыв, который зрел годами, наконец-то вскрылся и очистился.
Она вернулась на кухню. Чай уже совсем остыл. Она вылила его в раковину и налила свежий. Потом достала из шкафчика пачку печенья – любимого, маминого, «Юбилейного».
Теперь никто не будет требовать продать ее дом. Никто не будет упрекать ее куском хлеба. Да, будет непросто. Нужно искать новую работу, делать ремонт, чтобы избавиться от тяжелых воспоминаний и запаха лекарств. Но это были приятные хлопоты. Это была жизнь.
Елена села за стол, сделала глоток горячего чая и впервые за долгое время почувствовала, что дышит полной грудью. Квартира казалась большой и светлой. Солнечный луч пробился сквозь занавески и упал на папку с документами.
Она вспомнила мамину руку, сухую и теплую, которая сжала ее ладонь после подписания завещания. Мама тогда уже плохо говорила, но в глазах ее была ясность. Она подмигнула Лене здоровым глазом и прошептала: «Не бойся. Все будет правильно».
И все действительно стало правильно. Каждому воздалось по делам его.
Елена допила чай, вымыла чашку и пошла открывать окна. Ей хотелось впустить в дом свежий весенний ветер. Впереди была целая жизнь, и теперь эта жизнь принадлежала только ей.
Пожалуйста, не забудьте подписаться на блог, поставить лайк этой истории и поделиться своим мнением в комментариях.