– Мам, это всего восемьсот рублей, чего ты кричишь?
Артём стоял в дверях кухни, чёлка в глаза, руки в карманах. Пятнадцать лет, метр семьдесят, и голос уже ломается. А в глазах — ноль. Ни стыда, ни страха.
Я держала телефон. На экране — СМС от банка: «Списание 799 руб. MobileGame Store». Я не покупала ничего ни в каком «MobileGame Store». И не собиралась.
Шесть лет я одна. С тех пор как Олег ушёл, оставив мне квартиру с текущим краном и сына с молочными зубами. Алименты — восемь тысяч, когда приходят. Приходят через раз. Я работаю медсестрой в поликлинике, зарплата — сорок две тысячи. На эти деньги мы живём вдвоём. Каждый рубль я знаю по имени.
– Откуда списание, Артём?
– Я случайно нажал. В игре выскочило окошко, я думал «отмена», а оказалось «купить».
Случайно. Восемьсот рублей — это четыре моих обеда в больничной столовой. Четыре дня я буду есть из дома, чтобы закрыть эту дыру.
– Ладно, — сказала я. — Случайно. Бывает.
Я сменила пин-код на карте. Новый — день рождения моей мамы, Артём не знает. Удалила привязку карты из его телефона. Поставила таймер на компьютер — два часа в день.
Компьютер. Восемьдесят семь тысяч. Игровой, мощный, с большим монитором. Я купила его полтора года назад в рассрочку — по четыре тысячи восемьсот в месяц. Артём сказал, что ему нужно для учёбы. Для учёбы! Презентации, рефераты, программирование. Я поверила. Рассрочку оформила на себя. Восемнадцать месяцев выплат, последний платёж ушёл два месяца назад. Полтора года без кофе, без колготок без дырок, без стрижки в парикмахерской.
А он играет. Шесть часов в день. Иногда восемь. Из хорошиста за год скатился в двоечники. Учительница по математике звонит каждый вторник — я уже узнаю её голос.
Но восемьсот рублей — ладно. Ошибка. Я поверила.
Через неделю в поликлинике заныла спина. Не просто заныла — обожгло от поясницы до колена, будто провели раскалённым прутом. Я еле достояла смену. Хирург посмотрел снимок: грыжа, третий поясничный. Направление в санаторий — лечебные ванны, массаж, вытяжка. Четырнадцать дней, двадцать восемь тысяч.
Двадцать восемь тысяч. Это почти моя зарплата за вычетом коммуналки. Я сложила направление в сумку и не стала думать. Нечем платить — значит, не сейчас. Потерплю.
Таймер на компьютере Артём обошёл за три дня — нашёл инструкцию в интернете.
В ноябре я проверила выписку по карте. Не потому что подозревала — просто хотела понять, куда делись деньги. К двадцатому числу на счету оставалось шестьсот рублей. А зарплата пришла пятнадцатого.
Пять дней. Пять тысяч рублей — куда? Коммуналка заплачена, продукты куплены, проезд — по карте.
Я открыла полную выписку за месяц. И села.
Двенадцать списаний. По двести, триста, пятьсот рублей. «MobileGame Store». «DonatePlay». «SkinMarket». Двенадцать списаний за месяц. Общая сумма — четыре тысячи семьсот.
Четыре тысячи семьсот. Это мой платёж за рассрочку, который я только что закрыла. Та же сумма — ушла на какие-то скины, донаты, виртуальную ерунду.
Я ждала Артёма с тренировки. Он пришёл в пять. Сбросил кроссовки, прошёл мимо кухни.
– Артём, сядь.
Он сел. Телефон положил экраном вниз.
– Объясни мне эти списания.
Я показала экран. Двенадцать строк. Он смотрел секунду. Потом сглотнул — я увидела, как дёрнулся кадык.
– Мам, это не я.
– Моя карта привязана только к моему телефону. Я её отвязала от твоего месяц назад.
Пауза.
– Мам, ну я подсмотрел номер карты. Они же на сайте сохраняются. Один раз ввёл — и всё.
Подсмотрел. Не «случайно нажал». Не «выскочило окошко». Подсмотрел номер карты. Запомнил шестнадцать цифр, срок, три цифры на обороте. Это не ошибка. Это план.
– Двенадцать раз за месяц. По двести, триста, пятьсот. Почему маленькими суммами?
Он молчал.
– Потому что ты знал, что на крупную я обращу внимание. А мелкие — пропущу.
Он смотрел в стол.
– Артём, ты украл у меня. Ты понимаешь это?
– Мам, ну какое «украл»? Ты же мать.
«Ты же мать». Значит, у матери воровать — не воровство. У матери — можно. Она же мать.
Я отключила карту от всех сервисов. Перевыпустила — новый номер, новый CVV. Установила лимит на интернет-покупки — ноль рублей без подтверждения по СМС. Пароль на СМС — поменяла.
– Артём, если это повторится — будут последствия.
– Какие последствия? Я же ребёнок!
Ребёнок. Пятнадцать лет, метр семьдесят, ломаный бас — и «ребёнок». Удобно.
Вечером я посчитала. Август — восемьсот. Сентябрь — три тысячи двести. Октябрь — четыре тысячи семьсот. Три месяца. Восемь тысяч семьсот. Мои, заработанные, стоя на ногах по двенадцать часов.
Я позвонила маме.
– Мам, Артём тратит деньги с моей карты на игры.
– Нинуля, ну все дети играют. Не делай из мухи слона.
Я не стала спорить. Ночью спина заныла так, что я не могла повернуться на бок. Направление в санаторий лежало в ящике тумбочки. Я достала его, посмотрела на дату — действительно ещё три месяца. Потом убрала обратно.
Артём обещал: «Больше никогда».
Он врал.
В декабре я полезла в приложение банка проверить баланс перед походом в магазин. На карте должно было быть одиннадцать тысяч — остаток после коммуналки. Было три тысячи двести.
Семь тысяч восемьсот. Исчезли.
Я открыла выписку. Уже привычным движением — палец вниз, вниз, вниз. Строки. «DonatePlay» — пятьсот. «SkinMarket» — триста. «GameGold» — тысяча двести. Шестнадцать списаний за декабрь.
Шестнадцать.
Я пролистала назад. Ноябрь — ещё четырнадцать списаний. Восемь тысяч четыреста.
Общая сумма за четыре месяца — с августа по декабрь. Я считала на калькуляторе, записывая в столбик.
Тридцать четыре тысячи.
Тридцать четыре тысячи рублей.
Это больше, чем стоит путёвка в санаторий, которую я не могу себе позволить. Это почти моя зарплата. Это четыре месяца обедов, это зимняя куртка, которую я не купила, потому что «пока походит старая». Это моя грыжа, которая ноет каждый вечер, потому что на лечение нет денег.
Я сидела на кухне. Руки лежали на столе ладонями вниз. Вены на запястьях проступали синим. Я смотрела на них и думала: эти руки ставят капельницы, меряют давление, переворачивают лежачих. Двенадцать часов. Пять дней в неделю. За сорок две тысячи.
А мой сын потратил тридцать четыре из них на виртуальные картинки.
Но как? Я же заблокировала карту. Перевыпустила. Новый номер.
И тут дошло.
Мама. Моя мама. Валентина Петровна. Она даёт Артёму деньги «на обеды» — переводит на его детскую карту. А он привязал её карту к игровому аккаунту.
Я набрала маму.
– Мам, проверь свою выписку. За ноябрь и декабрь.
Пауза. Шуршание. Мама плохо разбирается в телефоне — я ждала минут пять.
– Нинуля, тут какие-то «ГеймГолд» и «Скин-что-то». Три тысячи шестьсот. Это что?
Три тысячи шестьсот. С бабушкиной пенсии. С карты, которую она дала внуку «на обеды в школе».
Я положила трубку. Вызвала Артёма.
Он пришёл. Чёлка в глаза, руки в карманах. Как всегда.
– Сядь.
Сел.
– Тридцать четыре тысячи с моей карты. Три тысячи шестьсот — с бабушкиной. Итого — тридцать семь тысяч шестьсот рублей за четыре месяца. На донаты.
Тишина.
– Ты привязал бабушкину карту к аккаунту. После того как я заблокировала свою. Правильно?
Он молчал. Чёлка закрывала глаза, но я видела — побледнел.
– Артём, ответь мне.
– Ну да. Но бабушка сама дала карту!
– На обеды! Не на скины!
– Мам, я верну. Честное слово.
Вернёт. Пятнадцать лет, ни рубля дохода, ни одной подработки. Чем вернёт — виртуальными мечами?
Я стояла у плиты. Спина горела — от поясницы до колена, та самая полоса. Я схватилась за край стола. Пальцы свело.
– Мам, ты чего? — он встал.
– Сядь!
Он сел. Глаза — большие. Испуганные. Наконец-то.
– Я покупала тебе этот компьютер полтора года. Четыре тысячи восемьсот каждый месяц. Восемнадцать месяцев. Без кофе, без стрижки, без новых туфель. Ты сказал — для учёбы. Ты учишься? У тебя двойки по трём предметам. Ты играешь по шесть часов. Ты воруешь с моей карты. С бабушкиной карты.
Мама позвонила через час. Голос был другой — тихий.
– Нинуля, я поговорила с Артёмом. Он плачет. Говорит, ты его не любишь.
Не любишь. Тридцать семь тысяч — и «не любишь».
– Мам, он украл у тебя три шестьсот. Ты это понимаешь?
Пауза.
– Ну, он же маленький ещё. Балуется.
Балуется. Тридцать семь тысяч шестьсот рублей — баловство.
Я поставила пароль на компьютер. Длинный, из цифр и букв. Артём сидел у себя, не выходил. Молчал.
Ночью я лежала на спине, потому что на бок — невозможно. Грыжа стреляла при каждом движении. Направление в санаторий лежало в тумбочке. Двадцать восемь тысяч.
Тридцать четыре тысячи — на донаты.
Двадцать восемь тысяч — на мою спину.
Я закрыла глаза. Но заснуть не получилось.
А через три дня Артём взломал пароль. Я не знаю как. Может, нашёл инструкцию. Может, подобрал. Я пришла с работы, а он сидел за компьютером, наушники на голове, экран мигает взрывами.
Он даже не услышал, как я вошла.
Я не кричала. Не ругалась. Молча прошла в свою комнату, села на кровать, и сидела так минут десять. Спина ныла. В голове было пусто и ясно — как бывает, когда решение уже принято, просто ты ещё не произнёс его вслух.
На следующий день я отпросилась с работы. Подала объявление на Авито: «Игровой компьютер, комплект, монитор 27 дюймов, клавиатура, мышь. Состояние отличное». Цена — сорок пять тысяч. Половина того, что я заплатила.
Позвонили через два часа. Парень, лет двадцать пять, приехал с наличными. Осмотрел, проверил, кивнул. Я отдала системный блок, монитор, клавиатуру, мышь, все провода. Он вынес в машину за два захода.
Артём был в школе.
Сорок пять тысяч. Я отсчитала двадцать восемь — ровно столько стоит путёвка. Позвонила в санаторий, забронировала. Две недели, с десятого января. Лечебные ванны, массаж, вытяжка позвоночника. Оставшиеся семнадцать тысяч положила на карту — запас.
Артём пришёл из школы в три.
Я была дома. Сидела на кухне, пила чай. На столе лежала распечатка выписки — все тридцать четыре тысячи, каждая строчка. И квитанция за путёвку.
Он пошёл в свою комнату. Я слышала, как он открыл дверь. Секунда тишины. Две. Три.
Потом — шаги. Быстрые, по коридору.
– Мам. Где компьютер?
– Я его продала.
Он стоял в дверях кухни. Рюкзак ещё на одном плече, куртка расстёгнута. Лицо — белое.
– Что?
– Продала. Сегодня утром. За сорок пять тысяч.
– Ты... ты не имела права!
– Компьютер оформлен на меня. Договор рассрочки — на моё имя. Я платила восемнадцать месяцев. Имела полное право.
Он сбросил рюкзак. Руки тряслись — я видела.
– Где деньги?
– Двадцать восемь тысяч — путёвка в санаторий. Для меня. На мою спину. Которую я сорвала, работая по двенадцать часов, чтобы ты мог играть в свои игры.
– Ты потратила мой компьютер на какой-то санаторий?!
– Ты потратил мои тридцать четыре тысячи на какие-то скины. Мы квиты.
– Это не одно и то же!
Я встала. Поясница стрельнула, но я выпрямилась. Посмотрела ему в глаза — для этого пришлось поднять голову, он уже выше меня на десять сантиметров.
– Артём. Ты украл. Четыре месяца, маленькими суммами, чтобы я не заметила. С моей карты. С бабушкиной карты. Ты знал, что делаешь. Ты обманывал каждый раз, когда я спрашивала. «Случайно нажал». «Больше никогда». Ты врал мне в лицо.
Он открыл рот. Закрыл.
– Я купила тебе этот компьютер для учёбы. Ты играл по шесть часов в день. У тебя двойки по трём предметам. Учительница звонит каждый вторник. Ты не учишься, не помогаешь, не работаешь. Ты воруешь у матери и бабушки.
– Мам, я...
– Я еду в санаторий десятого января. На две недели. Ты останешься с бабушкой. Когда я вернусь — поговорим. О подработке, об учёбе, обо всём. Но компьютера больше нет.
Он стоял. Губы дрожали — не от холода. Чёлка упала на лицо, и он не убрал её. Просто стоял.
– Ты худшая мать на свете, — сказал тихо.
И ушёл к себе. Дверь закрылась. Тихо, без хлопка.
Я осталась на кухне. На столе — квитанция за путёвку и выписка из банка. Тридцать четыре тысячи в одном столбике. Двадцать восемь — в другом.
Спина ныла. Но я улыбалась. Криво, одним уголком рта. Потому что чувствовала себя паршиво и правильно одновременно.
Вечером мама позвонила.
– Нинуля, Артём рыдает. Говорит, ты продала его компьютер.
– Да.
– Как ты могла? Это же его вещь!
– Это моя вещь, мам. Я за неё платила.
– Но зачем?! На что потратила?
– На санаторий. На лечение спины.
Пауза. Долгая.
– Ты продала вещь ребёнка, чтобы поехать отдыхать?!
– Лечиться, мам. Лечиться. У меня грыжа. Я полгода не могу нормально спать.
– Всё равно. Так нельзя. Ты мать.
«Ты мать». Опять. Мать — значит, терпи. Мать — значит, без санатория. Мать — значит, твоя спина подождёт, а его скины — нет.
Я не стала спорить.
Прошло две недели. Я вернулась из санатория.
Спина не болит. Впервые за восемь месяцев я сплю на боку. Поворачиваюсь без стона. Встаю утром, и первая мысль — не «где обезболивающее», а просто «утро».
Артём жил с бабушкой. Она кормила его борщами и блинами, водила в кино, купила новые кроссовки. Когда я забирала его — молчал. В машине смотрел в окно. Дома прошёл к себе, увидел пустой стол, где стоял монитор. Провёл рукой по столешнице. Пыли не было — я протёрла перед отъездом.
Молчит. Хлопает дверями. На вопросы отвечает «нормально» и «не знаю». Уроки делает — я проверяю. Двоек пока не было, но и пятёрок тоже.
Мама звонит каждый вечер. Говорит одно и то же: «Ты перегнула. Он ребёнок. Ты должна была поговорить, а не продавать».
Олег прислал голосовое на три минуты. Я дослушала до конца. Суть: «Ты калечишь ребёнка. Ты плохая мать. Я подумаю насчёт обращения в опеку». Опека. Мужчина, который платит восемь тысяч через раз, угрожает опекой.
Новый компьютер я покупать не собираюсь. Есть старый ноутбук — для учёбы хватит. Для игр — нет. И это меня устраивает.
Артём не извинился. Ни за деньги, ни за «худшая мать на свете». Может, потом. Может, через год. Может, никогда.
А у меня спина не болит. И на карте — семнадцать тысяч до зарплаты. Это больше, чем было за весь последний год.
Вчера вечером Артём вышел на кухню. Молча достал хлеб, молоко. Сделал себе бутерброд. Потом достал вторую тарелку, положил бутерброд, поставил передо мной. Ничего не сказал. Ушёл.
Я сидела и смотрела на этот бутерброд. Белый хлеб, масло, сыр. Криво нарезанный. И не знала — это начало чего-то? Или просто бутерброд?
Жестокая я мать? Или правильно сделала? Вы бы простили кражу тридцати четырёх тысяч — или тоже продали бы?